Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 51 страниц)

Когда в 1882 г. французы в третий раз захватили Ханой и обстреляли подступы к древней столице Хюэ, вьетнамский двор устало согласился на капитуляцию. Последующий франко-вьетнамский договор дал французам контроль практически над всем Тонкином (Хайфон, Ханой и бассейн реки Хонгха, или Красной), однако его немедленно оспорили воинственные советники вдовствующей императрицы Цыси в Пекине. Они заявили, что Вьетнам является данником Китая и в нем находятся китайские войска, которые могут это доказать. Французы, ответили, что именно поэтому китайцев можно считать захватчиками. Пекин и Париж ввели во Вьетнам новые войска, и к 1883 г. находились в состоянии войны. Ли Хунчжан поспешил смягчить положение, согласившись на вывод китайских войск в обмен на признание Францией южной границы Китая. Но этому соглашению помешали события на суше – в 1884 г. войска Цин разгромили французский экспедиционный корпус в Бак-ле. Поражение нанесло огромный удар французской гордости: по словам одного наблюдателя, Франция «не знала подобного позора после Ватерлоо» [796]796
  Незадолго до поражений в Индокитае французы были разгромлены Пруссией в ходе Франко-прусской войны 1870–1871 гг., причем в плен попал французский император Наполеон III. – Прим. ред.


[Закрыть][797]797
  . Jacques Bainville. The French Republic 1870–1935. P. 93, цит. по: Hibbert. The Dragon Wakes. P. 316.


[Закрыть]. Еще более решительный удар был нанесен в марте 1885 г. в Лангшоне, чуть южнее сегодняшней границы – французское правительство было свергнуто[798]798
  Французские потери при Бак-ле составили около ста человек, а помимо китайских побед в анналах сухопутной кампании зафиксировано несколько ярких побед францзуских войск, сумевших вытеснить превосходящие силы цинской армии из Вьетнама. Однако эффект от успехов китайских войск был действительно велик: это были первые победы над войсками западной державы, которые показали, что «самоусиление» дало свои плоды: у империи Цин теперь была более-менее современная армия, и легких побед, как во времена Опиумной войны или «войны “Стрелы”», иностранцам больше ждать не приходилось.


[Закрыть]. Но в это же время французский флот обрушил ожесточенный удар на побережье Китая.

Двинувшись на север, адмирал Курбе обстрелял большой порт Фучжоу, превратил в пыль корабли, составлявшие южный флот Китая, и захватил гавань Цзилун на севере Тайваня, а также Пескадорские острова. В Тяньцзине Ли Хунчжан снова поспешно организовал встречу с французским посланником в Пекине. Новый договор, заключенный в июне 1885 г., положил конец военным действиям, хотя не устранил затаенной враждебности сторон. «Как ни странно, это соглашение… почти дословно повторяло то, которое было достигнуто годом ранее»[799]799
  . Hall. A History of South-East Asia. P. 704.


[Закрыть]. Франция получила полную свободу действий во Вьетнаме в обмен на отказ от Тайваня и Пескадорских островов и признание китайско-вьетнамской границы.

Пока разворачивались эти неприятности на юге, Ли Хунчжан и Харт сумели сохранить северный флот империи, стоявший в Тяньцзине, вне досягаемости иностранных пушек, и даже усилили его. Впрочем, ненадолго, поскольку в 1894 г. события в Корее втолкнули Китай в очередную войну, на этот раз с окрепшей Японией. Как и Вьетнам, Корея отправляла регулярные посольства в Пекин и была независимым государством. Но в 1876 г. японцы, взяв пример с западных держав, открыли для себя несколько корейских портов и настояли на экстерриториальных правах для своих подданных на этих территориях. Следом подтянулись западные державы при поддержке Ли Хунчжана, который считал привлечение международного внимания к ситуации в Корее лучшим способом подчеркнуть ее особые отношения с Китаем и нейтрализовать влияние Японии. В результате в 1885 г. Пекин и Токио подписали соглашение, в котором обещали не вводить войска в Корею, если только этого не сделает другая сторона и только в равных количествах. Впервые после монгольского завоевания корейский двор согласился на присутствие и контроль постоянного китайского уполномоченного (это был молодой Юань Шикай, протеже Ли Хунчжана, впоследствии первый президент республиканского Китая). Но все эти меры предосторожности ни к чему не привели: в 1894 г. сектантское восстание в Корее, размахом и фанатизмом во многом напоминающее восстание тайпинов, поставило под угрозу существование монархии. Король попросил и, несмотря на протесты Ли Хунчжана, получил китайские войска. Японцы в ответ ввели в Корею еще больше войск и быстро захватили страну. Интервенция, якобы предназначенная для поддержки корейской монархии, превратилась в полномасштабную войну между Китаем и Японией.

