Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 51 страниц)

11
Шаг назад
(1005–1235)

Великое государство Белого и Высокого

До сравнительно недавнего времени международная шумиха вокруг открытий, сделанных на Шелковом пути иностранными археологами – японцами, а также европейцами (Марк Аурель Стейн и блестящий французский ученый Поль Пеллио[529]529
  Немалую роль в упомянутых открытиях сыграли и русские экспедиции – прежде всего две (в 1909–1910 и 1914–1915 гг.) под руководством непременного секретаря Академии наук С. Ф. Ольденбурга.


[Закрыть]), – несколько заслоняла собственную археологическую традицию Китая. В китайской культуре, где истории придавали такое большое значение, физическое возвращение прошлого воспринималось почти как чудо. Расшифровка древней надписи или находка старинного артефакта связывали правителей настоящего с прославленными династиями прошлого и укрепляли их авторитет. Вынесенные селем бронзовые сосуды эпохи Шан превращали дурное предзнаменование (наводнение) в свидетельство благосклонности Небес. Найденная статуя Будды повышала престиж и указывала на глубокие корни буддийского вероучения в Китае. Точно так же открытие терракотовой армии Первого императора вскоре после Культурной революции было воспринято некоторыми как благоприятный знак, подтверждающий, что Мао Цзэдун – известный поклонник авторитарных порядков Первого императора – идет верным путем. На всем протяжении истории Китая благоговение перед стариной вдохновило множество подражаний древним жанрам в стихах, прозе и живописи, выработало придирчивое отношение к подлинности текстов, способствовало регулярному возвращению архаичных элементов дизайна и, конечно, породило немало подделок.

Широкий интерес к археологии впервые возник в эпоху Сун. Оуян Сю, известный реформатор и покровитель искусств, автор «Истории Пяти империй», поощрял археологические исследования в XI веке. В начале XII века супруги Чжао Миньчэн и Ли Цинчжао собрали и классифицировали обширную коллекцию предметов старины, которую затем описали в работе, посвященной надписям на камне и бронзе и опубликованной в 1120-х гг. Пока их интеллектуальную идиллию не оборвало вторжение чжурчжэней в Кайфэн в 1127 г., чиновник и ученый Чжао отвечал за финансовую и научную сторону дела, а Ли, выдающаяся поэтесса и критик, была его музой и помощницей. Считается, что эта увлеченная пара, работавшая за триста лет до того, как Ренессанс пробудил интерес к подобным изысканиям в Европе, «предвосхитила современные стандарты хранения археологических находок»[530]530
  . Mote. Imperial China. P. 329.


[Закрыть].

Отправка находок ко двору императора давала отличный шанс продвинуться по карьерной лестнице, поэтому чиновники в провинциях специально искали всевозможные древности. Так же поступали местные знатоки старины – духовные лица и миряне. Приписав мещанскую невежественность даосскому монаху Ван Юаньлу, который первым обнаружил клад текстов в Дуньхуане и пытался сохранить его, когда появился Аурель Стейн, европейский археолог, вероятно, изрядно покривил душой. Ван понимал, с чем он расстается, когда наконец согласился продать часть сокровищ Дуньхуана, и сделал это только потому, что ему нужны были деньги для восстановления храмов; возможно, он поверил, что Стейн действительно собирается вернуть архив в Индию, откуда предположительно пришли эти документы. Несмотря на многочисленные случаи умышленного и неумышленного уничтожения древних предметов и рукописей, китайцев никак нельзя обвинить в безразличии к памятникам старины.

За сто лет до Стейна в 1804 г. беззаботный молодой чиновник по имени Чжан Шу услышал рассказ о древней стеле в своем родном городе Увэе. Увэй (тогда он назывался Лянчжоу) был ханьским, а затем танским гарнизоном и караван-сараем на Шелковом пути. Он располагался примерно в 250 километрах к северу от столицы Ганьсу Ланьчжоу, среди живописных (в то время) пастбищ. Чжан Шу приехал домой в отпуск по болезни и «приятно проводил время в компании друзей», когда ему пришло в голову, что они могли бы осмотреть стелу. Она стояла на территории одного из буддийских монастырей города и была заложена кирпичами столько, сколько жители себя помнили. Главный монах сказал, что, если разобрать кирпичи, поднимется страшная буря. Но Чжан и его друзья обещали взять на себя полную ответственность, и монах в итоге согласился открыть стелу. Чтобы разобрать кирпичный корпус, вызвали несколько живших неподалеку рабочих. Вскоре появилась серая каменная плита, покрытая толстым слоем пыли.

