Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 51 страниц)

Цзинь и Сун

Сунский поэт Лу Ю, который призывал принять меры против детоубийства, родился в 1125 г., когда чжурчжэньские захватчики начали наступление на Северную Сун, и умер в 1210 г., когда монгольские захватчики начали низвержение чжурчжэней. По сравнению с другими неханьскими империями – киданьской Ляо, тангутской Ся и, наконец, монгольской Юань – чжурчжэньская Цзинь была сравнительно короткой: всего восемьдесят пять лет жизни поэта Лу (хотя в силу склонности историков растягивать династии во времени правление Цзинь обычно относят к 1115–1234). Но чжурчжэни повлияли на Северный Китай больше, чем любые другие пришельцы, кроме монголов. Их натиск был разрушительным и внезапным, и, вырвав из рук Сун сердце Чжунго, центральную Северную равнину, а затем проникнув на юг до Янцзы, они потрясли империю до основания. Кидани и тангуты угрожали суверенитету Сун – чжурчжэни угрожали ее выживанию.

Лу Ю сполна прочувствовал на себе это потрясение. Всю свою жизнь он выступал против позорной потери севера и во всеуслышание осуждал тех, кто склонялся к примирению с врагом, поэтому неудивительно, что его профессиональная карьера так и не сложилась. Стихотворение «Луна над горой на границе», написанное в 1150-х годах, говорит само за себя.

Пятнадцать лет назад вышел указ: нужно мириться с захватчиком;

Наши генералы больше не сражаются, они стоят без дела на границах.

Красные ворота [высших чиновников] безмолвны и неподвижны; внутри поют и танцуют;

Кони в стойлах жиреют и дохнут, луки лежат без тетивы…

О том, как ломали копья на центральной равнине, мы знаем лишь из старых преданий.

Но с каких пор вероломные варвары живут так долго, чтобы увидеть своих наследников?

Наши пленные, избежавшие смерти, молят об освобождении,

Сколько сейчас еще мест, где проливаются слезы?[562]562
  . Lu You. Border Mountain Moon // Watson, The Columbia Book of Chinese Poetry. P. 318.


[Закрыть]

В столетия унижений, пережитых по вине монголов и маньчжуров, эти настроения отозвались во многих сердцах и обеспечили Лу Ю славу одного из выдающихся патриотических поэтов Китая. Однако враги, эти вероломные варвары – чжурчжэни, кидани, тангуты или монголы, – со временем сами превратились в существенные элементы той этнической смеси, которая позднее поддерживала китайский патриотизм.

Этнические ярлыки помогают разобраться в многочисленных неханьских режимах, однако могут создать ошибочное представление об их составе. Основанные на конфедеративных договоренностях с другими кланами, неханьские режимы никогда не были представлены только одной народностью. Все они были смешанными, и чем громче становилась их слава, тем больше народов они к себе присоединяли. Тангутские кланы сражались на стороне киданей и против них, кидани сражались на стороне чжурчжэней и против них, китайцы вместе с ними обоими и против них обоих. Не важно, что определяло этническую принадлежность – образ жизни, личность вождя, язык или мифология, – на каждом следующем этапе завоевания это понятие становилось все более размытым. Как и их современники-викинги, степные и лесные народы, стремительно нахлынувшие с севера (только на лошадях, а не на длинных ладьях), селились и обживались, заключали браки, приспосабливались к существующему обществу и пополняли собой его население и государственные учреждения.

Киданьская Ляо и тангутское Ся представляли собой дуалистические государства: их правители были одновременно императорами и каганами, при этом делами степных подданных ведала одна ветвь администрации, а делами ханьских подданных – другая[563]563
  Ко времени основания своего государства тангуты уже имели длительную историю полуоседлого и оседлого существования, и лишь некоторые тангутские кланы были в полной мере кочевниками и даже далеко не все – скотоводами. Многие тангуты занимались солеварением – вполне оседлым промыслом; многие жили в городах, часто вперемешку с китайцами. Все это делало разделение управления ненужным – все подданные Тангутского государства управлялись одинаково.


[Закрыть]. Чжурчжэни пошли дальше. Захватив киданьскую империю Ляо и северную половину Сун, они заявили, что их империя Цзинь[564]564
  На чжурчжэньском языке империя называлась Амбань анчунь – Золотая империя, получившая свое имя от р. Анчунь (Золотая, ныне Аши), протекающей на севере современной провинции Хэйлунцзян, в родных местах царского рода Вонгьянь (кит. Ваньянь). Китайское наименование Цзинь является лишь переводом этого «золотого» наименования. Именно Да Цзинь (Великая Цзинь – именно так именовалась эта империя по-китайски; «Великой» именовалась и Ляо) можно считать первой империей в истории Китая, чье наименование (по крайней мере, в китайском варианте) не связано с географическими или удельными деталями в ранней биографии правящего рода, а выбрано за звучность и красоту.