Для Цин и Ли Хунчжана это была беспрецедентная катастрофа. За тридцать лет самоусиления Китай так и не смог обеспечить каждого солдата ружьем, а каждое подразделение полевой пушкой; кораблей – купленных за рубежом, построенных с нуля, переоборудованных из старых судов – едва хватало на два флота. Тем временем японцы успели создать большой современный флот и обучить единственную к востоку от Индии профессиональную армию. Поражение следовало за поражением – китайцев быстро выгнали из Кореи. Через два месяца японцы подошли к китайской границе и явно не собирались на этом останавливаться. Перейдя Ялуцзян, они заняли Ляодун почти до Великой стены. На военно-морской базе Вэйхайвэй на оконечности полуострова Шаньдун они обнаружили китайский флот, стоявший под защитой береговых укреплений. Японский десант быстро захватил укрепления на берегу и расстрелял китайский флот из китайских же пушек. В результате затонул один из двух линкоров Цин и четыре из десяти крейсеров. С учетом предыдущих потерь в Фучжоу береговая линия Китая осталась почти такой же незащищенной, как в 1840-х гг.

Князь Гун, в последнее время впавший в немилость, и Ли Хунчжан, которому предстояло вскоре последовать за ним, были отправлены в Токио просить мира. По Симоносекскому договору 1895 г., самому унизительному в современной истории Китая, им пришлось согласиться на выплату контрибуции в пять раз больше тех, что потребовали западные союзники в 1860 г., и уступить Японии весь Тайвань, Пескадорские острова и провинцию Ляодун (последнюю затем обменяли на дополнительные выплаты[800]800
  Это стало возможным благодаря так называемому тройственному вторжению России, Германии и Франции.


[Закрыть]), открыть четыре новых порта, в том числе Чунцин над ущельями Янцзы в Сычуани, и, конечно, признать «полную и окончательную» независимость Кореи, «в сложившихся обстоятельствах, по сути, превращенную в японский протекторат»[801]801
  . Cheng et al. The Search for Modern China. P. 222.


[Закрыть]. Репутация Ли Хунчжана после этого так и не восстановилась. Его заслуги в предвоенной дипломатии были забыты. Теперь его втаптывали в грязь за заключение унизительного договора и за то, что вместо военного флота он тратил деньги на строительство нового летнего дворца императрицы. Это было на редкость красноречивое безрассудство: мраморный павильон на берегу озера выстроили в виде двухэтажной прогулочной баржи с лопастными колесами. Дворец-корабль до сих пор украшает берег озера Куньмин – непригодный к службе, он был, по крайней мере, непотопляемым. Симоносекский договор и опала Ли Хунчжана подтвердили, что политика самоусиления ни к чему не привела; настало время более радикальных мер.

От империи к республике

На исходе XIX века борьба иностранных держав за концессии приобрела лихорадочную остроту. Ревниво поглядывая, чего добились другие, англичане, французы, русские и американцы (не говоря уже об испанцах, бельгийцах, австрийцах и итальянцах) старались ограничить аппетиты Японии в отношении китайских территорий и одновременно потесниться ради еще одного прожорливого новичка в виде созданной Бисмарком Германской империи. Интересы Германии в Китае, формально ограниченные защитой миссионеров и продажей оружия, были не более определенными, чем интересы ее европейских соперников. Но, значительно отставая от них в освоении иностранных рынков, она могла позволить себе не слишком церемониться с тем явлением, которое кайзер первым назвал die gelbe Gefahr – «желтой опасностью».