«Мы вытерли пыль, и внезапно появились вполне различимые иероглифы. Однако, посмотрев внимательнее, мы поняли, что не можем прочитать ни одного слова… Я сказал, что на обратной стороне наверняка есть перевод, и приказал расколоть [кирпичи] сзади. В самом деле, там обнаружился текст на [китайском] языке… Я открыл эту стелу, и теперь мир сможет увидеть ее»[531]531
  Цит. по: Dunnell. The Great State of White and High. P. 110–111.


[Закрыть].

Однако мир мало заинтересовался открытием Чжан Шу. Лишь сто лет спустя эта стела привлекла внимание барона Карла Густава Маннергейма. Финский военный и государственный деятель, в старости отважно возглавивший безнадежное сопротивление своей страны советскому вторжению (30.11.1939–13.03.1940), в 1908 г. был полковником русской императорской армии и имел поручение вести археологические и шпионские наблюдения на границах тогдашней (маньчжурской) империи Цин. Русские присоединились к изучению сокровищ Шелкового пути в числе последних. Французские востоковеды уже изучили Лянчжоуские стелы (были и другие стелы с надписями только на китайском) и пришли к выводу, что странные иероглифы, по мнению Чжан Шу, очень похожие на китайские, но все-таки не китайские, на самом деле относились к «языку Си Ся [Западного Ся]». Но единственный француз, которому удалось побывать в Лянчжоу, не смог получить эстамп надписи. Маннергейм планировал снять с нее оттиски с помощью влажного муслина.

Попытка снова оказалась неудачной. Дело происходило в январе, и «было так холодно, что ткань замерзала раньше, чем нам удавалось приложить ее к надписи», рассказывает он. Тогда он решил окрасить надпись в белый цвет, а затем сфотографировать. Работать по какой-то причине нужно было при свечах, и Маннергейм считал, что, «возможно, в надпись вкрались ошибки»[532]532
  Цит. по: Ibid. P. 109–110.


[Закрыть]. Тем не менее, используя его фотографии и другие материалы, ученые в конце концов смогли пролить свет на загадку стелы и даже расшифровать часть таинственных надписей. Едва ли не самое удивительное открытие таил в себе первый столбец иероглифов, не вошедший в китайский перевод на задней стороне стелы. Из него выяснилось: хотя людей, создавших эту стелу, в тюркских языках называли тангутами, а государство тангутов было известно в китайской истории как Си Ся («Западное Ся»), сами они называли его по-другому, и гораздо более грандиозным образом. Заглавие надписи сообщало, что стела принадлежала храму Гантун в Лянчжоу «в Великом государстве Белого и Высокого»[533]533
  Грамматика тангутского языка позволяет перевести наименование и как Великое государство Высокой Белизны. Данная строка, конечно, была прочтена на несколько десятилетий позже, чем со стелы были сняты первые копии.


[Закрыть].

Позднее в 1908 г. другая русская экспедиция, которой руководил подполковник Петр Кузьмич Козлов, сделала еще более потрясающее открытие: она нашла целый затерянный город. Город стоял на краю пустыни Гоби, примерно в 500 километрах к северо-востоку от Увэя (Лянчжоу), на территории современной провинции Нинся (что означает «Умиротворенное Ся»). Пески заносили его осыпающиеся стены, но за воротами Козлов нашел «четырехугольное пространство, где были разбросаны высокие и низкие, широкие и узкие руины зданий, у подножия которых лежал всевозможный мусор»[534]534
  Цит. по: Hopkirk. Foreign Devils on the Silk Road. P. 200–202.


[Закрыть]. Город назывался Хара-Хото – в настоящее время считается, что это была Эдзина, или Этсина «в [монгольской] провинции Тангут», о которой писал Марко Поло. По словам Поло, именно там нужно было «собрать припасов на сорок дней», если вы собирались пересечь пустыню Гоби. Козлов решил, что ступа по соседству тоже представляет археологический интерес. В 1909 г. он снова приехал, чтобы продолжить раскопки, и вернулся в Россию с грузом буддийских картин, статуй и текстов, вполне способным соперничать с находками Стейна в Дуньхуане. Коллекция Козлова, выставленная в Санкт-Петербурге, дала русским ученым преимущество на старте и пробудила собственнический интерес к изучению «забытой империи»[535]535
  Русские тангутоведы сыграли особую роль в изучении истории и культуры Западного Ся. Первый словарь тангутского языка, который сделал возможным чтение тангутских текстов, подготовил Н. А. Невский (его черновой рукописный словарь, работа над которым была прервана арестом и расстрелом ученого в 1937 г., был опубликован в 1960-м). Второй, уже не черновой, словарь издал Е. И. Кычанов в 2006 г. Первую, и доныне единственную, грамматику тангутского языка в 1968 г. опубликовал М. В. Софронов. Русские ученые (прежде всего Е. И. Кычанов) издали переводы множества важнейших тангутских текстов – энциклопедий, юридических и философских текстов и проч.