[Закрыть] (не путать с Западной и Восточной Цзинь в III–IV веках) является преемницей Сун. Сохранив национальную военную структуру, Цзинь приняла все конфуцианские атрибуты администрации ханьского образца, стремясь получить широкое признание в качестве легитимной Поднебесной империи. Как викинги, которые, поселившись во Франции и переняв местную культуру, примерно тогда же возобновили завоевательные походы и стали известны как французские «норманны» (т. е. «северяне»), чжурчжэньская Цзинь тоже может служить примером так называемого этнического наслоения.

Происхождение чжурчжэней так же неясно, как происхождение тюрок или киданей. Но в отличие от протомонголоязычных киданей или квазитибетоязычных тангутов чжурчжэни (иногда чжурчид, жучжэнь, нюйжэнь и т. д.) говорили на языке тунгусской семьи, получившей название по имени народа тунгусов, проживающего сейчас (и, возможно, тогда) в Восточной Сибири. К VIII веку, когда чжурчжэни появились на страницах летописей, они обосновались вдоль рек Амур (Хэйлунцзян), Уссури (Усули) и Сунгари (Сунхуа) на далеком северо-востоке Маньчжурии. Они вели простую жизнь, охотились в лесах, ловили рыбу, разводили быков и лошадей, выращивали урожай там, где это было возможно, стойко сражались, много пили и встречали суровые зимы в одежде из войлока и меха. У них было много кланов, однако общий язык и обычай часто собираться для обсуждения и совместного принятия решений сообщали им стойкое общее самосознание. Поддерживая контакты с говорившими на китайском языке земледельцами киданьской Ляо и широко расселившимися тюркоязычными и монголоязычными кочевниками, они, возможно, чувствовали себя среди них чужими. Высокомерное отношение со стороны киданей подпитывало стремление чжурчжэней к независимости уже в XI веке. В начале XII века среди них появился энергичный вождь, стоявший во главе мощного клана, который разжег эти настроения, собрал несколько сотен сторонников и, выиграв ряд сражений, нашел достаточно последователей среди чжурчжэней и других племен, чтобы бросить вызов самой империи Ляо.

Его звали Агуда (пр. 1113–1123), и, как было с основоположником киданьской империи Абаоцзи или основателем тангутской империи Вэймин Юаньхао (или даже с монгольским Чингисханом), волна успеха с поразительной скоростью вынесла его на вершину империи. Став вождем чжурчжэней в 1113 г. после смерти своего брата, в следующем году Агуда столкнулся с пограничными силами Ляо. Убедительная победа оставила мало шансов (и еще меньше желания) для дружественного урегулирования конфликта. Агуда показал себя серьезным соперником, заявив об основании собственной империи Цзинь. В 1115 г., встав во главе армии, насчитывавшей, по современным оценкам, сто тысяч человек, он победил императора киданьской Ляо и разгромил армию, семикратно превосходящую числом его собственную. Киданьская империя осталась беззащитной, и Агуда двинулся на юг, из пустошей северной Маньчжурии в Ляонин. У киданьской империи Ляо было пять столиц, по одной на каждую сторону света и еще одна в центре. Восточная столица (в Ляонине) пала перед чжурчжэнями в 1116 г., северная (во Внутренней Монголии) – в 1120 г., центральная (в северном Хэбэе) – в 1122 г. Позднее в том же году чжурчжэни захватили южную столицу (теперешний Пекин).

