Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 51 страниц)

5
Империя изнутри и снаружи
(141 г. до н. э. – 1 г. н. э.)

Хань и сюнну

У тех, кто бежал от правосудия Хань во II веке до н. э., была поговорка: если больше ничего не остается, всегда можно уехать «на север к сюнну/хунну или на юг в Юэ». Из этих двух направлений более предпочтительным считалось первое – в степях, занятых кочевым народом сюнну[280]280
  В те времена эти знаки, видимо, звучали как хунна́. В русскоязычной литературе принято именовать их сюнну, что, с одной стороны, не очень далеко от истины, но с другой – фактически постулирует монголоязычность создателей первой известной кочевой империи на границе Китая (сюнну более чем похоже на монгольское «люди»), о чем на самом деле мы не знаем ничего достоверного.


[Закрыть], климат был здоровее, чем в болотистом Южном Юэ. Но для центральной власти в Чанъане обе области были одинаково проблемными: слабо защищенные пограничные зоны, населенные ненадежными вассалами и окруженные непредсказуемыми врагами, никак не способствовали поддержанию общего порядка в империи. Приграничная ситуация на крайнем севере и на дальнем юге долго испытывала терпение Гао-цзу и его преемников и более-менее устоялась, и то немалой ценой, лишь в царствование У-ди.

У-ди взошел на трон после Цзин-ди в 141 г. до н. э.; тогда ему было пятнадцать лет, и он продолжал царствовать до самой смерти в возрасте шестидесяти восьми лет. Одному из самых долгих и насыщенных событиями правлений в истории (141–87 гг. до н. э.) преемственность пошла на пользу, но затем нанесла роковой удар. О правлении У-ди всегда высказывали противоположные мнения. Его называли то «абсолютным самодержцем», который лишил власти своих министров, чтобы «лично руководить правительством», и поэтому стал «самым известным из всех китайских императоров», то дворцовым ничтожеством, неспособным контролировать даже собственных домочадцев, «не принимавшим никакого участия в военных кампаниях, которые прославили его царствование», и имевшим такое слабое представление об их стоимости, что его правление стало настоящим «бедствием для Китая»[281]281
  Ср.: Michael Loewe // CHC. Vol. 1; Sima Qian // Watson. Records of the Grand Historian and Homer Dubs; Ban Gu. The History of the Former Han. Vol. 2. P. 13.


[Закрыть]. В то время как император уделял внимание церемониям и ритуалам и слегка интересовался искусствами, государственные инициативы обычно (но не всегда) поступали от министров, советников или военачальников, и после их утверждения исполнение поручалось тем же людям.

Это вполне согласовывалось с конфуцианским учением. Императоры не должны были корпеть днями и ночами над возами бамбуковых документов, как, по рассказам, делал Первый император Цинь, или сражаться и пьянствовать наравне со своими войсками, как Гао-цзу. Чтобы подать высочайший пример добродетели и гуманности, Сыну Неба следовало держаться в стороне и, обладая всей полнотой власти, не ограниченной законодательными тонкостями и многочисленными обязанностями, сохранять полную невозмутимость и бесстрастие.

Это состояние выражали через даоское понятие у-вэй – «недеяние», «приостановленное действие» либо «прекращение действия». Мудрый правитель «ничего не делает (у-вэй), – говорит Лао-цзы, – но при нем нет ничего, что не было бы приведено в порядок»[282]282
  Laozi. Daodejing, цит. по: De Bary and Bloom. Sources of Chinese Tradition. Vol. 1. P. 61.


[Закрыть]. Как это работает? В идеальном мире поданный императором нравственный пример обладает магнетическим воздействием. Руководствуясь этим примером, все общество встает на путь добродетели, что устраняет необходимость в законах и наказаниях. Кроме того, под действием этой силы самые способные и добродетельные подданные неотвратимо притягиваются к императору, чтобы служить ему. Его Небесное величество может действительно «ничего не делать», пребывая в полной уверенности, что под руководством блистательных помощников не останется «ничего, что не было бы приведено в порядок»[283]283
  В описанной схеме большую роль играла магическая сила дэ (сейчас обычно переводимая как «добродетель», но в данном контексте означающая нечто вроде маны у народов Полинезии), которой своего Сына снабжало Небо. В рамках этой концепции правитель воспринимался не как администратор, а прежде всего как верховный жрец, единственная связь между Небом и землей, и его ритуальная чистота и нравственность, благодаря которой Небо наделяло его все большими объемами дэ, были неизмеримо важнее практической сметки или интереса к делам управления. Эта сила помогала держать в узде многочисленных вассалов еще чжоуским ванам, а при Восточном Чжоу, когда действительная власть ванов в Лояне стала ничтожной, окружавшие их царедворцы не забывали лишний раз напомнить им, что повседневные хлопоты – не царское дело.


[Закрыть].