[Закрыть], которая, согласно китайским летописям, существовала два века и оспаривала у киданьской империи Ляо и Сун контроль над Северным Китаем. Многие документы, найденные Козловым, были записаны теми же загадочными иероглифами, что и текст на стеле из Лянчжоу. Благодаря им Хара-Хото был идентифицирован как аванпост этой империи – Великого государства Белого и Высокого[536]536
  Столица Тангутского государства размещалась сначала в Линчжоу, а затем (после 1020 г.) в Синчжоу (ныне Инчуань в Нинся-Хуэйском автономной районе).


[Закрыть].

Многое об этом загадочном государстве пока остается неясным. Среди официальных историй Китая нет хроники, посвященной исключительно Западному Ся, аналогичной хроникам империй Ляо и Сун, а сохранившиеся тексты на тангутском языке еще не дали в этом отношении полезных сведений. Этническое происхождение тангутов остается загадкой. Считается, что они произошли от жившего ранее народа цян и состояли в родстве с тибетцами. Они сами считали, что произошли от табгачей, или тоба, к которым также принадлежала правящая династия Северной Вэй (386–534), воссоединившая север под конец периода раздробленности. Бесспорно, их язык имел сходство с тибетским. Однако их письменность была совершенно не похожа на алфавитное письмо, принятое в Тибете. Созданная в XI столетии, она, как и предполагал Чжан Шу, действительно опиралась на китайскую систему письма, однако была сложнее, а возможно, умышленно усложненной.

Этот народ называл себя ми, а свою страну – Минья[537]537
  Минья – буквально «люди ми» – один из вариантов самоназвания.


[Закрыть]. Тюрки и монголы предпочитали говорить «Тангут», китайцы называли их Ся, государство Ся, Западное Ся или использовали более общие термины для неханьских народов – фань, жун и ху. Удовлетворительного объяснения для высокопарного именования «Белое и Высокое» пока не найдено. Возможно, «Белое» относилось к соли, одному из основных предметов экспорта государства, или к зимним снегам; «Высокое» могло указывать на положение Ся в верховьях Хуанхэ, по отношению к Сун в ее нижнем течении. Может быть, эти слова намекают, что когда-то в прошлом тангуты жили в горах. Тангуты, занимавшиеся земледелием и скотоводством, как и жители государства Туйюхунь, пришли из Цинхая во времена Тан и осели в империи к югу от Ордоса на севере Шэньси, в традиционном месте сбора прибывающих скотоводов. Там в IX веке в правление империи Тан один из предводителей тангутов был назначен военным губернатором местной префектуры под названием Сячжоу, а затем получил титул правителя-гуна Ся. После восстания Ань Лушаня (755) в период Пяти империй и Десяти государств (907–960) гун, а затем ван Ся получил еще больше полномочий, избавился от тангутских и нетангутских соперников и добился независимости, как другие военные губернаторы того периода.

В начале XI века, когда киданьская империя Ляо и Сун разрешили свои разногласия Шаньюаньским договором, тангутский правитель Ли Дэмин[538]538
  Тангутских имен многих правителей минья мы не знаем, и приходится довольствоваться китайскими. Правители тангутов носили фамильное имя Тоба, а от китайских императорских династий за разные услуги получили право ношения фамилий Ли (от Тан) и Чжао (от Сун).


[Закрыть] (пр. 1004–1032) получил признание от обоих могущественных соседей: от Сун как независимый данник, от Ляо – как «царь» Ся. В дальнейшем это политическое лавирование стало главной тактикой тангутского Ся. Сын Ли Дэмина Вэймин Юаньхао[539]539
  Вэймин – китайская транскрипция тангутского Нгвеми. Именно такую фамилию принял для тангутского императорского дома Ли Юаньхао, в тангутских источниках именуемый «император Рога Ветра».


