Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 51 страниц)

Новый посланник и полномочный представитель Цин, провинциальный генерал-губернатор по имени Цишань уговорил англичан вернуться в Гуанчжоу, пообещав, что тогда их претензии будут удовлетворены в полном объеме. Поскольку Гуанчжоу теперь тоже находился под прицелом британской судовой артиллерии, в январе 1841 г. было достигнуто соглашение: британские суперинтенданты в Гуанчжоу получали доступ к цинским чиновникам, Гонконг переходил в руки Британии; понесенные британской стороной убытки возмещались в сумме шести миллионов долларов, торговля должна была возобновиться. Взамен англичане должны были уйти с Чжоушаня. Однако, хотя эти условия немедленно выполнили, соглашение вскоре разорвали в одностороннем порядке. Император пришел в такой ужас от размеров выплат и особенно от уступки Гонконга, что лишил должности и Цишаня. В то же время Пальмерстон был так потрясен ничтожностью достигнутого (никакого возмещения за уничтоженный опиум, никаких новых портов, только «бесплодный остров»), что тоже лишил должности своего полномочного представителя.

В августе 1841 г., после замены официальных представителей, война возобновилась. Британский флот дважды подходил к Гуанчжоу, обстреливал береговые батареи, топил джонки и высаживал десант. Отлично проявил себя колесный пароход со стальным корпусом, неподвластный ветру и приливу и основательно посрамивший китайские корабли, которые все еще приводили в движение педалями. В сущности, технологический разрыв был не таким большим; китайские верфи и литейные заводы вскоре начали выпускать надежные копии всего, что имели в своем распоряжении британцы. Но на пропасть между тем, как именно и с какой уверенностью пользовались этими технологиями доиндустриальный Китай и индустриальная Европа, было больно смотреть. Единственная морская контратака Цин закончилась катастрофой: всего за несколько дней была уничтожена семьдесят одна джонка, а береговая линия Гуанчжоу разрушена до основания.

Морское превосходство Британии было неоспоримым, но китайцы по-прежнему полагали, что на суше их армия сможет одержать победу. В Гуанчжоу отправили войска и собрали местное ополчение. Кроме того, с одобрения властей вооружались большие отряды разгневанных жителей провинции Гуандун и храбрецов под руководством местной знати или народных вождей, чтобы дать отпор захватчикам. В деревне Саньюаньли к северу от Гуанчжоу в мае 1839 г. эти нерегулярные части массово восстали после того, как иноземные захватчики подвергли насилию местных женщин. Под проливным дождем ополченцы поднялись в атаку и ненадолго оттеснили индо-британскую пехоту, причинив ей незначительные потери. Обросшая безумными подробностями «битва» при Саньюаньли, о своей непричастности к которой поспешили заявить власти Гуанчжоу, только что договорившиеся о перемирии, приобрела мифические масштабы: ее стали считать первой победой народного сопротивления в борьбе с иностранцами. «Это были Банкер-Хилл и Аламо[766]766
  Битва при Банкер-Хилле в 1775 г. – первое крупное сражение между английскими войсками и ополчением североамериканских колоний. Оно окончилось победой англичан, которые, впрочем, понесли неожиданно большие потери. Битва при Аламо 1836 г. – самое известное сражение времен войны Техаса и Мексики, закончившееся победой мексиканской армии, но увенчавшее славой героически сопротивлявшихся техасцев.


[Закрыть], вместе взятые», – утверждает американский специалист по повстанческим движениям Южного Китая Фредерик Уэйкман. События в Саньюаньли спровоцировали стремительный рост других нерегулярных групп и подпольных организаций, действовавших независимо от властей Цин и часто не повиновавшихся им[767]767
  . Wakeman. Strangers at the Gate. P. 21.


[Закрыть]. Среди восставших распространилось убеждение, что Цин не способна справиться с иностранцами и, возможно, даже действует с ними заодно. В этом вулкане антиманьчжурских настроений вскоре после Саньюаньли родилось восстание тайпинов.