Однако здесь таилась опасность: у циников возникал соблазн судить о достоинствах и недостатках императора по талантам его чиновников. Первостепенное значение приобрел поиск и привлечение на государственную службу людей безупречных достоинств и способностей. Процесс был усовершенствован с помощью продуманной системы отбора. Снова и снова в записях встречаются указы, поручающие чиновникам империи искать перспективных кандидатов на должности и отправлять их в Чанъань. Эта практика возникла еще во времена Чжоу, но в эпоху Хань она заметно расширилась, поскольку административный аппарат империи стал больше и намного сложнее. При У-ди чиновников на государственную службу стали набирать чаще, чем раньше, при этом процесс отбора был стандартизирован и проходил в виде собеседования, состоявшего из вопросов и ответов. Затем был введен экзаменов для чиновников, в дальнейшем ставший главной отличительной чертой имперской бюрократии. Но даже для начального собеседования из вопросов и ответов требовались программа и жюри, которое оценивало бы результаты участников. Жюри состояло из группы ученых (в 136 г. до н. э. их было пятьдесят, но вскоре число увеличилось). Программа состояла из выбранных этими учеными канонических текстов (изначально их было пять). В их число входили сочинения, которые нравились Конфуцию («Книга перемен», «Книга песен», «Чтимые записи») либо приписывались ему самому («Записи о благопристойности («Ли цзи») и «Вёсны и Осени»)[284]284
  «Вёсны и Осени» и «Записи о благопристойности» действительно приписывались Конфуцию; к составлению первых он, вполне возможно, приложил руку, но основная часть текста была написана безымянными летописцами княжества Лу еще до него; вторые были написаны позже жизни Учителя – возможно, его внуком Кун Цзи (Цзы Сы) (481–402 гг. до н. э.). «Книга песен» и «Чтимые записи» считались составленными Конфуцием: якобы он отобрал наиболее удачные и соответствующие чжоускому духу стихи и записи речей правителей и составил из них два свода, использовавшиеся им для обучения последователей.


[Закрыть]. Таким образом, зачатки конфуцианства, опирающиеся на так или иначе связанные с Учителем Куном тексты, под покровительством государства приобрели официальный характер и налет ортодоксальности.

Однако на практике У-ди предпочитал ту систему управления и политику, которых придерживался Первый император Цинь. У-ди тоже много путешествовал, совершенствовал ритуалы и обряды, которые полагалось проводить на различных священных вершинах, и тоже был одержим кратковременностью жизни: его неодолимо влекла загадка бессмертных на Райских островах Пэнлай[285]285
  Многие ученые считают, что очевидное сходство в описании Цинь Ши-хуанди и У-ди на страницах труда Сыма Цяня может объясняться не только тем, что У-ди осознанно или неосознанно подражал Первому императору (что исключать нельзя), но и тем, что великий историограф (один из главных авторов антициньского мифа) мог таким образом создать довольно неприглядный образ своего повелителя, которого он, кажется, оценивал довольно невысоко. Описание расточительности У-ди и его внимания к разным шарлатанам должно было создать у читателя ощущение, что этот правитель, как когда-то Цинь Ши-хуанди, может привести империю к катастрофе.


[Закрыть]. Гао-цзу не счел нужным соотносить свою новую династию с одним из Пяти элементов (или фаз), и в 104 г. до н. э. У-ди восполнил это упущение. Календарь был пересмотрен, объявлен новый календарь Великого начала, а покровителем империи Хань провозгласили стихию земли (почвы) – элемент, победивший «воду» Цинь. Стихии земли соответствовал желтый цвет и число пять (на сей раз это никак не сказалось на ширине колесной оси). Таким образом, смена династии была с некоторым запозданием синхронизирована со сменой фаз стихий, а ее законность подтвердил не любимый Конфуцием Небесный мандат, а эзотерическая теория, традиционно связанная с даосизмом[286]286
  Связь теории «пяти движений» с даосизмом спорна во многом потому, что мы очень мало знаем о настоящем облике интеллектуальной жизни чжоуского Китая, известной нам почти исключительно по дошедшим до нас текстам. Стройность системы «школ», судя по всему, появилась на свет благодаря усилиям ханьских библиографов, стремившихся к порядку. Как и теория двух первоначал инь и ян, теория пяти движений почти наверняка была в каком-то виде разработана мудрецами или жрецами одной из областей Древнего Китая, а во времена Чжаньго зафиксирована и пользовалась большой популярностью у самых разных интеллектуальных групп и течений. Но как выглядел в чжоуские и западноханьские времена даосизм и существовал ли он как отдельное направление – сложный вопрос.


[Закрыть].

Нет никаких доказательств, что У-ди обращался именно к философии легизма, чтобы восстановить во всей строгости законы и наказания, введенные Первым императором, однако суды при нем работали активнее, а общее число осужденных было больше, чем при любом другом правителе ранней Хань. Ради пополнения казны были повышены налоги и введена государственная монополия на производство железа и соли (119 г. до н. э.), а также алкоголя (98 г. до н. э.). Осужденных, заключенных (обычно это были военнопленные или несостоятельные должники), призывников и людей, отрабатывавших трудовую повинность, массово мобилизовали для строительства дорог, систем борьбы с наводнениями, императорских памятников и т. д. То же самое происходило на недавно «национализированных» литейных и соляных предприятиях, где неоплачиваемый труд был нормой (сегодня это называется рабским трудом)[287]287
  Императорские мастерские поражали воображение размахом и мастерством работников, но насколько вольны последние были покинуть работу, а также лучше или хуже, чем обычным ремесленникам, жилось рабочим дворцового ведомства, неизвестно.