[Закрыть] начал расширять свое царство на запад в Ганьсу, тесня проживающих в этом регионе уйгуров и тибетцев. Столица тангутского государства Ся («Ся» мы используем здесь вместо «Великого государства Белого и Высокого» просто для краткости) была перенесена на Хуанхэ в Нинся. Увэй (Лянчжоу), где была установлена стела, впервые захватили в 1032 г. Через двадцать лет силы тангутского Ся достигли Дуньхуана, таким образом добавив весь Ганьсу к Нинся и северной Шэньси и образовав империю Ся. Новая империя обладала внушительной территорией, тянувшейся с востока на запад более чем на 1200 километров; о ее статусе говорил принятый в 1034 г. Юаньхао «титул у цзу – тангутский аналог императора или кагана»[540]540
  В среднекитайской фонетике эти знаки читались как нгуо тсуэт. По-тангутски термин звучит как нгвэ ндзви – Небесный правитель.


[Закрыть][541]541
  . Ruth W. Dunnell. The Hsi Hsia // CHC. Vol. 6. P. 181.


[Закрыть].

Вэймин Юаньхао (пр. 1032–1048) сделал все, что обычно делал новый император: принял новые династическое имя и титул, ввел новые календарь и манеру одеваться и добавил еще одно – прическу. Согласно источникам Сун, тангутский император сам первым занес над собой ножницы, и за ним торопливо последовали его соотечественники: императорский указ гласил, что тому, кто через три дня не обрежет волосы, перережут горло. Новая прическа помогала отличить тангутов от сунских и тибетских соседей и отчасти напоминала о традиционном облике табгачей. «Верхнюю часть черепа выбривали, оставляя полосу на лбу и по бокам, вокруг лица»[542]542
  Ibid. P. 181.


[Закрыть]. Это была не совсем тонзура, но, как показывают тангутские картины, обнаруженные Козловым, прическа действительно походила на монашескую. В этом был смысл, поскольку тангутская империя Ся, особенно в правление Вэймина Юаньхао и далее, опиралась для подтверждения своей легитимности почти исключительно на буддийскую терминологию и буддийское религиозное покровительство. По сути тангутский буддизм был государственной религией, а Ся – буддийским государством.

Хотя стела из Лянчжоу датирована несколько более поздним временем (1094), сравнение тангутских и китайских надписей на стеле, сделанное специалисткой по ранней Ся Рут Даннелл, может служить иллюстрацией этого утверждения. Каждая из двух надписей сообщает примерно одинаковые сведения, но делает это по-разному в расчете на конкретных читателей. Китайский текст, предназначенный для многочисленного ханьского населения тангутской Ся, придает особое значение истории, превозносит Южный двор (то есть Сун) и представляет Лянчжоу как одну из его префектур, а его правителя как одного из подданных. Тангутский текст на другой стороне стелы лишь вскользь касается истории, но вдается в долгие отвлеченные рассуждения о происхождении и искупительных свойствах буддизма и чудесных силах государственного храмового комплекса в Лянчжоу. Этот текст подчеркивает легитимность Ся и императорский статус ее правителей, а государство под названием Восточная Хань (пренебрежительное название Сун) в нем предстает лишь как заинтересованная сторона. Надписи на самом деле не являются взаимным переводом – это два разных текста, хотя и с похожим смыслом.

При Вэймин Юаньхао была закончена разработка тангутской письменности, которую затем официально приняли для использования в административных, научных и религиозных целях. Переводы «Трипитаки» (свода буддийских писаний) на тангутский язык были сделаны на основании печатной китайской версии, полученной от Сун (вместе с ней китайцы, вероятно, с некоторым умыслом прислали и подборку конфуцианской классики). Другие переводы выполнялись по тибетским текстам. В тангутской империи действовал свод законов, подобный принятому в Сун, который был, в свою очередь, основан на законах Тан, а также двойная система администрации, менее формализованная, чем в империи Ляо. Ся имела свободно организованную армию численностью около двухсот тысяч человек и контролировала не только сухопутную торговлю через коридор Ганьсу, но и важные поставки степных лошадей в империю Сун через Шэньси. Поэтому в интересах Сун было поддержание добрых отношений с выскочкой-соседом. Однако Сун подстрекала других, особенно тибетцев, совершать набеги на Ся.

В 1038 г. Юаньхао Вэймин почувствовал, что у него достаточно сил, чтобы бросить перчатку империи Сун. Он организовал для себя официальное вступление на престол в качестве императора, а затем отправил в сунскую столицу Кайфэн посольство с письмом, в котором требовал признать его суверенный статус. Судя по всему, «автор письма явно понимал, что за это придется сражаться»[543]543
  Ibid. P. 187.