Новый британский полномочный представитель прибыл к берегам Гонконга в августе 1841 г. вместе с обширным экспедиционным корпусом и еще более обширным списком не подлежащих обсуждению требований. Далее британские войска захватили Сямэнь (Амой), снова взяли Чжоушань (Чусан), а затем расположенный неподалеку Нинбо. После зимовки, получив крупное подкрепление, в 1842 г. британский флот поднялся вверх по Янцзы. Маньчжурские «знамена» оказывали яростное сопротивление, англичане обстреливали берег из пушек, не выбирая целей, обе стороны неограниченно грабили и мародерствовали. Шанхай остался незащищенным, падение Чжэньцзяна сделало невозможным движение по Великому каналу, а Нанкин спасло в последний момент только предложение переговоров.

Император Даогуан еще надеялся откупиться от англичан, но в ходе переговоров его представители обнаружили, что мало что могут сделать для того, чтобы избежать капитуляции. Нанкинский договор 1842 г., оставивший много поводов для дальнейших обсуждений и взаимных упреков, удовлетворил британские требования и был ратифицирован обеими сторонами. Возмещение, увеличенное до двадцати одного миллиона долларов и подлежащее уплате в рассрочку (с процентами), легло тяжким бременем на истощенные финансы империи. Пять портов, включая Гуанчжоу и Шанхай (где была быстро организована крупная «концессионная зона», доступная лишь иностранцам). открылись для британской торговли и поселений под контролем британских консулов. Гонконг оставался за Британией. Унизительные выражения, замеченные британскими переводчиками, были официально запрещены. Об опиуме в договоре сказано мельком[768]768
  Опиум упоминается в статье 4 Нанкинского договора: «Император Китая соглашается уплатить сумму 6 000 000 долларов, как соответствующую стоимости опия, который был выдан в Кантоне в марте 1839 г. в качестве выкупа за жизнь суперинтенданта и подданных ее величества, заключенных в тюрьму и подвергнутых угрозе смерти китайскими сановниками». См.: Сборник договоров и других документов по истории международных отношений на Дальнем Востоке (1842–1925). М., 1927. С. 46. — Прим. ред.


[Закрыть]. Поскольку Британия признала, что в Китае опиум запрещен, наркотик оставался контрабандой, но, поскольку британцы не отказались им торговать, контрабанда продолжалась и даже процветала под отеческим присмотром британского флота.

За Нанкинским договором 1842 г. быстро последовали другие. Ошибочно предположив, что держать британцев в узде поможет только поддержка других конкурирующих наций, правительство Цин подписало договоры с американцами и французами (и позже с другими странами). Оба эти соглашения разрешали вести в Китае миссионерскую деятельность – протестантской евангелической церкви в случае американцев, католической в случае французов. В договорах подробно излагались условия экстерриториального правосудия и, в случае американцев, оговаривалась возможность изменения условий договора по истечении двенадцати лет. Кроме того, в них содержалась статья о «режиме наибольшего благоприятствования», в соответствии с которой любые уступки, предоставленные другим нациям, могли быть истребованы страной, подписавшей договор. Поскольку англичане в приложении к Нанкинскому договору в 1843 г. вытребовали для себя такие же условия, иностранные державы, отнюдь не собиравшиеся ссориться между собой, с удовольствием поддерживали друг друга в самых возмутительных притязаниях.

Воспользовавшись американским положением о «пересмотре условий» договора через двенадцать лет, британцы в 1854 г. ужесточили свои требования, выбив доступ к внутренним областям Китая и постоянное посольство в Пекине. Поскольку для поддержания этих требований была развязана еще одна война, последовали неизбежные уступки. Так называемая система договоров по сути представляла собой совместное предприятие европейских держав, направленное на последовательное ослабление суверенитета Китая путем присвоения крупных секторов его экономики, его внешних связей, его общества (в «договорных портах» и зонах концессий) и территории (в Гонконге, а позднее в Маньчжурии и Синьцзяне). Нанкин был всего лишь первой ступенью.