[Закрыть]. Но главной причиной была война. Имя У-ди означает «Воинственный император», и хотя он, похоже, крайне редко устраивал смотры войскам и никогда лично не вел их за собой в бой, его правление было отмечено непрекращавшимися военными кампаниями, в основном проходившими в необъятной и неприветливой пустыне у северной границы империи.

Здесь по дуге от Корейского полуострова до Синьцзяна, где на тысячи километров тянулись леса, степи и пустыни, оседлое сельское хозяйство Китая сменялось бесконечным суровым царством кочевого скотоводства. Здесь так же, как в Африке и на Ближнем Востоке, отношения между «пустыней и пашней» были непростыми, потенциально полезными для обеих сторон, но обремененными взаимными недоразумениями и подозрениями. В Восточной Азии очевидная разница между продуваемыми всеми ветрами стоянками кочевников и тесными деревушками оседлых земледельцев заключалась не только в образе жизни и культуре – ее усугубляли этнические различия (хотя они, возможно, в действительности были не так велики, как казалось), иной государственный уклад, язык, образованность и многое другое, составлявшее гордость каждого из народов. По одну сторону лежал Китай, «земля шапок и поясов», как его называет Сыма Цянь, по другую – варварская страна и, земля штанов и шкур.

Но если социальные и экономические отличия были очевидны, с природными границами дело обстояло не столь однозначно. Сельскохозяйственные земли постепенно выходили в степи, а песчаные барханы наползали на посевы[288]288
  Границы земледельческих и кочевых территорий зависят от соотношения сил оседлых и скотоводческих государств.


[Закрыть]. Ирригация до неузнаваемости преображала пустыню: засуха мешала сельскому хозяйству. Обширные пастбища рассекали лоскутное одеяло крестьянских полей на юге – пышные зеленые оазисы расцвечивали пустыню на западе. Водоразделы немногочисленных рек были слишком неопределенными, а долины – слишком ценными с точки зрения земледелия, чтобы превращать их в границы. Горы были слишком далекими и при этом вполне преодолимыми, а значит, бесполезными в качестве естественных укреплений. Демаркация и тем более защита границ в таких условиях казалась невозможной и на долгие столетия обременила бы императорский Китай.

Первого императора Цинь это не остановило. Его предки имели многолетний опыт общения с кочевыми соседями. Великое вторжение Мэн Тяня в Ордос около 218 г. до н. э. было предпринято именно затем, чтобы раз и навсегда обезопасить северные и северо-западные фланги Цинь. Возникшая в результате череда крепостей, сторожевых вышек, стен и дорог – Великая стена позднейшей традиции – возможно, была бы эффективной, если бы ее поддерживали в надлежащем состоянии. Однако это требовало непомерных затрат, и годы гражданской войны после смерти Первого императора сыграли здесь роковую роль. Войска были отозваны, поселенцы отступили на юг, и власть решила отказаться от наступления.

Однако не исключено, что именно с этого первого продвижения империи в Ордос и соседние степи к востоку и западу все и началось. Лишившись ценных пастбищ и потеряв возможность вести неформальную торговлю через новую границу (теперь это было официально запрещено), кочевые скотоводы в кои-то веки объединились[289]289
  Ряд источников указывает на то, что, возможно, в степях и раньше существовало крупное государство, во главе которого стояли ираноязычные юэчжи (тохары), чьими вассалами были в том числе и сюнну. Но тогда китайцы мало интересовались происходящим в степях, и это объединение несравнимо меньше отразилось в китайских летописях – единственных письменных источниках региона в это время.


[Закрыть]. Во главе объединения встали сюнну, племя или клан, быстро ставший ядром крупной конфедерации. Под руководством Маодуня[290]290
  В литературе встречаются варианты Модунь или Модэ. Некоторые ученые полагают, что это транскрипция слова «багатур», в русском языке ставшего «богатырем».


[Закрыть], молодого князя сюнну, который в 209 г. до н. э. убил своего отца, чтобы получить титул шаньюя, или царя, союз сюнну совершал набеги на востоке, западе, юге и севере, разоряя и китайцев, и не китайцев. Шаньюй Маодунь вернул себе все земли, занятые Мэн Тянем, и проник вглубь на территорию нынешних провинций Хэбэй и Шаньси. Таким образом, пока Лю Бан и Сян Юй вели смертельный бой на берегах Янцзы, Маодунь получил свободный доступ к северным военным округам и, как пишет Сыма Цянь, «[Его] военная мощь была велика, [он] имел триста тысяч лучников и не раз причинял урон северным пограничным землям»[291]291
  Цит. по: Сыма Цянь. Исторические записки… Т. 8. С. 196.