[Закрыть]. Жэнь-цзун (пр. 1022–1063, внук Тай-цзуна) отказался принять тангутских послов и привезенных ими в дар лошадей и верблюдов. Вэймин Юаньхао поступил так же с ответным посольством Сун. Сун со своей стороны лишила Юаньхао всех титулов и закрыла границу и пограничные рынки, от которых Ся зависело не меньше, чем сама Сун. Столкновение стало неизбежным.

Следующие пять лет (с перерывами на переговоры и диверсии) продолжались не слишком активные военные действия (1039–1044), впрочем, осложненные вмешательством киданей Ляо, которые иногда действовали как посредники, но чаще преследовали собственные интересы. Ся одержало ряд заметных побед, но не смогло проникнуть на территорию Сун. Сун продолжала настаивать на том, что Ся должно признать ее сюзеренитет, хотя, как и в случае с киданями Ляо, была готова подсластить пилюлю. Сун предлагала Ся щедрые ежегодные выплаты и соглашалась закрыть глаза на любые титулы, которые правитель Ся присваивал себе среди своих подданных. В конце концов родился компромисс, выразившийся в двуязычной стеле из Лянчжоу. Для Сун правитель Ся оставался подданным (в терминах родства «сыном», а не «братом»), но он также был признан как квазиимператор, и использование им императорских регалий и церемоний в его собственных владениях не оспаривалось. Как и Ляо, Ся стало получать от Сун ежегодные выплаты, в том числе несколько тонн брикетов чая и большое количество серебра и шелка. Важные для обеих сторон пограничные рынки снова открылись, дав Сун доступ к тангутским чистокровным лошадям, а тангутам возможность потратить подарки Сун.

Дальнейшая история Ся была отнюдь не спокойной. Но государство пережило и киданьскую империю Ляо, и ее северного преемника XII века – чжурчжэньскую империю Цзинь. За все двести лет своего существования Ся делило контроль над северным Китаем то с одной, то с другой чужеземной династией, а также с Сун. Трехсторонняя договоренность оказалась вполне действенной, и как бы ни возмущались сунские конфуцианцы и будущие историки, ее можно рассматривать как пример устойчивой многогосударственной системы. Даже страшная судьба, ожидавшая Ся в 1226–1227 гг., когда она стала мишенью последней и самой кровопролитной кампании Чингисхана, не до конца уничтожила империю. Раскопки Козлова убедительно свидетельствуют о том, что в песках Нинся «Великое государство Белого и Высокого» еще полвека влачило призрачное, глубоко религиозное существование[544]544
  Эдзина (Хара-Хото) была разрушена китайскими войсками империи Мин в 1372 г.; последний тангутский текст датируется 1502 г. (есть свидетельства о тексте, написанном примерно на сто лет позже). Монгольское завоевание не уничтожило тангутскую культуру, но сильно подорвало ее жизненные силы: тангутские элиты были крайне востребованы на монгольской службе и почти полностью покинули родные земли, перебравшись ближе к монгольским дворам, а затем погибли вместе со своими кочевыми покровителями, когда те потеряли власть.


[Закрыть].

Реформы и переоценка

Приняв титул императора в 1038 г., Вэймин Юаньхао бросил Сун вызов, имевший долгосрочные последствия. Достаточно плохо было то, что Сун пришлось сделать уступки киданьской империи Ляо по Шаньюаньскому договору в 1005 г. Теперь положение только ухудшилось: династия столкнулась с неповиновением давнего подданного в дальнем углу империи; существовала и вероятность, что кидани объединятся с этим выскочкой. Киданьскую империю Ляо в конце концов удалось подкупить, увеличив в полтора раза ежегодные выплаты. Но даже без поддержки киданей Ся оказалось достаточно сильным, чтобы долгое время противостоять давлению Сун, переходя от боевых действий к дипломатии.

В столице Сун Кайфэне эту потерю лица ощутили сполна, и она заставила многих серьезно задуматься. Очевидно, в великой империи Сун что-то шло не так. Так же как при старинных империях Хань и Тан, сунский Китай был более богатым, развитым, густонаселенным, организованным, вероятно, более урбанизированным и, безусловно, более культурно утонченным, чем любая современная ему держава мира. Однако он не мог утвердить свое однозначное превосходство над соседними землями. Он не обладал существенной властью в Центральной или Юго-Восточной Азии, потерял северо-запад, не смог восстановить северо-восток, должен был осуществлять крупные выплаты по этим двум направлениям и был едва в состоянии защищать свои сократившиеся границы. Престиж Сына Неба, стоявшего в одном ряду с императором киданьской Ляо и жалким подражателем из тангутского Ся, заметно упал.