Тайпин и Тяньцзинь

Череда поражений, пережитых Цин в Опиумной войне 1839–1842 гг., самой тяжелой за двести лет правления династии, оказалась не худшей из тех, что ее ожидали. Основательно потрепанная чужеземцами, менее чем через десять лет империя столкнулась с внутренними беспорядками ошеломляющего масштаба. Разумеется, эти две катастрофы были непосредственно связаны. Если бы Цин не пережила только что внешнеполитическое унижение, если бы ее войска не были наголову разбиты, а ее экономика не была разрушена, то никаких восстаний, возможно, и не возникло бы. В то же время без периодической поддержки (или в некоторых случаях невмешательства) западных стран Цин едва ли смогла бы их подавить. Отношения с иностранными державами становились все более сложными. Искалечив «старый, нелепый, когда-то грозный фрегат», страны Запада решили оставить его на плаву. Вместо того чтобы возиться с обломками, они позаботились о его безопасности во имя спасения оставшегося на борту имущества.

Волнения и беспорядки распространились почти по всей территории Китая. Армии «красных повязок», сражавшиеся за реставрацию Мин (минских самозванцев с избытком хватало в любые времена), терроризировали Гуандун в середине 1850-х гг. Мусульманские сепаратисты захватили Юньнань в 1855 г. Ряд других мусульманских восстаний сотрясал Шэньси и Ганьсу начиная с 1862 г. Множество хорошо вооруженных крестьянских банд, известных под общим названием няньцзюнь, разоряли Аньхой и Цзянсу севернее реки Хуайхэ по крайней мере с 1851 г. Хуанхэ, за столетия не ставшая смирнее, взламывала плотины и вызвала разрушительные наводнения, пик которых пришелся на 1855 г., когда она направилась к старому устью севернее Шаньдуна. Между тем братства «Триады» испытывали свои силы, захватив Сямэнь, а затем Шанхай в 1853–1855 гг. Эта и другие подпольные организации мобилизовались среди сельских масс. В горных районах восставали этнические меньшинства. На побережье кишели пираты. Были и другие очаги беспорядков, однако все они были местными и слабо скоординированными. И все они померкли на фоне восстания тайпинов, «одного из величайших переломных событий в китайской истории» или, как его назвали авторы газеты Times и журнала North American Review, «величайшей революции, которую до сих пор видел мир»[769]769
  . Teng. The Taiping Rebellion. P. 1–3, 224.


[Закрыть].

Будь то революция, гражданская война или просто восстание[770]770
  Возможно, правильнее говорить о религиозной войне – первой в китайской истории.


[Закрыть] – движение тайпинов прокладывает повстанческий водораздел между династическими претендентами прошлого и изобретателями идеологии будущего. Оно было сразу и местным атавизмом, и радикальным броском вперед – народной революцией, организованной идеологизированными простаками, азиатским крестьянским восстанием, приправленным иудео-христианским мессианизмом. Во всей своей ярости оно бушевало более десяти лет (1850–1864). От Гуандуна и Гуанси на дальнем юге оно протянулось до мест в нескольких днях пути от Пекина, затронув шестнадцать из восемнадцати провинций империи и превратив сердце страны вдоль Янцзы в непрерывное поле боя. Его размах казался невиданным в то время, и, возможно, остается таким и сейчас. Аналитики пытались подсчитать число жертв: согласно Рейли, «двадцать миллионов человек расстались с жизнью» (Рейли), по Спенсу, их было «двадцать миллионов или больше», а Тэн насчитал число «между 20 и 40 миллионами». Не все погибли в сражениях: голод, губительная междоусобица и случайное душегубство и прочие невзгоды собрали богатую жатву, равно как и борьба за власть и чистки среди вождей тайпинов. Тысячи погибли просто от бесприютности, хотя и сожгли целые библиотеки, чтобы согреться (в том числе три из четырех рукописных экземпляров «Четырех хранилищ» императора Цяньлуна). Как всегда, чем больше потери, тем меньше ясности в их числе.