Неясно, насколько повлияло на эти драматические события то, что на южной границе киданьской империи Ляо в это время бряцала мечами Сун. Цай Цзин и другие государственные деятели Сун, не оставлявшие надежды вернуть давно потерянный северо-восток, в 1115 г. задумались о союзе с чжурчжэнями против Ляо. Контакт завязали по морю, чтобы избежать передвижения по территории Ляо, и под предлогом покупки у чжурчжэней лошадей в 1117 г. начались официальные переговоры. Впрочем, они продвигались с трудом, то и дело спотыкаясь о вопросы сюзеренитета и протокола, а также постоянное изменение обстановки, вызванное скоростью продвижения чжурчжэней. Сун планировала захватить южную столицу Ляо (Пекин) и для этого выдвинула сильную армию под командованием опытного военачальника, евнуха Тун Гуаня. Но в 1121 г. Тун Гуань был отозван, чтобы подавить восстание в Чжэцзяне, а в следующем году армия киданьской Ляо разгромила его наголову. Поэтому в то время Пекин достался Агуде, пополнив его коллекцию захваченных столиц. Двор киданьской Ляо бежал на запад в Датун (север Шаньси), в одну из оставшихся столиц. Чжурчжэни и Сун еще какое-то время спорили об условиях союза, и в 1123 г. был заключен новый договор. Однако его нечеткие условия, как показало время, раздражали обе стороны, и отношения потенциальных союзников в конце концов превратились в войну.

В том же 1123 г. Агуда умер. Всего за десять лет он создал из ничего империю, покрывавшую всю территорию современного северо-восточного Китая. Он велел разработать чжурчжэньскую письменность, взяв за основу письменность киданей[565]565
  Существовало две киданьские письменности – иероглифическая (большая) и алфавитная (малая). Связь с ними чжурчжэньского письма неочевидна (кроме использования некоторого количества знаков большого письма).


[Закрыть], и использовать ее для династических и административных документов, хотя она не получила такого распространения, как письменность киданей и тангутов. Он создал чрезвычайно эффективную систему мобилизации и контроля подданных, объединив их в подразделения, во главе каждого из которых стояли его верные родичи, отвечавшие за поставку тысячи бойцов от каждого подразделения. Родичи, в свою очередь, ставили членов своих кланов во главе подразделений, состоявших из ста семей и обязанных поставлять сотню бойцов. Стандартизованная, но способная к неограниченному расширению, эта система мудро опиралась на племенную лояльность, обеспечивала подчинение покоренных народов и их мгновенную мобилизацию. В результате Агуда оставил после себя практически неодолимую боевую силу численностью около миллиона человек.

В соответствии с династической практикой Тан и Сун Агуда получил посмертный титул Тай-цзу, а наследовавший ему младший брат стал Тай-цзуном (пр. 1123–1235). Последний без лишних проволочек снова повел чжурчжэней в наступление. Перед тем как напасть на Сун, чжурчжэни в 1124 г. принудили Великое государство Белого и Высокого, то есть тангутское Ся, отвергнуть номинальную преданность Сун и признать себя «внешним вассалом» империи Цзинь. Оставшиеся силы киданьской Ляо были оттеснены в пустыню Гоби, а их последний император попал в плен. В 1125 г. чжурчжэньская Цзинь заняла место Ляо и рассеяла киданей, обеспечила нейтралитет Ся и собиралась взять Сун.

На этом этапе киданьская Ляо, хотя и потерпевшая основательное поражение, ни в коем случае не прекратила свое существование. Еще один век господства в других областях Азии ожидал стойкий киданьский народ. Хотя этот период нередко рассматривают как малозначительный несущественный постскриптум двухсотлетнего существования на территории Китая, вторая киданьская империя заслуживает большего. Она была, пожалуй, даже более обширной, чем первая. И, вскрыв беззащитность городов и народов, живущих вдали от степи, перед быстроходными армиями, овладевшими перемещениями на дальние расстояния, она послужила для многих ярким примером. Если предположить, что будущий Чингисхан изучал новейшую историю своего времени, достижения киданей в Центральной Азии, вероятно, могли вдохновить его даже больше, чем внезапный успех чжурчжэней в Китае.