Теперь актуальность приобрели не только торговые, но и территориальные концессии, включавшие права на добычу полезных ископаемых, строительство транспортных систем и промышленных предприятий – все они могли стать ядром экстерриториальности и источником дохода. Китай в этот период напоминал поле для игры в «Монополию»: конкуренты гонялись друг за другом по периметру империи, расхватывая земельные участки, предприятия, железные дороги и инвестиционные фонды и не забывая забирать свою долю компенсаций, когда им выпадала фишка «вперед». Русские сосредоточились на Маньчжурии, вернее, на том, что от нее осталось после их предыдущего наступления. В обмен на их помощь (именно они убедили японцев отказаться от Ляодуна) в 1896 г. правительство Цин неохотно дало России право построить на территории современной китайской провинции Хэйлунцзян участок Транссибирской магистрали, ведущий к Владивостоку. Переговоры об условиях этой концессии вел Ли Хунчжан – даже впав в немилость, он обнаружил, что его услуги по-прежнему востребованы, и после переговоров положил в карман три миллиона российских золотых рублей. Формально железная дорога была совместным предприятием, однако большую часть ее акций выкупило российское правительство, закрепившее за собой право перемещать вдоль нее войска и осуществлять полицейский надзор. Через год немцам передали порт Циндао в Шаньдуне в качестве компенсации за убийство нескольких особенно ретивых миссионеров («Великолепная возможность», – сказал об этом кайзер). В ответ русские обеспечили себе уравновешивающую концессию в виде аренды Ляодуна[802]802
  Все эти аренды, во-первых, были безвозмездными, а во-вторых, арендатор имел право передать арендованное третьей стране без всякого согласования с Пекином.


[Закрыть] (только что восстановленной южной части Маньчжурии), а также права провести еще одну железную дорогу в Далянь (Дайрен, Дальний), порт на полуострове Люйшунь, где вода была еще теплее, чем во Владивостоке.

К 1898 г. конкуренция между иностранными державами и центробежный отток власти в провинции достигли такого уровня, что Китаю угрожала серьезная опасность повторить путь разделенной на колонии европейцев Африки. Российские железные дороги покрыли всю Маньчжурию, японцы уже отделили Тайвань, немцы расширили свое присутствие в Шаньдуне, англичане и американцы контролировали движение в производительные внутренние области по реке Янцзы, французы изучали коммерческий потенциал реки Хонгха (Красной), уходящей в Юньнань. Никто не хотел остаться не у дел. В то же время раскол явно не отвечал интересам тех, кто терял при этом больше всего инвестиций, то есть англичан. Однако, не видя других способов предотвратить это и стремясь не отставать от других держав, они шаг за шагом вынужденно повышали ставки.

Чтобы противостоять русским в Люйшуне и немцам в Циндао, в 1898 г. англичане захватили военно-морскую базу в Вэйхайвэе, более или менее посередине между ними. Кроме того, они арендовали еще часть полуострова Коулун (Цзюлун) – так называемые новые территории Гонконга – для снабжения и защиты этой колонии. После назначения лорда Керзона в 1899 г. вице-королем Индии они открыли новый фронт, заявив о своих коммерческих интересах в Тибете и потребовав там демаркации границ. Как и российские маневры в Маньчжурии тридцатью годами ранее, эти гималайские поползновения стали прелюдией к вооруженному вторжению в Тибет экспедиции Янгхазбенда в 1904 г. Чтобы не отставать от англичан, французы арендовали порт к западу от Гонконга и получили права на добычу полезных ископаемых в Гуанси и Юньнани. Между тем Соединенные Штаты вновь уравняли шансы на игровом поле, потребовав, чтобы любые уступки, предоставленные одному государству, распространялись на всех.