В течение нескольких бурных десятилетий в сердце этого феномена стоял человек по имени Хун Сюцюань (1814–1864), представитель большой общины народности хакка в провинции Гуандун. Хакка утверждали, что их предками были те ханьские переселенцы, которые в первых рядах отправились на юг вместе с Восточной Цзинь, когда в 311 г. под ударами сюнну пал Лоян (об этих событиях рассказывал в чудом уцелевшем письме согдийский купец Нанай Вандак). Часть трудолюбивых и упрямых хакка с тех пор мигрировала дальше в Юго-Восточную Азию; за ними последовали другие. Но те, кто остался жить на окраинах империи, вполне испытали на себе налоговое, экологическое и демографическое давление того времени. От Хун Сюцюаня, миловидного юноши и подающего надежды ученого, его обедневшая семья и односельчане ожидали многого. Но, как и бесчисленное множество других экзаменационных кандидатов, он обнаружил, что груз ожиданий слишком велик. Все его попытки пройти уездные экзамены оканчивались неудачей. Он пробовал четыре раза, и однажды, когда он входил в экзаменационный комплекс в Гуанчжоу, ему в руки сунули стопку брошюр с переведенными отрывками из Библии, выпущенных сингапурским филиалом Лондонского миссионерского общества. Хун взял их, чтобы изучить как-нибудь потом.

В отличие от иезуитов в XVII веке – всесторонне образованных священников, сосредоточивших все свои таланты и проповеднический пыл на дворе и чиновничестве, протестантские проповедники действовали на более низком социальном уровне. Вместо того, чтобы проводить доктринальные параллели с конфуцианской традицией и надеяться на крещение империи сверху вниз, они старались спасать отдельные души и опровергать ереси. Слово Божье, как можно более точно переведенное, широко распространенное и самоотверженно подкрепленное личным примером, сочли достаточным для выполнения этой задачи. На Хун Сюцюаня оно действительно подействовало весьма таинственным образом. Хун, теперь работавший в деревне школьным учителем, начал видеть галлюцинации и необычные сны[771]771
  В его житии говорится, что видения впервые пришли к нему во время тяжелой, почти смертельной болезни, настигшей его после второй неудачи на экзаменах.


[Закрыть]. Когда позднее он все-таки решил прочитать врученные ему брошюры под названием «Добрые слова для увещевания в нынешние времена», он понял, что его сны были на самом деле видениями. Бородатый господин с роскошными волосами, вручивший ему меч, был сам Господь Бог, а молодой человек, который научил его обращать меч против злых демонов и затем принял его как брата, был Иисус Христос. Поэтому Хун должен быть стать следующим сыном Божьим, китайским сыном Бога. Очевидно, меч означал, что ему доверена трудная миссия искоренить идолопоклонство и совершить для Китая чудо искупления, которое его старший брат Иисус совершил в Западном мире.

Открыто объявив о своей цели и проявив себя вдохновенным проповедником, Хун обратил в новую веру друзей и родственников в сельском Гуандуне и начал уничтожать местные буддийские и конфуцианские святыни. Однако это пришлось по нраву не всем. Он был вынужден переместиться из Гуандуна в соседнюю Гуанси, где успешно сформировал общину «поклоняющихся Богу». В 1847 г. Хун вернулся в Гуанчжоу и там расширил свое знакомство с Библией благодаря беседам с баптистским миссионером из Теннесси. Преподобный Айзекер Джейкокс (sic) Робертс первым воспользовался теми возможностями, которые давал миссионерам китайско-американский договор. Человек непростого характера, он позже сообщал, что Хун, хотя и был готов к крещению, так и не получил его: он, Робертс, не был «полностью удовлетворен его подготовкой»[772]772
  . Spence. God’s Chinese Son. P. 93.


[Закрыть].