Возможно, военные неудачи объяснялись тем, что в начале своего существования империя Сун стремилась установить гражданский контроль над провинциями и, помня о судьбе Тан и появлении Пяти империй, избегала содержать большие пограничные армии. Государственных деятелей, которые считали отказ от этой политики и наращивание военной мощи на границах единственным способом избежать дальнейшего позора со стороны киданьской Ляо и тангутского Ся, слишком легко было обвинить в скрытых личных интересах, например стремлении создать собственную базу поддержки и, опираясь на нее, свергнуть правящую династию. Однако это возражение удалось обойти, связав усиление границ с более привычными рассуждениями о нравственном возрождении и политических реформах.

С этой целью Оуян Сю, в 1030-х гг. восходящая звезда при дворе Сун, имевший репутацию выдающегося ученого, объединился с конфуцианским идеалистом Фань Чжунъяном, префектом Кайфэна. Это был поразительный союз: молодой Оуян был известным любителем женщин и развлечений, а Фань стремился «быть первым, кто заботится о недостатках мира и последним, кто наслаждается его удовольствиями» (так он сам определял признаки хорошего конфуцианского чиновника). Но оба занимались вполне обычным для конфуцианцев делом – вглядывались в идеализированное прошлое, ища способ исправить неблагополучное настоящее, и оба видели источник упадка и разложения в буддизме. Это был «опиум народа», особенно сейчас, когда он занимал центральное положение в претензиях тангутской империи Ся и киданьской Ляо. Это зло, «раструбившее повсюду о своих великих фантастических учениях», как выражался Оуян Сю, можно было победить только возвращением к конфуцианским «обрядам и добродетелям… – фундаментальным средствам, которые помогут победить буддизм»[545]545
  . Ouyang Xiu. Essay on fundamentals // De Bary and Bloom. Sources of Chinese Tradition. Vol. 1. From earliest times to 1600. P. 594–595.


[Закрыть].

Первые предложенные Фань Чжунъяном реформы были отвергнуты сразу. Он вместе с Оуян Сю подвергся критике и был понижен в должности. Но в 1040 г., когда над империей Сун снова нависла угроза со стороны Ся и Ляо, их вернули ко двору. Оуян Сю ждал, что ему дадут командование на границе, где он мог бы реализовать свои военно-стратегические замыслы, но вместо этого ему было поручено составить каталог императорской библиотеки – всех восьмидесяти тысяч томов. Это было важное задание, оно открывало доступ к императору, но не подразумевало никаких военных полномочий. Между тем на границу отправили Фань Чжунъяна, где тот вел себя не как военачальник, а скорее как полномочный посол и пространно переписывался с Вэймин Юаньхао, убеждая его пересмотреть и смягчить свои требования. Вернувшись в Кайфэн и теперь остро осознавая военную слабость Сун, в 1042 г. Фань Чжунъян предложил новую программу реформ из десяти пунктов. На фоне затянувшегося противостояния с империей Ся Оуян Сю представил программу при дворе, и Жэнь-цзун ее одобрил. В 1043 г. Фань Чжунъян получил возможность без ограничений проводить в жизнь свои десять пунктов.

Для улучшения качества администрации Фань Чжунъян предлагал уволить всех некомпетентных чиновников, наградить способных и поставить фаворитизм вне закона. Во время экзаменов следовало уделять больше внимания умению решать проблемы и меньше – литературным талантам. По всей империи следовало открыть школы, чтобы обеспечить более широкую базу для набора гражданских служащих. Местные власти следовало поддержать, повысив им жалованье и увеличив капиталовложения в местные проекты в интересах сельского хозяйства. И, конечно, требовалось расширить военный призыв, особенно в приграничных районах. Эта амбициозная программа, однако, встретила сильнейшее сопротивление укоренившихся на своих местах чиновников и ни к чему не привела. В 1045 г. проблема с Ся была разрешена, Фан Чжунъянь снова впал в немилость, а его реформы отменены.