Все это вызвало энергичный и крайне неоднородный отклик у самых разных слоев китайского общества. Откликнулись студенты, в 1895 г. собравшиеся в Пекине на экзамены на степень цзиньши: они написали петицию, в которой призывали возобновить сопротивление японцам, и составили длиннейшую программу экономических и административных реформ. Откликнулись эмигранты, такие как молодой доктор Сунь Ятсен, родившийся в провинции Гуандун, но в 1890-х гг. проводивший больше времени за границей, где он пытался через подпольную деятельность добиться смены империи Цин представительным правлением. Откликнулись пожилые ученые, разделявшие взгляды Цзэн Гофаня; они резко критиковали рассуждения горячих голов о республике («Где они нашли это слово, от которого так и несет мятежом?» – спрашивал один из них) и утверждали, что ценный опыт Запада вполне можно уложить в рамки постоянно развивающейся прогрессивной конфуцианской традиции[803]803
  Zhang Zhidong on the Central Government, 1898 // Ibid. P. 182.


[Закрыть]. Откликнулись китайские компрадоры (коммерческие посредники) в открытых портах и их окрестностях: эти люди успели проникнуться духом капиталистического предпринимательства, начали создавать собственные коммерческие предприятия, конкурировать за промышленные концессии и горько возмущались тем, что иностранцам все достается на блюдечке. И, наконец, откликнулись непросвещенные народные массы: благодаря широко распространившимся по стране миссионерам они теперь знали иностранное присутствие в лицо: большеносые снисходительные чужеземцы оспаривали традиционные ценности, настраивали против себя местную знать, разжигали скрытую ксенофобию и, разумеется, были виноваты в каждом неурожае и новом повышении налогов.

Только из императорского дворца в Пекине не пришло никакого отклика. Император Гуансюй (пр. 1889–1908), изнеженный молодой человек с голосом, напоминавшим писк комара, всегда выглядел марионеткой в руках своей тетки, грозной Цыси. Было известно, что он много читает и даже изучает английский язык. В то время ему уже было около двадцати пяти лет – казалось, ему давно пора отправить вдовствующую императрицу на покой и самому принять бразды правления. Но когда в июне 1898 г. он действительно так и поступил, это стало для многих огромной неожиданностью. Пока императрица Цыси приятно проводила время в новом летнем дворце, император подолгу совещался с известным ученым Кан Ювэем, одним из авторов петиции студентов 1895 г., а затем внезапно издал целый ряд указов о модернизации. «Сто дней реформ» имели большой размах. Широкий спектр образовательных, военных, административных и экономических новшеств был направлен на перестройку всего государственного аппарата и превращение конфуцианских бюрократов в конфуцианских технократов.

Но при всем этом о конституционной реформе не говорилось ни слова. Ни о каком представительстве речи не шло, привилегии императора никак не ограничивались. Были ли эти нововведения запланированы на следующем этапе реформ, так и осталось неизвестным, поскольку через три месяца Цыси полностью вернула себе утраченные позиции. Стодневного срока оказалось вполне достаточно, чтобы оценить реакцию бюрократов и безразличие военных. От имени императора вдовствующая императрица составила документ, который приказывал ей немедленно возобновить исполнение своих обязанностей. Затем она послушно исполнила этот приказ. Сам император при этом оказался под домашним арестом во дворце, шесть его главных советников казнили. Реформы погибли вместе с ними, хотя Кан Ювэй успел бежать в Японию, откуда Сунь Ятсен теперь опутывал сетью интриг материковый Китай. Этот великий прорыв, как многие другие похожие предприятия в следующие годы, обернулся ничем. Вместо того чтобы ускорить реформы, он затормозил их, уничтожив самых активных реформаторов и запугав умеренную оппозицию.

Два года спустя императрица Цыси снова продемонстрировала несомненный талант справляться с любыми кризисами. В конце 1899 г. в провинции Шаньдун вспыхнуло так называемое боксерское восстание. Беспорядки быстро охватили Хэбэй, Шаньси и часть Хэнани, где было убито много иностранцев, в основном миссионеров. Летом 1900 г. восстание поглотило Тяньцзинь и Пекин, где местные общины иностранных переселенцев (включая женщин и детей), а также несколько тысяч китайцев преимущественно христианского вероисповедания оказались в осаде на территории посольств и одного католического собора в Пекине. Леденящие кровь сообщения о том, что в Пекине убиты все европейцы, вызвали бурю международного негодования. И хотя сообщения оказались не вполне верными, среди осажденных действительно погибло около семидесяти человек, многие лишились имущества, были ранены и испытали тяжелое потрясение[804]804
  Гораздо больше, чем иностранцы, пострадали китайцы-христиане, которым не приходилось рассчитывать на защиту посольских стен. Например, во время учиненных ихэтуанями («боксерами») в Пекине погромов была почти полностью уничтожена православная община столицы, существовавшая с конца XVII века.