Вернувшись к «поклоняющимся Богу» в ущелья Гуанси, Хун снова занялся вербовкой сторонников. Его миссия стала приобретать отчетливо политический и военный характер. Община запасала оружие и порох, разрабатывала условные сигналы, занималась строевой подготовкой и строила планы. Кроме рассказов о своих видениях и уничтожения святынь Хун и его ближайшие подвижники, получившие некоторое образование, начали работать над соединением своей искренней веры с тем, что им было известно об историческом прошлом Китая. Отправной точкой и источником вдохновения для их военизированной организации, по-видимому, послужили «Чжоу ли» («Установления Чжоу») – фундаменталистский текст, описывающий утопическое общество, в котором имена соответствовали реальности, написанный предположительно Чжоу-гуном и с тех пор не раз вдохновлявший реформаторов. В те далекие времена, как полагали «богомольцы», Китай первым получил «изначальное учение Небесного Отца». Затем он поделился этим учением с большим миром, где оно выжило и было обновлено. Но в самом Китае, первом доме Неба, оно было перевернуто с ног на голову чередой «дьявольских» захватчиков после падения империи Хань. Дорога Чжунго ушла в сторону от истинного пути. Маньчжуры – «бесы» или «демоны», как их называли тайпины – были последним воплощением этих «дьявольских» узурпаторов, и, подобно святилищам и идолам, их следовало уничтожить. Только тогда можно будет восстановить на земле Тайпин Тяньго, «Небесное государство великого благоденствия». Этот девиз, под которым движение приобрело известность, превосходно сочетал в себе христианское Тяньго, «Царство Небесное», с чжоуским или даосским «великим благоденствием».

Другие тогдашние движения, такие как «красные повязки» («красноголовые») и «Триада», также выступали против маньчжуров и Цин, которых считали чужаками и узурпаторами. Они хотели перевести часы обратно на 1644 г. и восстановить империю Мин. Но тайпины выступали против Цин как последней в длинной череде еретических чужеземных династий. По их мнению, часы следовало перевести на 221 г. Это вполне согласовалось с важными новыми тенденциями тогдашней мысли. Ученые XVIII века, тоже не питавшие никакой симпатии к Цин, обвиняли в падении коренной империи Мин неоконфуцианство Чжу Си (автора «Четверокнижия» и связанного с ним «изучения всех вещей») и Ван Янмина (и его опасно зыбкое «прирожденное чувство» правильного и гуманного). Поэтому они тоже обращались к старинным традициям и особенно к империи Хань, в пору которой классические тексты еще сохраняли первозданную чистоту и не были искажены дальнейшими толкованиями. Практикуя так называемые доказательные расследования, эти ученые изучали классику, вооружившись научными методами лингвистики, географии и астрономии, и таким образом восстановили определенную жизнеспособность конфуцианских исследований.

Ранее другой минский лоялист Ван Фучжи (ум. 1692) развернул аналогичную антиманьчжурскую аргументацию, но с совершенно иными результатами. Подвергнув сомнению господствовавшее представление о том, что чужеземные захватчики всегда склонялись перед более развитой культурой Чжунго и постепенно ассимилировались ею, Ван Фучжи предположил, что ханьские и неханьские ценности на самом деле несовместимы. Чуждые режимы искажали китайскую цивилизацию, а не растворялись в ней, и это предвидел Конфуций. Поэтому, писал Ван Фучжи, «уничтожение [чужаков] ради спасения наших людей можно считать гуманным, обман и притеснение их можно считать проявлением верности, присвоение их земель и имущества… можно считать праведным»[773]773
  Wang Fuzhi, цит. по: Crossley. A Translucent Mirror. P. 248.


[Закрыть]. Ван Фучжи искал лишь обоснование для протеста против маньчжурской империи Цин, но в этих настроениях философы других времен обнаружили «первые нерешительные поползновения в сторону национальной традиции». Эти этноцентрические и всеобъемлющие поиски еще не тянули на «новую органическую традицию» ханьской самоуверенности. Но Хун Сюцюань и тайпины внесли значительный вклад в эксперименты в этой области, хотя их философия в целом была «фантастической, иллюзорной и интеллектуально неприемлемой для высокопоставленных китайцев того времени»[774]774
  . Wakeman. Strangers at the Gate. P. 130.


[Закрыть]. Случайно или нет, тайпины черпали из тех же источников, которые питали китайский национализм более позднего периода: антипатии цинскому империализму на основании его чуждого происхождения, стремления вернуться к разумно организованному аграрному обществу, устойчивых представлений о срединном положении Китая (даже в рамках христианской вселенной), стремления к социальной справедливости и равенству полов, а также поддержки общего китайско-ханьского самосознания через происхождение и культуру, а не династические мандаты и историографические санкции.