Этот эпизод, известный как «Малые реформы» (Великие последуют позднее), в основном примечателен реакцией Оуян Сю на низвержение Фань Чжунъяна и его соратников. Оуян Сю написал декларацию «в защиту партий» (в данном случае политических, а не партий в развлекательные игры). Фань Чжунъяна обвиняли в том, что он собирает вокруг себя сторонников и организует фракцию со злодейскими, как утверждали его критики, намерениями. Оуян Сю возражал, что фракции, партии и тому подобное – совершенно естественное и даже полезное явление. Партии, образованные низкими людьми, ищущими прибыли, вскоре распадаются, но те, что собраны «благородными единомышленниками, которые придерживаются Пути [Конфуция] и добродетели, следуют идеалам верности и преданности и заботятся только о чести и достоинстве», могли принести пользу. Объединенные высокими принципами, члены таких партий способствовали совершенствованию друг друга. И если император воспользуется ими, «то государство может быть приведено в порядок»[546]546
  Ouyang Xiu, ‘On parties // De Bary and Bloom. Sources of Chinese Tradition. Vol. 1. P. 596.


[Закрыть].

Однако это противоречило издавна сложившимся представлениям и опровергалось конфуцианскими текстами, к тому же было неясно, как отличать собрания возвышенных благородных мужей от своекорыстных сборищ. Партии, фракции, клики и «банды» – между неформальным кружком и организованным лоббированием не делали никакого различия – были особенностью политической жизни. Однако их категорически не признавали. Напротив, эти объединения осуждали как коварные и по своей сути наносящие ущерб власти императора, даже когда их целью было наведение порядка в государстве и поддержка власти императора. Таким образом, начиная с квазидаосских организаций «краснобровых», «желтых повязок» и общины Пяти ковшей риса в эпоху Хань и заканчивая «Триадой» более поздних времен, ассоциации, связанные с политической повесткой дня, были вынуждены соблюдать секретность, что, конечно, делало их еще более подозрительными.

Декларация Оуян Сю была отклонена. За свое безрассудство он снова отправился в изгнание, и если бы дело происходило не при сравнительно снисходительной Сун, а в иное время, возможно, ему даже даровали бы «привилегию» самоубийства. Но вопрос остался далеко не решенным, и в дальнейшем реформаторы и контрреформаторы неоднократно выступали против запрета на организацию политических объединений. В то время когда в Европе бароны мобилизовали силы, сословия организовывались, созывали законодательные собрания и парламенты выбирали представителей[547]547
  В средневековой Европе право представительства, как правило, вначале предоставлялось монархами, и лишь затем его обладатели и сторонники объединялись для защиты полученной ими некогда привилегии. – Прим. ред.


[Закрыть], чтобы добиться признания своих прав, в Китае даже тень концепции законной политической организации не могла пробежать по монолитной глади абсолютизма. Достоинство одного человека, определенное чисто нравственными ценностями, оставалось основной единицей политического и административного общества. Чиновникам разрешалось высказывать мнения, к возражениям министров прислушивались, но любое объединение единомышленников по-прежнему считалось подозрительным. Реформы неоднократно заходили в тупик, поскольку, потеряв благосклонность императора, они оставались в подвешенном состоянии из-за отсутствия согласованной поддержки. Призыв Оуян Сю о признании партий привел лишь к их запрету, и, как отметил Ф. У. Мот в книге «Императорский Китай», «Китай до сих пор борется с последствиями политического краха, пережитого в XI веке»[548]548
  . Mote. Imperial China. P. 137.


[Закрыть].

Можно даже сказать, инициативы в области реформ возымели обратный эффект – привели к усилению центрального контроля и еще больше укрепили исключительные права императора. В 1069 г. только что вступивший на престол двадцатилетний Шэнь-цзун (пр. 1068–1085) призвал ко двору Вань Аньши, неопрятного, задиристого, но высоко ценимого конфуцианца, который служил губернатором Нанкина. Ван ранее подал длинный меморандум, призывающий вернуться к принципам, если не к практике, описанным в «Чжоу ли» («Установления Чжоу», либо «Чжоуские ритуалы»), «фундаменталистском» тексте, который вдохновлял Ван Мана тысячу лет назад и к которому с тех пор обращались многие другие реформаторы. Ван Аньши предложил применять эти принципы в системе образования для улучшения подготовки чиновников, поступающих на государственную службу. Он даже написал собственную версию «Чжоу ли». Было известно, что во время своей службы в Нанкине он воплотил в жизнь эффективные идеи, касающиеся налогообложения и улучшения сельского хозяйства. Теперь, при ответственном новом императоре, когда со стороны Ся снова маячили неприятности, а другие интеллектуалы высказывали просьбы о реформах, пришло его время. Ван Аньши собирался развернуть самую масштабную программу реорганизации за две тысячи лет между правлением Первого императора и торжеством Коммунистической партии Китая.