[Закрыть].

Сюнну иногда называют гуннами. Однако среди ученых нет согласия о том, действительно ли эти два слова обозначают один и тот же народ с поправкой на китайское и зарубежное произношение[292]292
  Отождествлять сюнну и гуннов, конечно, не стоит, но родство вторых с первыми мало кто оспаривает. Правда, стоит учитывать, что в своем пути от Алтая до Дуная сюнну, как это всегда бывает с кочевыми армиями, включили в свой состав множество племен, и общий их набор, конечно, должен был заметно отличаться от перечня вассалов Модэ.


[Закрыть]. Научное мнение, словно дующий в евразийской степи ветер, обращается то в одну, то в другую сторону. Безусловно, вторгшиеся в Европу гунны тоже были кочевыми скотоводами, как и сюнну. Они тоже сражались верхом, терроризировали империю (Римскую), и от них приходилось откупаться дорогой ценой. Но все это происходило на много столетий позже и на полмира дальше. Судя по нескольким словам, которые удалось идентифицировать, сюнну говорили на одном из сибирских языков[293]293
  В очень ограниченном наборе гуннских слов, сохраненных античными авторами (список почти полностью состоит из имен собственных), разные исследователи видят следы тюркских, монгольских, индоевропейских, тунгусских, уральских, енисейских влияний.


[Закрыть], то есть вполне могли прийти из Сибири. Ставить знак равенства между сюнну и гуннами европейской истории полезно лишь настолько, насколько любые, даже самые сомнительные мнемонические указатели способны помочь в изучении неосвоенных пустошей отдаленного прошлого Азии.

Поскольку степные народы не оставили никаких письменных отчетов о своих делах и, вероятно, вообще были неграмотными, почти все наши сведения о них происходят из китайских источников. Однако в более ранних сочинениях сведений о них было слишком мало, поэтому историку (а именно Сыма Цяню) приходилось расспрашивать современников, живших на границе, опираться на свои наблюдения и даже собственное воображение. Все это довольно неожиданным образом привело к попыткам увидеть ситуацию глазами кочевников, и за свои ранние экскурсы в антропологию и симпатии к предполагаемым «варварам» великий историк заслужил немало похвал[294]294
  . Di Cosmo. Ancient China and Its Enemies. P. 270–272.


[Закрыть]

Посвященный сюнну раздел «Исторических записок» намного длиннее и содержательнее, чем раздел о Наньюэ. Очевидно, степная конфедерация представляла для ханьских государственных деятелей нечто большее, чем угроза династического и военного посрамления. Это противостояние спрогнозировало облик империи в будущем и определило ее природу. Со сверхъестественной проницательностью Сыма Цянь предсказал дальнейшее течение истории и сделал верные предположения о той роли, которую суждено было сыграть в ней приграничным народам – тибетцам, киданям, тюркам, монголам и маньчжурам (назовем лишь нескольких). Сопоставляя и сравнивая централизацию, стабильность и культурное превосходство Чжунго с «инаковостью» едва грамотных приграничных кочевых скотоводов, историк создал историографическую традицию, которая затем стала исторической реальностью. Противостояние Хань и сюнну оказалось в ней всего лишь первым раундом.

Подчеркивая эту мысль, Сыма Цянь рассматривает сюнну в одном ряду с «варварскими» коренными народами древности – жунами и ди, ассимилированными во времена Чжоу, и цитирует стереотипные представления своих современников. На китайском языке «сюнну» означает «свирепый раб», и их обычно сравнивали с волками и другими хищниками. Набег сюнну «подобен нападению стаи птиц на засеянное поле». Они налетают «как порыв ветра» и рассеиваются «как туман», причем делают все это «со скоростью молнии». Таким варварам от природы свойственны жестокость и жадность, без благотворного утонченного влияния цивилизации пороки почти неисправимые. Чтобы преодолеть их, Хань нужно проявить терпение и даже великодушие.

Оторвавшись на время от борьбы с непокорными царями (часть которых действительно бежала на север к сюнну), Гао-цзу лично возглавил поход против них зимой 200 г. до н. э. Это предприятие никак не помогло реабилитировать его военную репутацию и закончилось настоящей катастрофой. Измученные морозом, теснимые всадниками сюнну, войска Хань были окружены в Пинчэне – месте близ Датуна на границе Шаньси и Внутренней Монголии. Сам император попал бы в плен, если бы не вмешательство супруги шаньюя Маодуня, которая призвала помиловать его и начать переговоры. Гао-цзу и его войскам разрешили совершить позорное отступление, и после дальнейшего дезертирства и набегов в 198 г. до н. э. был подписан первый из серии договоров, которые затем продлевались в течение шестидесяти лет.