Спустя три года в окрестностях Гуйпина в Гуанси Хун и его сообщники собрали около двадцати тысяч последователей. Некоторые из них обладали полезным опытом: они ранее состояли в пиратских шайках и повстанческих отрядах или работали на местных рудниках. Многие из них, мужчины и женщины, были из народа хакка. У некоторых обнаружился настоящий талант к военной тактике и организации. В общине поддерживали строгую дисциплину: опиум, алкоголь, табак, азартные игры и секс были запрещены как из религиозных, так и из практических соображений. Деньгами и имуществом пользовались сообща, бинтование ног запретили, косы обрезали и разрешали отращивать волосы. Довольно часто собирались для молитвы и бесед, каждый седьмой день отводили для отдыха и богослужения. Все это едва ли могло остаться незамеченным, и в конце 1849 г. «поклоняющиеся Богу» с трудом избежали преследования властей. Вскоре после этого Хун официально объявил себя «царем небесным», и вся его община вышла из района Гуйпин и направилась на север через холмы к водоразделу Янцзы.

Миграция вскоре превратилась в крестовый поход. «Великий поход тайпинов» длился более двух лет (1851–1853) и вывел их из гуйпинского захолустья на главную сцену в Нанкине. Иногда его сравнивают с исходом Моисея из Египта или хиджрой пророка Мухаммеда, однако в военном отношении этот поход более явно напоминал разразившиеся после хиджры арабские завоевания. Если искать ассоциации ближе к дому, самым похожим прецедентом было стремительное продвижение Хуан Чао в 879–880 гг., когда он повел армию повстанцев на север тем же маршрутом, чтобы уничтожить империю Тан. Как и Хуан Чао, тайпины продвигались с переменным успехом. Несмотря на фанатизм, взять хорошо защищенные города Гуйлинь и Чанша им не удалось. Они собирали тысячи сторонников и перебежчиков, но чем больше становилось это небесное воинство, тем больше ему требовалось продовольствия и боеприпасов. В этом отношении, хотя захват Юэчжоу на озере Дунтинху тоже сыграл важную роль, поворотным моментом стало взятие городов Учан и Ханькоу в среднем течении Янцзы. Получив оружие, деньги, припасы и прежде всего корабли, армии тайпинов начали передвигаться по реке. Аньцин ниже по течению сдался в начале 1853 г., а затем, сопровождаемый массовой резней всего маньчжурского населения, пал высокостенный мегаполис Нанкин. За ним последовал Чжэньцзян у слияния реки с Великим каналом. В марте 1853 г. «царь небесный» с помпой вступил в Нанкин: его несли в золотом паланкине, на плечах у него красовалась драконья мантия китайского императора, а на голове – позолоченная корона христианского короля.

Прибыв в «южную столицу», где основатель Мин провозгласил начало своего правления, командиры тайпинов, похоже, решили последовать его примеру. Вместо того чтобы двигаться дальше к Пекину, они задержались для создания нового Иерусалима и наслаждений плодами победы. Движущая сила и эффект неожиданности были утрачены, паника улеглась. Когда через два месяца наступление возобновилось, более мелкие экспедиционные армии, уже без «царя небесного», направились на север в Пекин и на запад вверх по Янцзы, где силы Цин успели отбить Аньцин и Учан. Но там повстанцев уже ожидали. Чтобы помешать их переправе, с Хуанхэ вывели все корабли; маньчжурские «знамена» собрались, готовые дать решительный отпор. Тайпины повернули на запад в Кайфэн и получили некоторую помощь от повстанцев-няньцзюней. К тому времени, когда они подошли к Пекину, начало сказываться отсутствие кавалерии. Хуже того, начиналась северная зима. Это был новый опыт для народа хакка из Гуанси. Повстанцы остановились за пределами Тяньцзиня и не пошли дальше. Подкрепления прибыли в 1854 г., и кампания возобновилась, но только для того, чтобы обернуться чередой бессмысленных осад. В 1855 г. ее прекратили.