[Закрыть]. Пекинская осада продолжалась пятьдесят пять дней. Она закончилась, когда двадцатитысячная международная армия захватила Тяньцзинь и пробилась к столице. После этого иностранцы разграбили оба города. Среди осажденных в пекинском посольском квартале был американский китаевед доктор У. А. П. Мартин и сэр (теперь уже) Роберт Харт из императорской таможни. Оба написали отчеты о пережитых событиях; помимо них мемуары оставили многие из четырехсот осажденных европейцев. Так появился огромный корпус источников, а в британской имперской мифологии Пекинская осада заняла свое место в одном ряду с Лакхнау и Ледисмитом[805]805
  Имеются в виду осада Лакхнау, где с конца мая по ноябрь 1857 г. держали оборону против восставших индийцев войска Ост-Индской компании, защищавшие множество укрывшихся в цитадели (резиденции) гражданских лиц, и осада Ледисмита – 118-дневная блокада английского гарнизона бурами во время Второй англо-бурской войны (1899–1900).


[Закрыть].

О том, как все это выглядело с китайской стороны, осталось гораздо меньше документов. Разумеется, причины боксерского восстания были лучше поняты: например, не вызывало сомнений, что боксеры боксировали только ради гимнастических упражнений и формально не участвовали в восстании. Родившееся из сельских бедствий и веры в эзотерические культы, связанные с физическим самосовершенствованием, движение боксеров продолжало традиции многих тайных обществ, неявно существовавших среди сельского населения на протяжении всей истории Китая, от «краснобровых» и «желтых повязок» до Общества белого лотоса времен Макартни и «красных повязок» эпохи тайпинов. Во времена кризиса члены этих обществ могли взять на себя инициативу и возглавить акты неповиновения и насилия, которые, если их не удавалось быстро пресечь, могли привести к массовому восстанию. Именно это и произошло в южном Шаньдуне в конце 1899 г. Но вместо того, чтобы нападать на цинских чиновников, что безусловно привело бы к немедленному подавлению властями, братство «праведных и гармоничных боксеров» обратилось против христиан, убивая одиноких иностранцев и уничтожая символы (особенно железные дороги и телеграфные линии) вероучения, которое они считали коварным, социально разрушительным и морально отвратительным. Интересно, что у восставших отсутствовали предводители, однако имелась вполне внятная организация. Пояса и головные повязки разных цветов обозначали разные отряды; их поддерживал состоявший из одних только девушек и даривший вдохновение отряд «Красные фонари». В рядах повстанцев царила строгая дисциплина, награбленное добро делили поровну. Эти бесстрашные патриоты во многом заслуживали восхищения.

Цыси и ее реакционные советники выжидали. Боксеры не представляли угрозы для династии. Они не требовали реформ – скорее их лозунгом было «поддерживай Цин, уничтожай иностранцев». Поэтому они вошли в Пекин, не встретив сопротивления, и их нападения на иностранцев оставались безнаказанными. Но когда иностранные дипломаты Пекина отказались от официального предложения эвакуироваться из города и переехать на побережье ради собственной безопасности, Цыси увидела в боксерах потенциальных освободителей. И когда в ответ на предупреждающий захват европейскими союзниками фортов Дагу, защищавших Тяньцзинь, Цин объявила о начале войны, не осталось никаких сомнений в том, императорский двор поддерживает боксеров. Что казалось наблюдателям особенно любопытным, сами боксеры осаждали только Пекинский собор, где заперлось огромное количество китайских христиан, – их редко можно было увидеть в окрестностях также основательно осажденного дипломатического квартала. Там нападали только имперские войска.