«Великие реформы», или «Новая политика» Ван Аньши включали в себя экономические и социальные положения, которыми могло бы гордиться любое сознательное правительство. Была введена система низкопроцентных займов, чтобы помочь земледельцам продержаться до сбора урожая. Государственные зернохранилища покупали зерно выше рыночной цены, когда цены падали, и продавали его дешевле, когда цены повышались. В свете этих мероприятий Ван Аньши действительно мог утверждать – и утверждал, – что служит интересам народа. Были построены новые каналы и системы орошения, государство взяло под контроль рыночные цены, изменился порядок исполнения трудовых повинностей: тем, кто обязан был их нести, платили за труд, либо он сам должен был заплатить за освобождение от повинности. Это были дальновидные постановления, которые сделали благосостояние народа обязательной предпосылкой укрепления государства и способствовали накоплению богатства, которое позволяло налогоплательщику без затруднений выплачивать новые и более эффективно собираемые налоги, – и они завоевали для Ван Аньши почетное звание «величайшего государственного деятеля Китая».

Но действительно ли они были частью гуманного и социально ответственного общего плана, неясно. Программу нововведений характеризовало фрагментарное и непоследовательное воплощение, и к ней относились далеко не однозначно. Кроме того, резкое увеличение налоговых поступлений, конечно примечательное и необходимое, вряд ли облегчило бремя налогоплательщиков. Оуян Сю, уже не тот неистовый реформатор, что прежде, в 1070 г. почти ушедший на пенсию, не одобрял происходящего. Сыма Гуан, другой великий историк и государственный деятель того периода, сменивший Ван Аньши на посту главного министра, также был настроен скептически. По его мнению, Ван Аньши вел себя «самодовольно и самоуверенно… и считал, будто ему нет равных». Сыма Гуан критиковал реформы Ван Аньши, «имевшие целью накопление богатства» и «беспощадно притесняющие людей… которых будто бросали то в огонь, то в кипяток»[549]549
  . Sima Guang. A petition to do away with the most harmful of the new laws // De Bary and Bloom. Sources of Chinese Tradition. Vol. 1. P. 625–626.


[Закрыть].

Особенно обременительной оказалась новая система ополчения, основанная на старой идеалистической идее сгруппированных домохозяйств (в данном случае по десять), несущих коллективную ответственность за вербовку, правопорядок и поведение друг друга. Система обходилась слишком дорого, утверждал Оуян Сю, новобранцы были бесполезны, а пограничные военные округа оставались вне гражданского контроля. Ненамного лучше оказалась новая идея «принять лошадь». Целью реформы было уменьшение зависимости Сун от соседних стран, служивших источником строевых лошадей. Жители империи могли либо взять на содержание государственную лошадь (вместе с ней присылали запас корма), либо купить собственную лошадь с перспективой гарантированной продажи ее государству, когда она будет выращена. В обоих случаях о лошади нужно было заботиться, и если она умирала, обеспечить ее замену. Поскольку об этой схеме больше ничего неизвестно, вероятно, она не имела успеха[550]550
  Главную проблему сунского ополчения, основанного на танских войсках фубин, составляло то, что эта система вдохновлялась практикой кочевых или полукочевых государств, столь хорошо знакомой основателям Тан. Однако идея постоянно боеготовного и самообеспечивающегося «народа-армии», легко реализуемая в кочевом обществе, крайне трудна для внедрения среди земледельцев, для которых, в отличие от кочевников, ратный труд – не разновидность повседневных занятий, а полная их противоположность. Армия, которую хотел создать Ван Аньши, оказалась бы, вероятно, столь же малоэффективной в бою (особенно вдалеке от родных деревень), как и наемная армия, против которой он боролся. Но такая крестьянская армия вышла бы заметно дешевле и не представляла опасности для собственного народа – в отличие от отрядов наемников. Примерно в это время появилась поговорка «из хорошего железа не куют гвоздей, из хороших людей не делают солдат».


[Закрыть]. Хотя армии Сун удалось ненадолго пробиться на территорию Ся в южном Ганьсу в 1080-х гг., ни одна из этих реформ не компенсировала удручающий список поражений империи. Решив вернуться к принципу «используя варваров сдерживать варваров», в начале XII века Сун приступила к поиску союзников за пределами своих границ. С катастрофическими последствиями она нашла их среди чжурчжэней, маньчжурского народа, восставшего против власти киданьской империи Ляо.