Поход на запад имел больший успех. Повстанцы закрепили за собой Аньцин и вернули Учан, но позже снова уступили его провинциальной армии из Хунани. С силами, доходившими до сотен тысяч человек, и контролем над жизненно важным коридором Янцзы на расстоянии около пятисот километров, государство тайпинов как будто сидело верхом на империи. Сучжоу, Шанхай и другие богатые города дельты оказались под угрозой. Торговля в регионе замерла. На тайпинов обратил внимание большой мир. Англо-американские миссионеры, почувствовавшие триумф, о котором не смели даже мечтать, призывали поддержать повстанцев. Преподобный У. А. П. Мартин ожидал, что они «совершат в империи революцию, открыв ее обширные провинции проповедникам Евангелия»[775]775
  . Teng. The Taiping Rebellion. P. 187.


[Закрыть]. Французы отнеслись к происходящему скептически: вандалы оскверняли католические образы наравне с буддийскими и конфуцианскими. Другие иностранные державы, первоначально настроенные оптимистично, стали более осторожными, когда северная экспедиция повстанцев потерпела неудачу; армия Цин при этом прочно держалась в холмах за Нанкином вокруг гробницы императора Хунъу. Кроме того, у всех наблюдателей вызывала глубокие сомнения неопытность тайпинов, особенно после того, как их литературное творчество было тщательно изучено и наружу начали просачиваться полученные из первых рук сведения о Небесном государстве.

Иностранцы, дошедшие до Нанкина, не могли не оценить дисциплину тайпинов и их преданность делу. На них произвело большое впечатление их идеализм и пуританское воздержание, неведомое другим ополченцам того времени, важная роль, отведенная женщинам (включая военное командование), всепроникающий дух братства и совместное пользование ресурсами. На бумаге и в заметной степени на практике Тайпин Тяньго было в равной мере царством и республикой. Мужчины и женщины жили отдельно, те и другие пользовались равными правами, и всем были предоставлены равные наделы земли. Однако во всем ощущалась наивность и самонадеянность. Даже миссионеры были ошеломлены невежеством тайпинов; они приходили в ужас при виде жертвоприношений животных в тайпинских часовнях, их оскорбляли покровительственные высказывания о том, что «Наш Господь (то есть Хун) – это и ваш Господь», их приводили в замешательство вопросы тайпинов, касавшиеся личных особенностей Бога: «Насколько высок Бог? Насколько он широк в плечах? Большой ли у него живот? Он пишет стихи? Как быстро?» и т. д.[776]776
  Ibid. P. 213, 229.


[Закрыть]

Этот список вопросов возник в ответ на обращенный к тайпинам список вопросов политического характера, составленный британской миссией в Нанкине в 1854 г. Голос англичан в этом вопросе был решающим и, хотя первоначально Британия колебалась, ее отношение к тайпинам постепенно испортилось. Тайпинские правители – старшие помощники Хуна, недавно коронованные как цари четырех сторон света Небесного государства – вели себя с иностранцами так же неуважительно, как любой цинский чиновник. И они, и сам Хун уже погрязли в роскошной жизни, окруженные наложницами, что противоречило и десяти заповедям, и аскетичному образу жизни их трудолюбивых подданных. Внутри тайпинского руководства возникли глубокие разногласия. В 1856 г. страшная кровавая битва унесла десятки тысяч жизней: были свергнуты два «царя» и перебиты все их сторонники. Небесное государство всеобщего благоденствия стало больше похоже на адское царство великих чисток. Именно это, а также военные неудачи движения настроили международное мнение против тайпинов и в пользу Цин.

Для Цин голос англичан также оказался решающим. Англичане обладали самым большим флотом – единственным способным снова открыть Янцзы. Молодой император Сяньфэн (пр. 1851–1861), крайне подозрительно относившийся к англо-тайпинским контактам и в целом не доверявший иностранцам, попросил англичан о военно-морской поддержке в борьбе с тайпинами. Англичане отклонили просьбу, сославшись на нейтралитет. Другие державы придерживались такой же позиции, хотя совершенно не скрывали своих контактов с повстанцами, хотя бы для того, чтобы припугнуть Цин. Однако на деле англичанами двигали иные соображения: они только что выдвинули требование о пересмотре договора 1842 г. и были уверены, что тайпинская угроза поставит двор Цин в невыгодное положение и заставит его пойти на уступки.