Любопытно, что, несмотря на подавляющее превосходство в численности и огневой мощи, в течение восьми долгих недель эти профессиональные войска так и не смогли сокрушить садовые стены и наскоро сложенные баррикады из мешков с песком. Пушки и мортиры, способные уничтожить любые укрепления, кроме разве что гигантских фортификаций Запретного города, не задействовали вообще. Напротив, всякий раз, когда уничтожение иностранцев казалось неизбежным, нападавшие отступали или предлагали перемирие. Очевидно, при дворе были люди, не разделявшие желание боксеров истребить врага. Тем временем в остальных пятнадцати провинциях страны жизнь шла своим чередом. Торговля в открытых портах продолжалась, одиноких миссионеров за пределами трех северных провинций никто не трогал, недовольные иностранцами группы заинтересованных лиц не поддержали боксеров, провинциальные губернаторы, за малым исключением, не поддержали двор.

Когда союзные освободительные армии наконец достигли Пекина, Цыси не нашла другого выхода, кроме как бежать из города вместе со всей императорской свитой и домочадцами, конечно, не забыв и самого императора. Переодетые в крестьян, они покинули город, сидя на корточках в деревянных повозках, как последние принцы Хань, ускользнувшие из Лояна в 189 г. до н. э. И так же, как танский Сюань-цзун и очаровательная Ян-гуйфэй, бежавшие из Чанъаня в 755 г., царственные беглецы с самого начала были во власти своего военного эскорта. Но ситуация улучшилась, пока они двигались на запад в лояльную провинцию Шаньси, а затем из соображений безопасности дальше на запад к Сианю. Там, на месте, где когда-то стоял императорский Чанъань, двор в изгнании остановился и стал ждать встречи с судьбой, которую ему уготовили последние захватчики.

Ли Хунчжан, которому в то время уже было около восьмидесяти лет, получил распоряжение вернуться в Пекин; он был единственным политиком, способным вырвать приемлемые условия у одиннадцати держав, принимавших участие в освободительной операции. Это было его последнее дело на государственной службе, хотя далеко не самое сложное. Как верно заметил Роберт Харт, у союзников не было выбора. Они могли попытаться осуществить раздел Китая, но это вызвало бы катастрофу; они могли попытаться сменить династию, но в Китае не было подходящей альтернативы; или они могли «подлатать власть маньчжу [маньчжуров]… и извлечь для себя из этого всю возможную пользу»[806]806
  Robert Hart, цит. по: Preston. Besieged in Peking. P. 232.


[Закрыть]. Поэтому, согласно условиям Заключительного протокола (Боксерского протокола), в обмен на максимальную контрибуцию, которую предстояло выплачивать более сорока лет за счет увеличения морских таможенных пошлин, а также казнь десяти чиновников, признанных виновными в случившемся, и введение различных мер по обеспечению безопасности иностранных посольств в будущем, Цыси и двор получили разрешение вернуться в столицу и возобновить правление. Они сделали это со вкусом, превратив покаянное шествие в триумфальную процессию. Возможность посмотреть на императорскую кавалькаду в момент ее грандиозного возвращения в Пекин была слишком соблазнительной, и ее не хотели упустить даже те, кто пострадал во время осады. Когда Цыси приветствовала их несколькими короткими поклонами, в толпе иностранцев «раздался ответный спонтанный всплеск аплодисментов»[807]807
  . D. Varе́. The Last Empress. P. 259–261, цит. по: Ibid. P. 236.


[Закрыть].

Сохранилась загадочность Цин, если не больше. Семь лет спустя император Гуансюй сделал еще одну попытку освободиться от тирании своей тетки – и умер. Подозревали, что он скончался не от естественных причин. Подозрения подтвердились, когда буквально через несколько часов, вместо того чтобы воспользоваться ситуацией, вдовствующая императрица тоже отошла в мир иной, напоследок отведав компот из райских яблок. Ни на один день, не говоря уже о сотне дней, несчастный император даже в загробной жизни не смог избавиться от ее зловещего присутствия. Во всем, кроме официального титула, именно она была последним императором империи Цин: преемнику императора Гуансюя, его племяннику Пуи, которому тогда было два года, не суждено было принять тронное имя – ему досталось лишь слегка нелепое имя Генри.