Условия этих договоров «мира через родство» (хэ-цинь) были довольно нелестными для Хань. За государством сюнну признавался равный или «братский» статус, а в обмен на прекращение набегов шаньюй получал невесту из императорского рода и ежегодные подарки в виде шелка, зерна и других продуктов питания. В сущности, это была дань. Вместе с тем подарки можно было рассматривать как взятку или даже как инвестиции с расчетом на то, что сюнну пристрастятся к китайским продуктам и будут зависеть от их экспорта. Относительно принцессы были некоторые сомнения, но их перевесила надежда на то, что она родит следующего шаньюя, который уже будет наполовину китайцем или хотя бы сможет благоприятно повлиять на политику сюнну. Словом, лицо всегда можно было сохранить, но факты говорили сами за себя. Оглядываясь назад, мы видим, что первое международное соглашение императорского Китая во II веке до н. э. имело сверхъестественное сходство с его последним соглашением в XIX веке: заключенные якобы между равными сторонами, оба договора были вопиюще неравноправными.

При каждом продлении договора размер ежегодной дани-взятки увеличивался. К изначальному списку добавили золото, изделия из железа и алкоголь; зерно и шелк поставляли в астрономических количествах. Но вторжения сюнну в действительности так и не прекратились: они стали менее масштабными, но не менее частыми. Обычно их совершали ханьские ренегаты или союзные кочевые племена, над которыми шаньюй почти не имел власти. Возмущение Хань закономерно росло и достигло пика в 192 г. до н. э., когда шаньюй Маодунь прислал вдовствующей императрице Люй письмо, в котором игриво предлагал ей, поскольку они оба вдовеют и достигли определенного возраста, найти утешение и удовольствие в обществе друг друга. Взбешенная вдовствующая императрица уже готова была отправить на север войска, однако советникам удалось охладить ее пыл. Действительно, ответное письмо известной своим самолюбивым и мстительным нравом императрицы позволяет измерить глубину ее унижения:

«Я стара летами, моя душа одряхлела, волосы и зубы выпали, походка утратила твердость. Вы, шаньюй, неверно слышали обо мне, вам не следует марать себя. Я, стоящая во главе бедной страны, не виновата и должна быть прощена за отказ»[295]295
  Цит. по: Таскин В. С. Материалы по истории сюнну (по китайским источникам). Предисловие, перевод и комментарии В. С. Таскина. М.: Гл. ред. вост. лит. изд-ва «Наука», 1968. С. 139.


[Закрыть][296]296
  Sima Qian // Watson. Records of the Grand Historian. Vol. 2. P. 173.


[Закрыть].

Впрочем, в другом прочтении высказанное в письме шаньюя желание «поменять то, что имею, на то, чего не имею»[297]297
  Цит. по: Сыма Цянь. Исторические записки… Т. 8. С. 408, примеч. 8.


[Закрыть] можно отнести не к любовным утехам, а к торговле[298]298
  . Jagchid and Symons. Peace, War and Trade. P. 26–27.


[Закрыть]. Если так, то здесь на сцену выходит фактор, который вскоре занял центральное место в отношениях Хань и сюнну. Потому что политика Хань, рассчитанная на зависимость сюнну от китайской продукции, начала приносить свои плоды. В дальнейших переговорах сюнну часто требовали не только дани, но и доступа к возникшим на границе рынкам, и отказ мог быть крайне провокационным.

Несмотря на все недостатки, Вэнь-ди и Цзин-ди продолжали политику «мира через родство». Именно это дорогостоящее затишье перед бурей во многом обусловило возникшую позднее ностальгию по золотому веку Хань первой половины II века до н. э. Между тем преемники шаньюя Маодуня значительно расширили империю сюнну, особенно на запад, где вытеснили народ юэчжи из коридора Ганьсу и Синьцзяна за Памир. Это подало Хань идею (ее приписывают подростку У-ди) отправить путешественника-дипломата, чтобы попытаться вступить в контакт с юэчжами и выяснить, что они думают о союзе против сюнну. Выполнить эту задачу вызвался придворный по имени Чжан Цянь, и около 138 г. до н. э. в сопровождении слуги, отличного стрелка и охотника, а также небольшого военного эскорта он ушел в пустынный закат. Однако довольно скоро он был перехвачен войсками шаньюя. Разве понравилось бы императору, спросил шаньюй, если бы сюнну тайно отправили эмиссаров через весь Китай, чтобы установить дипломатические отношения с Наньюэ? Миссия Чжан Цяня оскорбляла суверенитет сюнну, и путешественника следовало задержать на неопределенный срок.

Чжан Цяню удалось бежать, но только через десять лет. Возобновив свое путешествие, он во второй раз канул в неизвестность. И вероятно, о нем успели совершенно забыть к тому моменту, когда через тринадцать лет, в 126 г. до н. э., узнав об окружающем мире намного больше всех своих современников и умудрившись вторично сбежать из плена сюнну, он вместе с верным слугой-охотником вернулся в Чанъань. К тому времени отношения Хань и сюнну стали откровенно враждебными. Сведения об обстановке в Центральной Азии, принесенные бесстрашным путешественником, оказались как нельзя кстати. Заметим, что Чжан Цянь заслуживает уважения не только как первопроходец Великого шелкового пути, но и как первый участник «большой игры».