Ко времени смерти Агуды в 1123 г. часть киданей уже перешла на сторону чжурчжэней. Другие бежали в Монголию и там объединились с монгольскими гарнизонами Ляо под командованием выжившего представителя правящей семьи. Елюй Даши объявил себя императором в 1131 г. и, повернувшись спиной к Монголии и чжурчжэням, повел своих людей далеко на запад. Они проследовали через северную Монголию, когда-то принадлежавшую кыргызам и другим тюркским народам. Достигнув озера Балхаш на территории современного Казахстана, император без империи остановился и начал заново строить в Центральной Азии утраченную киданьскую империю Ляо. Вскоре она заняла обширную территорию к северу от Амударьи и вобрала в себя все великие города Согдианы, Ферганы и Синьцзяна. Долгое время прожившие в Северном Китае, окруженные верными ханьскими сторонниками и свободно говорившие на китайском языке, киданьские правители новой империи способствовали распространению культурных и административных норм, принятых в предыдущий период существования империи на территории Китая. Пожалуй, их самих легко можно было принять за китайцев. Чтобы избежать путаницы, они назвали свою империю Западная Ляо, а народ – кара-китаями («черными киданями»). Это название европейские путешественники в XIII веке воспроизвели на своем языке, а затем распространили на весь Северный Китай. Как «Катай» оно появилось в записках Марко Поло[566]566
  Слова «Катай» и «Китай», веками использовавшиеся для обозначения севера Китая (или всей этой страны), по всей вероятности, происходят не от государства кара-китаев, крайне далекого от Северного Китая, а от киданьской империи Ляо и вошли в европейские языки, скорее всего, при посредничестве монгольского языка, в котором Китай и ныне именуется Хятад – «кидани». Другим распространенным топонимом для обозначения Северного Китая (особенно в арабских и персидских источниках) вплоть до XII–XIII веков было слово «Табгач» – эхо еще более давней империи Северная Вэй. Южный Китай прибывавшие по морю иноземцы чаще именовали Чин или Мачин (Махачин, Великая Чин) – по старому имени первой империи Цинь, воспринятой индусами и переданной ими персам и арабам. Иногда топонимом Чин именовали и север Китая: единство топонимики в средневековых трактатах было не слишком развито. Веками иноземные географы пребывали в уверенности, что Северный и Южный Китай – две совершенно разные страны, многие даже не верили, что они находятся рядом друг с другом.


[Закрыть]. Западная Ляо никогда не оставляла надежды вернуть себе прежнюю империю, но, двигаясь на восток, она столкнулась с Ся в Ганьсу и не смогла идти дальше. Великое государство Белого и Высокого, давно привыкшее к киданьской угрозе со стороны восхода солнца, вероятно, было несколько удивлено, обнаружив аналогичную угрозу со стороны заката. Но тангуты держались стойко. До конца XII века, по словам одного авторитетного ученого, «Западная Ляо [Кара-Китай], [тангутская] Ся, чжурчжэньская империя Цзинь и империя Южной Сун в [южном] Китае были четырьмя крупнейшими материковыми державами в Восточной Азии»[567]567
  . Mote. Imperial China. P. 206.


[Закрыть].

После того как чжурчжэни, неумолимо двигаясь на юг, пересекли Хуанхэ и в начале 1127 г. со второй попытки захватили сунскую столицу Кайфэн, Северная Сун внезапно стала Южной Сун. Великий сунский евнух и генерал Тун Гуань попал в опалу после первого нападения, министр-реформатор Цай Цзин, предвосхитивший современные методы самоисправления, исправился, совершив самоубийство. Опытные специалисты и войска покинули Сун в час нужды, стойкое сопротивление оказалось бесполезным. Когда Кайфэн пал, в плен попали два императора: ценитель искусств Хуэй-цзун и незначительный Цинь-цзун (пр. 1126–1127), в пользу которого Хуэй-цзун недавно отрекся. Их отправили в столицу чжурчжэней недалеко от Харбина в далекой Маньчжурии, где они оставались в заложниках. Хуэй-цзун получил там имение и позорный титул Хуньдэ, что означает «Запятнанная добродетель», а Цинь-цзун – титул Чунхунь, что означает «Дважды запятнанный». Чжурчжэни относились к ним достаточно разумно, но обоим пленным не суждено было снова увидеть родину.

Предупрежденный заранее, младший сын «Запятнанной добродетели» избежал захвата в Кайфэне и, сплотив вокруг себя силы сопротивления, был объявлен следующим императором Сун. Именно он получил посмертный титул Гао-цзун (пр. 1127–1162) – «предок-основатель» почитаемой империи Южная Сун (1127–1279). Первые годы его правления были неблагоприятными. Армии чжурчжэней наступали из Хубэя и Сычуани, гоня перед собой силы Сун. Несколько раз они даже пересекали Янцзы. В 1129 г. они штурмовали временную столицу Южной Сун в Ханчжоу, на побережье провинции Чжэцзян. На этот раз Гао-цзуну удалось ускользнуть благодаря сунскому флоту. Ни один император раньше не спасался бегством по морю, и хотя его быстро вернули на берег, это событие имело далекоидущие последствия. Береговая линия редко участвовала в китайских стратегических расчетах как граница, а море в космической теории не считали частью Поднебесной. Польза морей заключалась в рыбе, соли и прибывающей дани (или купцах с товарами). Но при Сун, и особенно Южной Сун, отношение изменилось. Военно-морские флотилии начали выходить из рек на морские просторы, торговые корабли пересекали открытое море. Монгольские амбиции за пределами Китая ускорили развитие морского флота, и при династии Мин в XV веке Китай на короткое время простер свою власть над волнами мира.