В последние годы жизни Цыси оставила всегдашнее затворничество: она присутствовала на приемах, позировала для фотографий и поддерживала имидж Цин как готового меняться правительства. Рука об руку с этими переменами шли конституционная реформа и ограничение полномочий провинциальных губернаторов. К 1909 г. были избраны первые провинциальные собрания, хотя число лиц, имевших право голоса, было крайне ограничено. Провинциальные собрания, в свою очередь, избирали членов национального собрания. Оба органа были в основном совещательными. На низовом уровне делались попытки ввести форму местного представительства на основе групп баоцзя или заменить их самоуправляющимися единицами. Но за конституционной видимостью стоял решительный курс на повторную централизацию. «Новая армия» под контролем маньчжуров пришла на смену провинциальным войскам, собранным местными губернаторами, а самые могущественные губернаторы, такие как Юань Шикай, к которому перешла силовая база Ли Хунчжана – Тяньцзинь, лишились должностей[808]808
  Юань Шикай был отправлен в отставку только после смерти Цыси. До этого он, несмотря на явное неповиновение во время восстания ихэтуаней, был одной из главных опор трона и основным инициатором всех конституционных реформ последних лет правления вдовствующей императрицы.


[Закрыть]. Попытки вырвать у иностранных инвесторов растущую сеть железных дорог, особенно соединяющую север и юг новую линию Пекин – Ханькоу, привели к проходившему с переменным успехом соперничеству между центристами Цин и провинциальными активистами.

Отмена бинтования ног в 1902 г. и экзаменационной системы в 1905 г., став заметной уступкой современности, имела ряд политических последствий. Собрания революционеров уже не могли маскироваться под «общества в защиту естественных ног»; отмена экзаменов, которые в любом случае были приостановлены положениями Заключительного (Боксерского) протокола, повысила авторитет тех, кто успел получить степень, и увеличила приток слушателей в новые военные и военно-морские академии. Студенты теперь получали стипендии для дальнейшего обучения за рубежом. Особенной популярностью пользовалась Япония – она не только находилась ближе, чем Европа или Америка, но и, благодаря конфуцианскому наследию и китайской системе письма, была более интеллектуально доступной.

Большой интерес вызывала японская модель модернизации. В Японии монархия по-прежнему пользовалась уважением, однако была ограничена конституцией и введением парламентской структуры. Формы землевладения были пересмотрены, изменилось образование, развивалась тяжелая промышленность. Под девизом «Богатая страна, сильная армия» централизованное правительство укрепляло национальное единство, уделяя первостепенное внимание развитию экономики и военного сектора. Эта политика оправдала себя в ходе Китайско-японской войны за Корею в 1894 г. и снова подтвердила свою целесообразность в 1904–1905 гг. во время Русско-японской войны за концессии в Корее и Маньчжурии. Японский флот уничтожил русский флот так же легко, как десять лет назад – китайский. Тем самым азиатская страна одержала первую победу над европейской империей, а Япония завоевала место среди великих держав. Очарованный японской моделью развития Кан Ювэй, выдающийся ученый, исполнявший роль советника при подготовке «Ста дней реформ» императора Гуансюя, а затем находившийся в изгнании в Японии, возглавил партию реформ, которая выступала за перевод Цин в рамки конституционной монархии. Именно это, по мнению активистов, могло обеспечить такую же успешную радикальную социально-экономическую перестройку Китая.

Но были и другие модели, к которым в поисках решения китайских проблем обращались студенты и активисты. Интерес вызывала демократия западного образца, основанная на выборном представительстве. В 1905 г. делегация Цин в поисках конституционных идей посетила Соединенные Штаты и Великобританию. За два года до этого в Америке побывал Лян Цичао, сподвижник Кан Ювэя, и был принят президентом Теодором Рузвельтом. Но Лян Цичао остался разочарованным. По его мнению, американская демократия порождала «посредственных политиков, коррупцию, беспорядок, расизм, империализм». «Короче говоря, – заметил Дж. К. Фэйрбэнк, самый плодовитый и влиятельный китаист Америки, – он раскусил наши недостатки, и это отбило у него всякую охоту брать с нас пример». Поскольку конфуцианский идеал правления подразумевал гармонию интересов правителя и подданных, в Китае, по словам Фэйрбэнка, индивидуум имел естественную склонность соблюдать правила, а не оспаривать их, встраиваться в систему, а не бороться с ней. Таким образом, демократия несла и до сих пор, «вплоть до Мао и Дэна» (Фэйрбэнк писал в 1970-х гг.), несет в себе коллективные коннотации. Народ един – так же, как единственное и множественное число на письме представлены одним иероглифом. Они – люди – не являются множеством. Он – народ – образует единую величину. «Нация предшествовала личности, – говорит Фэйрбэнк. – Это не доктрина о правах человека»[809]809
  . Fairbank. The Great Chinese Revolution. P. 151–152.