Однако уложить эти сведения в голове было довольно сложно – их эпатажный характер был сопоставим лишь с открытиями, ожидавшими Колумба. Ибо, по словам Чжан Цяня, ханьский Китай был не одинок в этом мире. Вдалеке существовали другие «великие государства», где люди тоже жили в городах и – необычайное откровение – тоже «делали записи». Они «устраивали свою жизнь почти так же, как китайцы», и самое главное, были совершенно не осведомлены о том, что где-то в центре мира располагается Чжунго – Поднебесная империя.

Путешествие Чжан Цяня в Западные земли

Возмужав, У-ди в 135 г. до н. э. подписал еще один договор о «мире через родство» с тогдашним шаньюем. Этот вопрос давно вызывал жаркие споры в Чанъане, и его снова начали обсуждать в 134 г. до н. э. На тот момент подозрительность сюнну была усыплена очередной порцией щедрой дани, и перспективы для неожиданного (разумеется, вероломного) контрудара казались особенно благоприятными. На свет выплыли старые аргументы, снова зазвучали призывы отомстить за поражение Гао-цзу в Пинчэне, и на этот раз У-ди решил принять сторону сторонников войны. Одобренный им хитроумный план должен был заманить шаньюя в засаду в городе Маи (на севере Шаньси).

На этот раз дело кончилось не катастрофой, а только сокрушительным провалом. Сюнну разгадали хитрость, развернулись и исчезли в степях, расторгнув договор в одностороннем порядке. За этим последовало пять лет «странной войны»[299]299
  Отсылка к «странной войне» в годы Второй мировой, когда при формальном объявлении войны между Великобританией и Францией, с одной стороны, и нацистской Германией – с другой, боевые действия не велись.


[Закрыть]. Набеги сюнну продолжались, но вместе с тем продолжалась и торговля на пограничных рынках, как никогда оживленная. Все это было частью плана. Осенью 129 г. до н. э., когда на рынках царило особенное оживление, армии Хань напали на четыре приграничные торговые области. Несмотря на элемент неожиданности, более или менее успешной оказалась только одна атака. Потери сюнну исчислялись сотнями, потери Хань тысячами. Пинчэн так и остался неотомщенным. Однако через два года Вэй Цин, брат любимой супруги императора и один из полудюжины возвысившихся в то время харизматичных военачальников, смог снова подчинить Ордос, вернув тем самым завоевания Первого императора Цинь. Это был «первый серьезный удар по сюнну со времен Маодуня»[300]300
  . Yu Ying-Shih. Han foreign relations // CHC. Vol. 1. P. 390.


[Закрыть]. Укрепления циньской Великой стены были восстановлены, и по обе стороны от северного изгиба реки Хуанхэ снова возникли поселения.

В отместку сюнну атаковали новые приобретения Хань на востоке и западе. Хань ответила на это разрушительными контрударами. На протяжении 120-х гг. до н. э. не проходило и года без военных походов, которые становились все более масштабными и проникали все глубже на территорию сюнну. В 119 г. до н. э. ханьские войска прошли на север через пустыню Гоби во Внешнюю Монголию и на северо-запад через Ганьсу в Нинся. Теперь армии Хань не уступали сюнну в мобильности и могли по нескольку месяцев действовать в полевых условиях. Новые военные округа, переполненные трудовыми лагерями и солдатами-поселенцами, обеспечили безопасность границы вдоль Великой стены, в то время как потери сюнну, особенно утрата скота и пастбищ, вызвали ожесточенные распри внутри кочевой конфедерации. Возможно, военным успехам Хань отчасти способствовало отступничество некоторых кочевых племен – перейдя на сторону Хань, они обратились против бывших товарищей.

Вполне ощутимый успех достался, однако, дорогой ценой. Следуя официальной практике, Сыма Цянь «подсчитывает очки» каждого сражения, словно баллы в карточной игре или экзаменационной работе. Из этих подсчетов становится ясно, что в военных действиях участвовали сотни тысяч солдат, десятки тысяч погибли, было захвачено множество военачальников и вождей, угнаны огромные стада крупного и мелкого скота, а также лошадей. Судя по всему, Хань считала приемлемыми потери, доходившие до 30 %, иногда даже до 90 %. Хотя бы в этом отношении дела у сюнну шли лучше, но это объяснялось насущной необходимостью. Хань обладала практически неисчерпаемыми людскими и продовольственными ресурсами, доступ к которым ограничивался лишь сложностью их перемещения, в то время как численность кочевников была отнюдь не так велика, их основные средства существования (стада рогатого скота и лошадей) уязвимы, а их единственный актив составляла огромная территория.