Однако все это не слишком утешало Гао-цзуна, основателя Южной Сун, поскольку со стороны чжурчжэньской Цзинь он по-прежнему терпел унижения и поражения. В 1130-х гг. Цзинь отказалась от киданьского прецедента правления наполовину степной, наполовину земледельческой империей и решительно сосредоточилась на господстве в центральных областях Китая. Империя Ся в Ганьсу, народ кара-китаев Западной Ляо, народы Монголии всегда были лишь далекими, случайными и однозначно номинальными вассалами Цзинь[568]568
  Что касается монгольских степей, то там Золотая империя вела себя совсем иначе, чем кидани, которые покрыли степь целой сетью крепостей, заселенных лояльными Ляо оседлыми колонистами. Эти крепости немало способствовали проникновению в степи буддизма и христианства, а также других достижений цивилизации. Чжурчжэни были не в состоянии поддерживать эту дорогостоящую оборонительную линию и вели в степях более традиционную политику, натравливая одних кочевников на других и стараясь не допускать чрезмерного усиления ни одного из племен. До поры до времени эта политика шла довольно успешно.


[Закрыть]. В летописях говорится о военном походе против мэн (раннее упоминание монголов), которых, однако, «не удалось покорить». Вместо этого в 1146 г. с главой мэн (вероятно, Хабул-ханом, прадедом Чингисхана) был подписан договор, фактически обозначавший подчиненное положение Монголии по отношению к Цзинь. Даже родина чжурчжэней в Маньчжурии потеряла престижный статус после великой миграции чжурчэньских кланов на юг, в Хэбэй, Хэнань и Шаньси. Переселение завершилось в 1151 г., северная столица близ Харбина в Маньчжурии была заброшена в пользу южной столицы (будущий Пекин, и чжурчжэньская Цзинь стала первой империей, правившей Чжунго из этого города). Чжурчжэни явно собирались остаться надолго. Они создали не соседнюю пограничную империю, а практически настоящее Срединное царство, сердцем которого была долина Хуанхэ.

Однако масштабы завоеваний Цзинь и соотношение сил (два-четыре миллиона чжурчжэней на тридцать-шестьдесят миллионов северного ханьского населения) были таковы, что Цзинь еще десять лет пыталась решить задачу поддержания мира на границе с помощью искусственно созданного буферного государства. Так к югу от реки Хуанхэ возникло еще одно Чу, затем еще одно чуть дольше просуществовавшее Ци (1130–1137). Только новый договор с Южной Сун, заключенный в 1142 г., положил конец экспериментам в области непрямого правления. Цзинь следовало обезопасить свою южную границу. У чжурчжэньских армий на юге не все шло благополучно. Как многие до них, они нашли там изматывающий малярийный климат и непригодную для верховой езды местность. Кроме того, сунский флот сделал опасными переправы через реки. В целом Цзинь решила, что лучше оставить Сун все, что не удалось сразу покорить. Вдоль реки Хуайхэ примерно в 150 километрах к северу от Янцзы была проведена взаимно согласованная граница. Сун должна была выплачивать Цзинь ежегодную дань, примерно равную той, которую Северная Сун платила киданьской Ляо.

Однако сумма была не так важна, как признание Сун того факта, что это действительно дань. На этот раз императорскую скромность не пощадили обычными эвфемизмами. В подтверждавшей договор клятве Сун пришлось называть свою империю «наше незначительное государство», а Цзинь – «ваше превосходное государство». За все эти унизительные уступки Сун получила взамен лишь обещание о ненападении и тело недавно скончавшегося Хуэй-цзуна, «Запятнанной добродетели», отца основателя Южной Сун. Сун стала вассалом Цзинь, и их император «вероятно, считал договор, который вынужден был заключить, нижней точкой своей карьеры». Он даже не получил родственного статуса как «младший брат», «сын» или «племянник» императора Цзинь – вместо этого он должен был называть себя «слуга Гоу». Гоу было личным именем Гао-цзуна, и это было вдвойне унизительно, поскольку личные имена императоров считались табу. «Вероятно, [это] окончательно исчерпало его запасы самоотречения»[569]569
  . Herbert Franke. The Chin Dynasty // CHC. Vol. 6. P. 234.


[Закрыть].