Пересмотр договора означал его переписывание. При поддержке французов и американцев англичане требовали открыть больше портов, предоставить им широкий торговый доступ в Китай, разместить в Пекине постоянное посольство, легализовать торговлю опиумом, покончить с пиратством и отменить внутренние транзитные пошлины. Это был первый список требований, но, как и в случае с предыдущим договором, вскоре нашелся повод его расширить. Чередование переговоров с артиллерийскими обстрелами весьма напоминало события, предшествовавшие заключению первого договора. Переговоры начались, но были приостановлены, когда в конце 1856 г. принадлежавшая Китаю, но базировавшаяся в Гонконге лорча (маленький грузовой корабль) была заподозрена в пиратстве и захвачена властями Гуанчжоу. Корабль назывался «Стрела», и его юридический статус был весьма спорным. Но этого инцидента оказалось достаточно, чтобы Британия развязала «войну “Стрелы”» (1856–1860).

Несмотря на то что в это же время Британия вела войны в Крыму и в Индии (там бушевало восстание сипаев), у нее нашлось достаточно кораблей для англо-французского экспедиционного корпуса. Объединенные войска штурмовали Гуанчжоу, захватили и депортировали губернатора, заняли город, а затем отплыли на север. В апреле–мае 1858 г. англо-французские войска взяли укрепления Дагу в устье Бэйхэ и достигли Тяньцзиня. Пекин снова был оставлен на милость иностранцев, и Цин опять капитулировала. Результатом стал крайне невыгодный для Китая Тяньцзиньский договор. Поскольку теперь англичанам и французам требовалось компенсировать еще больше оскорблений и возместить еще больше убытков, они выдвинули такие тяжелые условия, что даже один из участников переговоров с их стороны посчитал их необоснованными. «Мы просим или, скорее, диктуем то, чего… китайцы не могут гарантированно обещать и чего, по всей справедливости, от них нельзя ожидать»[777]777
  Rutherford Alcock, цит. по: Ibid. P. 244–245.


[Закрыть]. В дополнение к первому списку англичане и французы потребовали открыть еще шесть портов, четыре из них находились в тщательно охраняемых районах Тайваня, Шаньдуна и Маньчжурии. Янцзы, а вместе с ней самые богатые провинции империи, должны были открыться для внешней торговли сразу после подавления восстания тайпинов. На реке открывались четыре порта, включая Нанкин и Ханькоу. Перемещения в портах и их окрестностях становились беспрепятственными, а тем, кто хотел отправиться дальше, следовало предоставить паспорта. Христианские проповедники получали защиту (принять участие в экспедиционном корпусе французов вынудили нападения на католических миссионеров). Британского посола в Пекине могли сопровождать семья и слуги – всех их следовало подобающим образом разместить. Опасное слово и запрещалось использовать в отношении иностранцев. Импорт опиума, хотя его употребление по-прежнему оставалось вне закона, надлежало легализовать при условии разумной таможенной пошлины.

Из всех этих требований наименее приемлемым оказалось постоянное проживание британского посла в Пекине – так же как это было шестьдесят пять лет назад, во времена посольства Макартни. Главным образом из-за этого двор так долго увиливал от ратификации договора. В 1859 г. на фоне продолжающихся переговоров китайцам удалось отбить новое нападение англо-французского отряда на укрепления Дагу. Этот неожиданный триумф воодушевил цинский двор, побудив совершенно отказаться от обсуждения договора, и заставил иностранцев действовать более решительно. Через год около двадцати тысяч британских и французских войск штурмовали Дагу, захватили Тяньцзинь, а затем, распаленные известиями о казни попавших в плен однополчан, разрушили летнюю резиденцию цинских императоров в Жэхэ. Летний дворец близ Пекина Юаньминюань, причудливый китайский Лувр, построенный для императора Цяньлуна иезуитами, был разграблен и сожжен. Хотя для мировой архитектуры это была не слишком большая потеря, престижу Цин она нанесла тяжелейший удар.