Вернув себе северную границу и рассеяв врага, Хань могла бы после 119 г. до н. э. свернуть военные действия. Однако она этого не сделала, и причину следует искать в тех сведениях, которые сообщил вернувшийся из своего путешествия Чжан Цянь. Точная хронология событий неясна, но вероятно, примерно в это время добытые им данные о положении дел в Средней Азии была заново изучены, его самого тщательно расспросили, и экспансионистский импульс Хань обрел новое направление. Вместо того чтобы продвигаться все дальше на север в неприветливые пустоши Монголии, войска Чанъаня повернули на запад и обратили свои взгляды на процветающие государства Средней Азии, о которых рассказал Чжан.

Поначалу открытия Чжан Цяня казались почти неправдоподобными. В ходе путешествия на запад он пересек пустыни Синьцзяна, преодолел суровый Памир и спустился к рекам Сырдарья (Яксарт) и Амударья (Окс). Вдоль первой из них располагалась страна, именуемая Даюань, иначе Фергана, ныне восточный Узбекистан, вдоль второй – Дася[301]301
  То есть «Великое Ся». Так Чжан Цянь называл не столько Бактрию, сколько самих юэчжи – видимо, точно так же называлось государство последних во времена их господства в соседних с Китаем степях.


[Закрыть], иначе Бактрия, или северный Афганистан, юг Таджикистана и Узбекистана. Юэчжи, только что захватившие Бактрию, без интереса отнеслись к предложению вернуться на восток и поддержать Чанъань в его вражде с сюнну. Их будущее лежало к югу от Гималаев, где им предстояло основать одну из величайших империй северной Индии – Кушанское царство[302]302
  Кушанская империя на пике своего могущества включала в себя области Северного Индостана, при этом не меньшую роль играли подчиненные кушанами земли в районе нынешних Афганистана и Таджикистана, по которым проходил питавший кушанскую экономику Великий шелковый путь.


[Закрыть], а в I веке н. э. нанести ответный визит вежливости, отправив в Китай первых буддийских миссионеров. Но в начале 120-х гг. до н. э. пока еще ничего не знавшие о Будде (Просветленном) юэчжи открыли Чжан Цяню глаза только на важность странного мира, в который он забрел.

Если бы Чжан Цяня не задержали на десять лет в государстве сюнну, то, попав в Бактрию, он мог бы застать на троне грекоязычных царей Эвкратида или Менандра[303]303
  Менандр – один из индо-греческих царей, правивший к югу от Гиндукуша, то есть в областях к югу от собственно Бактрии. Менандр вошел в буддийскую литературу под именем Милинды. См.: Вопросы Милинды (Милиндапаньха) / Пер. А. В. Парибка. М.: Гл. ред. вост. лит. изд-ва «Наука», 1989. — Прим. ред.


[Закрыть]. Греко-бактрийская династия, возникшая после похода Александра Великого, была свергнута юэчжами около 130 г. до н. э. всего за несколько месяцев до прибытия Чжана[304]304
  Обычно считается, что Греко-Бактрия была завоевана юэчжами (тохарами) около 125–120 г. до н. э., то есть уже после отъезда Чжан Цяня. Во времена его пребывания в Бактрии северные области региона были уже заняты юэчжами, Греко-Бактрия сильно ослаблена их набегами, а также предшествовавшим приходу тохаров разорительным вторжением саков, но еще существовала и контролировала основные районы Бактрии.


[Закрыть]. Великолепные золотые и серебряные монеты с портретами последних царей еще не вышли из обращения и немало удивили Чжана. На каждой монете, по его словам, «было изображено лицо царя [и], когда царь умирал, деньги немедленно меняли и выпускали новые с лицом преемника». В Китае такого обычая никогда не знали, и ему не суждено было возникнуть, поскольку китайской культуре уважение к торговле было несвойственно, и вряд ли кто-нибудь осмелился бы связать образ государя со столь низким занятием[305]305
  Позднее в Китае вполне принятой практикой стало нанесение на монету девиза правления императора. Другое дело, что чрезвычайная (по сравнению со странами Запада) многочисленность пользовавшихся монетами людей, а также отсутствие в Восточной Азии достаточного для насыщения монетного рынка количества золота и серебра привели к тому, что монеты в Китае традиционно отливались из меди или бронзы (реже железа), что заметно снижало их стоимость, а следовательно, и статус. Изображать профиль правителя на мелкой разменной монете и вправду было бы неуместно и слишком трудоемко. К тому же в Китае внешний облик правителей не считался важной частью их восприятия подданными и потому не тиражировался, в отличие, скажем, от греко-римской традиции.


[Закрыть].

К западу от Бактрии простиралось великое царство Аньси, иначе Парфия, или Персия (Иран), где Селевкиды, также наследники империи Александра, ранее были свергнуты парфянскими Аршакидами. Территория Аньси тянулась до места, которое Чжан называет «Западным морем», но, вероятно, это все же был Персидский залив, а не Средиземное море. Гораздо больший интерес представляло расположенное к востоку от Бактрии царство Шэньду. Осматривая бактрийские базары, Чжан заметил «ткани из Шу [Сычуани] и бамбуковые трости из Цюна [также Сычуани]» – и то и другое, как говорили, привозили через Шэньду. Некоторые географические названия в записках Чжан Цяня трудно идентифицировать, но нет никаких сомнений, что Шэньду – это Индия: ее жители «отправлялись в битву на слонах», и даже римляне знали эту страну как Синду (по названию реки Синд, или Инд). По рассказам, эта страна лежала на несколько тысяч километров восточнее Бактрии, и Чжан рассудил, что она, вероятно, «не очень далеко от Шу». Следовательно, шелковые ткани и бамбуковые трости попадали в Индию прямо с крайнего юго-запада Китая.