Мир длился почти двадцать лет; именно против этого «указа» Лу Ю, выражавший настроения сунских реваншистов, так горячо возражал в стихотворении «Луна над горой на границе». Между тем «вероломные варвары», то есть чжурчжэньская Цзинь, действительно «увидели своих наследников», хотя вряд ли увиденное их сильно обрадовало. Чтобы организовать новую империю, Цзинь требовалось не просто приспособиться к ханьским нормам, но и покончить с собственным племенным наследием. Прежние политические традиции, такие как периодические советы вождей чжурчжэней, уже были отменены как несовместимые с достоинством императора. Затем в пику чжурчжэньскому шовинизму ханьских подданных освободили от обязанности носить чжурчжэньскую прическу. Это было не династическое новшество, наподобие тонзуры Ся, а стандартный знак подчинения[570]570
  Здесь усматривается желание изменить природу подданных путем изменения их внешнего вида. Китаец, выглядящий как чжурчжэнь, почитался почти чжурчжэнем – а значит, верным и лояльным подданным.


[Закрыть]; прическа подразумевала бритье передней части головы, и в XVII веке этот стиль с прибавкой к нему косы был снова принят поздними чжурчжэнями, которые называли себя маньчжурами. Следующий шаг к порядку в империи серьезно ограничил независимость чжурчжэньской придворной знати и вождей кланов в провинциях. Теперь их полномочия ограничивались набором рекрутов для военной службы.

Бюрократия ханьского образца, частично набранная через экзамены и полностью зависимая от императора, взяла на себя административные обязанности. Были пересмотрены налоговые ведомости, проведена перепись, поощрены ученые, розданы степени и возвышен буддизм, хотя его продолжали строго контролировать. Литература процветала; большую популярность приобрели новые литературные жанры, в том числе музыкальные драмы. Придворные ритуалы и этикет императорского Китая переняли почти без изменений, отказавшись лишь от ограничений конфуцианской морали и протестов министров. Власть императора была поистине абсолютной, а племенные обычаи скорого суда и расправы самым неоспоримым образом подкрепляли беспрепятственное осуществление этой власти.

За всеми этими изменениями стояли два императора-тирана: пьяница Си-цзун (пр. 1135–1149), и его двоюродный брат и убийца, развратный принц Хайлин. (Такой деспот, как он, даже не мог рассчитывать на посмертный титул, однако правил он довольно долго, с 1149 по 1161 г.). Если Си-цзун изображен в хрониках как никчемный прожигатель жизни, то Хайлин как кровожадное чудовище. «В галерее злодеев китайской истории Хайлин-ван занимает почетное место, – саркастически замечает Герберт Франке в «Кембриджской истории Китая». – Он даже стал антигероем в популярной порнографии, где его подвиги расписаны с особенной живостью»[571]571
  Ibid. P. 239.


[Закрыть]. Оба императора безжалостно расправлялись с врагами, казнили потенциальных соперников и, вопреки обычаям, подвергали насилию их женщин. Они были жестокими и опасными самодержцами. Однако в основном их жертвами становились не ханьцы, а вожди чжурчжэней. Оба говорили на китайском языке и получили воспитание в традициях конфуцианской классики. Хайлин, по общему мнению, писал изящные стихи. Он обладал немалым умом, и, вселяя в подданных страх, руководствовался своеобразным убеждением, будто террор является неотъемлемой частью авторитарной традиции правления ханьских императоров.

Обладая территорией и престижем, о которых все предыдущие завоеватели могли только мечтать, Цзинь, вероятно, чувствовала себя окончательно удовлетворенной после договора 1142 г. То же можно сказать о Сун, которая, несмотря на жалобы Лу Ю, не только выжила, но и сохранила контроль над самым производительным, по тогдашним меркам, районом Китая. Торговля между двумя империями возродилась, дипломатические тонкости неукоснительно соблюдались. Однако в 1161 г. принц Хайлин, возможно для того, чтобы положить конец своей чрезвычайной непопулярности, предпринял масштабное новое вторжение на территорию Сун. Сун нанесла ответный удар в 1206–1208 гг. Ни то ни другое наступление не достигло своих целей и существенно не изменило политическую географию; скорее они даже привели к обратным результатам.