[Закрыть].

Общей особенностью всех школ мысли был национализм. Сам факт знакомства с иностранцами в портах, посольствах и их окрестностях, а также в международных поездках придал китайскому самоощущению новые оттенки. Но китайскую нацию можно было определить по-разному. География империи позволяла говорить о существовании огромного многоэтнического сообщества. Культура предлагала более узкое определение, тесно связанное с ханьским этническим и культурным самосознанием. Поэтому националисты могли как поддерживать власть маньчжурской Цин, единственной опоры сверхгосударства субконтинентальных масштабов, так и критиковать ее власть как чуждой империалистической силы, угнетающей население Китая наравне с иностранными державами. Только после победы коммунизма с его наднациональной идеологией над национализмом эта дилемма разрешилась хотя бы в семантическом смысле.

Свои сторонники были и у других западных теорий – социализма, социал-дарвинизма («общества развиваются, выживают наиболее приспособленные»), марксизма и анархизма. Все они утешали себя тем, что дни династических деспотий явно подходят к концу. Великие Моголы давно канули в небытие, султанов Османской империи свергла революция младотурков (1908)[810]810
  Свергнув султана Абдул-Хамида II и восстановив конституцию, младотурки возвели на престол Мехмеда V. Султанат упразднила Турецкая Республика в 1922 г. – Прим. ред.


[Закрыть], русский царь Николай II недавно (1905) едва избежал гибели[811]811
  По-видимому, автор говорит о начале Первой русской революции, но жизни царя в то время ничто не угрожало. Единственное достоверное покушение на Николая II во времена монархии произошло в Японии в 1891 г., когда он еще был наследником престола (инцидент в Оцу). – Прим. ред.


[Закрыть]. По мнению сторонников исторического детерминизма, маньчжурская династия должна была стать следующей в списке. «Манифест Коммунистической партии» Маркса появился на китайском языке в 1906 г.; бывший советник Юань Шикая появился на Втором (коммунистическом) Интернационале в Брюсселе в 1909 г. Но в Китае пока еще не было социалистической или марксистской партии. Вместе с множеством других республиканцев и многочисленными группами социальных реформаторов и феминисток радикалы присоединились к Тунмэнхуэю (Объединенный союз) доктора Сунь Ятсена.

Гений Сунь Ятсена заключался в том, что каждый находил в нем что-то близкое для себя. По рождению гуандунский крестьянин, но из семьи, часть которой уже эмигрировала, он получил образование на Гавайях, медицинскую степень в Гонконге, завел усы и модный костюм в Японии, а контакты и репутацию, помогавшие финансировать его предприятия, приобрел во время обширных путешествий по миру. Его репутация опиралась на целеустремленность и организаторские способности, а не на утопические фантазии или пылкую риторику. Пропагандируя, мобилизуя и по возможности вооружая аффилированные группы внутри Китая – «Триады», профсоюзные организации, крестьянские движения, общества бойкота торговли, недовольные армейские части, он стал великим посредником революционеров. Разумеется, это было нелегко, особенно для человека, за чью голову была назначена награда и который не мог лично находиться на территории страны. Одно за другим его революционные начинания, в основном в провинции Гуандун, терпели неудачу: операции срывались, заговоры разоблачались. Но на международном уровне его репутация не изменилась. И она решительно затмила репутацию его соперников после того, как в 1898 г. похищенный с лондонской улицы агентами Цин Сунь Ятсен стал причиной международного скандала. Британские парламентарии рассмотрели его дело, и он получил свободу.