Из всех открытий Чжан Цяня это поначалу вызвало в Чанъане самый большой интерес. Как показало десятилетнее заточение у сюнну, попасть из Китая в Центральную Азию было не так-то просто. Через пустыни Синьцзяна сюнну контролировали маршрут на севере от «Великого болота» (ныне соляная пустыня Лобнор[306]306
  Еще несколько десятилетий назад Лобнор был не соляной пустыней, а «блуждающим озером» – кипящим жизнью болотным краем, который питала река Тарим.


[Закрыть]), а союзники сюнну, прототибетский народ цян, контролировали маршрут на юге[307]307
  Разделителем этих двух маршрутов была циклопическая пустыня, ныне именуемая Такла-Макан. Две трассы пути на запад шли соответственно через северные или южные оазисы, цепочкой окружавшие пустыню у подножия гор, скудно питавших оазисы талой водой.


[Закрыть]. Только дорога из Сычуани в Индию и Бактрию, по которой везли бамбуковые трости и шелка, похоже, давала способ обойти и тех и других. Когда Чжан Цянь предложил возглавить секретную экспедицию для изучения этого пути, «император пришел в восторг».

Вероятно, это произошло около 125 г. до н. э., через год после возвращения Чжана из западных стран, потому что уже в 123 г. до н. э. путешественник снова вернулся: юго-западный маршрут оказался тупиковым. Действительно, между Сычуанью и Индией происходила некоторая неофициальная торговля, и Чжан Цянь подчеркнул, что важную роль в ней играло промежуточное царство под названием Дяньюэ, жители которого тоже ездили на слонах (это была, вероятно, Бирма). Но жители юньнаньских холмов, расположенных между Сычуанью и Бирмой, с подозрением отнеслись к приветливому Чжан Цяню, запретили ему двигаться дальше и перебили его спутников. Дальнейшие усилия требовали военной поддержки, и дело было отложено на двенадцать лет, до тех пор, пока одновременно со штурмом Паньюя (Кантона) и подчинением Наньюэ войска Хань не пробились в Юньнань. Великий историк Сыма Цянь сопровождал их в этом походе, по крайней мере, до сегодняшней провинциальной столицы Куньмин. Но дальше к юго-западу их продвижение остановилось близ реки Ланьчан (Верхний Меконг). Недружелюбная гористая местность и в равной степени недружелюбное население охраняли тайну дороги шелка и бамбуковых тростей еще долгие века. Только после строительства Бирманской дороги в преддверии Второй мировой войны наконец появился надежный торговый путь, связавший Китай и Индию через дождливые переходы восточной оконечности Гималаев.

По словам Чжан Цяня, все царства дальнего запада высоко ценили продукцию и политическую благосклонность ханьского Китая, и их можно было убедить принять тот или иной вассальный статус. Воинственные народы Ферганы и других северных государств могли стремиться к объединению с Хань против общего противника – сюнну, народы Бактрии, Парфии и Индии, больше заинтересованные в торговле, – согласиться платить дань, если гарантировать им доступ к китайским товарам. Таким образом, утверждал Чжан (или утверждал от его имени Сыма Цянь), всех их можно вписать в ханьскую схему мироустройства. Император будет вознагражден постоянным потоком экзотических товаров и послов, «земли [Хань] расширятся на десять тысяч ли. И попадая в [страны с] иными обычаями, очень важно использовать переводчиков [на их языки], чтобы [слава о] могуществе и добродетели [Хань] распространилась среди четырёх морей… Как только соединимся с усунями, то можно будет привлечь на свою сторону и находящихся на западе от них подданных Дася и сделать их внешними подданными»[308]308
  Цит. по: Сыма Цянь. Исторические записки… Т. 9. С. 203–204.


[Закрыть][309]309
  Sima Qian // Watson. Records of the Grand Historian. Vol. 2. P. 172.


[Закрыть].

Но торговля и политический союз ни тогда, ни, возможно, вообще когда-либо за всю историю существования Китайской империи не рассматривались как самоцель. И то и другое воспринималось лишь как средство, побудительный мотив, который должен был помочь вписать открытые Чжан Цянем земли в привычную китаецентричную модель мира. В этом смысле устройство Поднебесной напоминало модель Вселенной, представленной в виде концентрических колец: в центре находился государь (то есть император Хань), его власть распространялась от непосредственно управляемых военных округов империи к косвенно управляемым царствам, разнообразным государствам-сателлитам на границе и, наконец, вассальным и зависимым образованиям за пределами империи.