Нападение Цзинь в 1161 г. быстро отразили. Не пользовавшаяся популярностью, эта политика, однако, привела к убийству чудовищного принца Хайлина, после чего на престол взошла его полная противоположность. Двоюродный брат Хайлина Ши-цзун (пр. 1161–1189) восстановил доброе имя династии чжурчжэней и заслужил высокую оценку официальных историков благодаря своей умеренности и здравому смыслу. Восстания среди киданьских подданных Цзинь были подавлены. Чувства чжурчжэней смягчили новыми должностями и поддержкой высоко ценившихся чжурчжэньских традиций: охоты, стрельбы из лука, национального языка и письменности. Между тем ханьцев Ши-цзун умиротворил, проявляя большое уважение к Чжоу-гуну и его далекой утопической эпохе. Как любой хороший конфуцианец, Ши-цзун призвал взять ее за образец, к которому следовало стремиться цзиньскому Китаю[572]572
  Чжурчжэньская империя внесла немалый вклад и в историю даосизма. К концу XII века большую популярность получила основанная Ван Чун-яном (1112–1169) даосская школа Цюаньчжэнь – Совершенной истины, в числе первых вождей которой было немало чжурчжэней и чжурчжэнек. В отличие от не слишком организованного южного даосизма «Небесных наставников» эта школа требовала от своих адептов строгой монашеской дисциплины и самосовершенствования в монастырях, в чем, конечно, прослеживается буддийское влияние (не зря Цюаньчжэнь иногда называют «даоским чань»). В начале монгольской эпохи даосизм Совершенной истины чуть было не стал государственной религией новой империи: в 1219 г. к Чингисхану, воевавшему в Хорезме, был приглашен тогдашний глава школы Цю Чуцзи (Чанчунь) (1148–1227) – один из «семи бессмертных», ученик Ван Чун-яна. Он проехал через Монголию, Алтай, Джунгарию, Киргизию, Ташкент, переправился через Амударью и нагнал Чингисхана только у Гиндукуша, в Афганистане. Хан спрашивал даоса про возможности достижения бессмертия, и, хотя даос честно ответил, что верных средств для этого не существует, этот разговор стал началом близости даосов этого толка к монголам. Им были отданы многие буддийские монастыри, к их наставникам прислушивались, что продолжалось до правления Хубилая, который сделал выбор в пользу тибетского буддизма школы сакья.


[Закрыть]. Мир с Сун был восстановлен небольшой ценой. Из «слуги» император Сун был повышен до «племянника», а его ежегодная «дань» превратилась в простую «плату». Сумма не изменилась, и превосходство Цзинь не нарушилось, но теперь оно носило покровительственный, а не повелительный характер.

Однобокая природа этих отношений не давала покоя Сун, и в 1206 г. она решила положить конец четырем с половиной десятилетиям в основном мирного сосуществования, объявив войну. Чтобы оправдать свои действия и в надежде привлечь перебежчиков, Сун заявила, что Цзинь «через свои злые деяния и невежество потеряла Небесный мандат и, следовательно, законное право управлять своей страной»[573]573
  Ibid. P. 247–248.


[Закрыть]. Очевидно, чтобы потерять мандат, она должна была для начала его иметь; из этого следовало, что Сун уже давно правила вопреки Небесному мандату – маловероятное допущение – или что под Небесами действительно было два законных правителя. По иронии судьбы, чтобы разрешить этот конфликт мандатов, понадобился третий участник, который в том же 1206 г. на берегах реки Онон в центральной Монголии был провозглашен ханом всех монголов.

Но, пожалуй, заявление Сун, что Цзинь потеряла Небесный мандат, тогда казалось вполне обоснованным. В последнее время неприятности сыпались на Цзинь со всех сторон. На севере монгольские набеги вынуждали Цзинь тратить значительные средства на укрепления и карательные экспедиции. Дополнительное налогообложение, призванное покрыть эти расходы, в значительной степени ложилось на крестьян центральной равнины, которые и без того боролись с проклятием своего времени – инфляцией, вызванной нехваткой монет, плюс обычными для конца любой империи засухами, болезнями, нашествиями саранчи и все более частыми наводнениями. С 1160-х годов река Хуанхэ вела себя довольно беспорядочно. В районе Кайфэна в 1170-х гг. и дальше вниз по течению в Шаньдуне в 1180-х случались серьезные наводнения. Очевидно, заиление дна поднимало воды реки до такого уровня, что дамбы уже не могли справиться с потоком, а Цзинь не хватало опыта, чтобы решить эту проблему.

Бедствие разразилось в 1194 г. Река в нескольких местах вышла из берегов. Она не только превратила обыкновенно плодородную пойму в бесплодную водную гладь, но и полностью изменила курс. Она миновала каналы, которые ранее направляли ее в устья к северу от полуострова Шаньдун, и проложила новый маршрут по пересеченной местности (позднее включенный в Великий канал) до устья реки Хуайхэ к югу от полуострова Шаньдун. Таким образом, река с точностью до наоборот повторила свое великое перемещение, случившееся в 11–12 гг. Тогдашнее стихийное бедствие подорвало фундаменталистскую программу реформ Ван Мана, наглядно продемонстрировав, что его династия из одного человека потеряла Небесный мандат. Теперешние события тоже как будто подтверждали, что Цзинь утратила благосклонность Небес.

Разрушение коммуникаций и прекращение поставок зерна нанесло населению страны не менее тяжелый удар, чем потеря сельскохозяйственных культур и имущества. Начался голод и волнения. Экономически искалеченная и лишенная династической легитимности, Цзинь теперь выглядела легкой добычей для Сун. Без сомнения, поэт-реваншист Лу Ю, которому в то время было уже за семьдесят, оказал посильную поддержку разжигателям войны в столице Сун Ханчжоу. Затем Цзинь усугубила свое положение демонстративной попыткой закрепить собственную легитимность. После нескольких лет жарких споров в 1202 г. Чжан-цзун (пр. 1189–1208), следуя теории пяти элементов, торжественно выбрал для своей династии покровительство земли (цвет желтый, и т. д.). Этот шаг недвусмысленно обозначал, что Цзинь считает себя единственным держателем Небесного мандата, а Южную Сун – своим вассалом. Предметом долгой дискуссии было главным образом то, на каком именно элементе следует остановиться, а это зависело от того, от какой империи – Северной Сун, киданьской Ляо или Тан – предположительно был унаследован мандат. Наконец решение приняли в пользу Северной Сун, элементом которой был огонь (цвет красный, и т. д.); последовательность фаз в ее тогдашнем понимании диктовала, что вслед за ней должна прийти земля.

Ничуть не смутившись тем, что покровительством стихии земли пользовались такие долгоживущие империи, как Хань и Тан, Сун поспешила начать вторжение. В 1208 г. силы Сун продвинулись на север, перейдя Хуайхэ. Они встретили неожиданно стойкое сопротивление и обнаружили удивительно мало перебежчиков. Вдобавок к этому восстала Сычуань, часть их собственной империи. Как и нападение Цзинь в 1161 г., эта кампания почти ничего не достигла, разве что дискредитировала сторону агрессора. Лу Ю успел увидеть в конце жизни этот неудачный поход и умер разочарованным.

Это было в 1210 г. Через год монголы прекратили спорадические набеги на территорию Цзинь и развернули полномасштабное вторжение. Чингисхан лично возглавлял одну из двух армий, насчитывавших около пятидесяти тысяч хорошо снаряженных конных лучников, которые начали систематически грабить цзиньскую империю. Датун в Шаньси был захвачен, Пекин осажден. В 1213–1214 гг. захватчики вернулись за новыми победами, новой добычей и перемирием, условия которого совершенно унизили Цзинь. Перемирие продолжалось год. Когда Цзинь из соображений безопасности перенесла столицу в Кайфэн, Чингисхан счел это нарушением договора. Монголы вернулись и в 1215 г. взяли Пекин.

В то время целью монголов было подчинение и добыча, а не троны и территории; время завоевания и правления пришло позже. Поэтому в следующие два десятилетия, пока Чингисхан терроризировал остальную Евразию, Цзинь оставили на милость его заместителей. Маньчжурия вскоре была потеряна, хотя территория Цзинь к югу от Хуанхэ осталась нетронутой, а в других местах ущерб удалось частично возместить, и рассеянное население вернулось на свои места. Восстановить армию оказалось сложнее. Многие чжурчжэни и кидани переметнулись к монголам; призывы о помощи к Ся и Южной Сун встретили презрительный отказ. Когда в 1228 г. монголы вернулись с огромным войском, армия Цзинь, состоявшая к тому времени в основном из ханьцев, все же сумела оказать им ожесточенное сопротивление. Оно продолжалось до 1233 г., когда Кайфэн наконец пал под натиском врага. Последний император Цзинь через год совершил самоубийство. Династия, которая при всех своих ошибках подала пример (принятый затем монголами и маньчжурами), как неханьские правители могут расположить к себе подавляющее большинство ханьского населения, доказала, что достойна Небесного мандата: умереть с честью было предпочтительнее, чем жить с позором мнимого отречения. И Южная Сун, когда пришла ее очередь, уже знала, чего от нее ожидают.