Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 51 страниц)

Хотя у власти в Шестнадцати царствах стояли главным образом некитайцы, они понимали, как важна поддержка китайских народных масс – их подданных. С этой целью они демонстративно выражали уважение к традициям Хань, делали попытки возродить бюрократическую администрацию и принимали прославленные династические имена. Кроме двух государств Чжао было несколько государств Вэй, Янь и даже Цинь. Обосновавшись, как ее прославленная тезка, в Чанъане и долине Вэйхэ, первая из этих Цинь (351–386) на первый взгляд имела довольно шансов в борьбе за власть. Этнически Поздняя Цинь состояла из ди, племени полуоседлых скотоводов, разводивших овец и коз на границе Тибета и Сычуани, а не из кочевников, перегонявших стада лошадей и верблюдов по монгольским степям. У них не было традиции действовать сообща, и они «находились под властью довольно большого количества независимых мелких вождей»[409]409
  . Graff. Medieval Chinese Warfare. P. 65.


[Закрыть]. Тем не менее они вслед за древней Цинь начали экспансионистскую политику, и отчасти благодаря слабому сопротивлению раздробленных государств, которые сильно их недооценили, отчасти благодаря разумным договоренностям с грозными сюнну и сяньбэй, Цинь в 381 г. успешно воссоединила весь Северный Китай.

Постепенно силы Цинь отняли у Восточной Цзинь Сычуань, а затем угрожали разделить страну с севера на юг, продвигаясь дальше по территориям Восточной Цзинь в бассейне Янцзы. Город Сянъян на реке Ханьхэ был захвачен, великая южная столица Цзянькан оказалась беззащитной. Когда Цзинь вернула себе Сянъян, Цинь отреагировала весьма решительно, выставив невероятную армию из двухсот семидесяти тысяч всадников и шестисот тысяч пеших солдат. Наступление на юг шло по двум направлениям: одна армия шла через Хэнань и реку Хуайхэ, другая – через Сычуань и среднее течение Янцзы. Но в 383 г. на реке Фэй (приток Хуайхэ) Цинь постигло бедствие. Загадочным образом восточная армия потерпела катастрофическое поражение, которое фактически положило конец не только ее наступлению, но и кратковременной власти Цинь.

Так называемая битва на реке Фэй, хотя и менее убедительная, чем битва у Красной скалы, стала еще одним сражением севера и юга, сыгравшим решающую роль в истории Китая. Мыльный пузырь Цинь лопнул. Южный двор в Цзянькане (Нанкине) пережил час опасности и еще двести лет продолжал вести культурные рассуждения и запутанную политику. В 385 г. силы юга, в свою очередь, попытались воссоединиться и даже дошли до Хуанхэ, но затем отступили. В течение следующих тридцати лет правительство в Цзянькане неоднократно потрясали беспорядки, но ни одна северная династия не спешила этим воспользоваться. Точно так же дело обстояло, когда в 420 г. последний император Восточной Цзинь уступил Небесный мандат своему военачальнику Лю Юю, основателю южной империи Сун (династии Лю). Если битва у Красной скалы в 209 г. обрекла некогда объединенную империю на долгую раздробленность, битва на реке Фэй в 383 г. подтвердила, что разобщение может длиться дольше, чем два столетия. «После краха Ранней Цинь [названного так, потому что на смену ему в северо-западных областях пришло государство цянов, принявшее то же название] север в политическом смысле был раздроблен сильнее, когда-либо после падения Западной Цзинь»[410]410
  Ibid. P. 69.


[Закрыть].

Снова Лоян

Подробности битвы на реке Фэй, изложенные в официальных историях, вызывают у историков немало споров. Так или иначе, ясно лишь, что череда малых стычек, по-видимому, увенчалась глобальным недопониманием. Войска Цинь неверно поняли хитрый план своего командующего, собиравшегося заманить противника на другой берег реки, и приняли его нежелание наступать за отступление неясного масштаба. Поэтому они не только не открыли огонь, как им было приказано, но и сами начали отступать. Затем отступление сменилось бегством. Силы Цинь решили, что проиграли битву, которая на самом деле еще даже не начиналась. Не слишком лояльные сподвижники и союзники, повинуясь инстинкту самосохранения, просто рассеялись. Могущественная армия не столько потерпела поражение, сколько растворилась.

Слово «растворилась» здесь особенно уместно, поскольку, несмотря на неубедительные детали «битвы», вода, по-видимому, сыграла в ней важную роль. Битва на реке Фэй наглядно иллюстрирует огромную разницу между способами ведения войны на севере и на юге. На юге почти все боевые действия происходили при поддержке флота. Войска, главным образом пехоту, перебрасывали по рекам, озерам, каналам или побережьям, и планы военных кампаний строили вокруг этих направлений. Дорог было мало. Рельеф местности затруднял передвижение обозов, малярийный климат создавал смертельную угрозу для солдат на марше; и то и другое не годилось для лошадей, которые встречались в этих местах намного реже буйволов. Бедный подножный корм осложнял разведение лошадей: молодняк, родившийся к югу от Хуанхэ, считался второсортным, и лошадей для кавалерии в основном приходилось завозить из степей. Таким образом, южные армии, способные хорошо показать себя в бамбуковых зарослях и на бурных реках своей родины, оказались в крайне невыгодном положении, выступив на продуваемые ветром равнины.

На севере дело обстояло совершенно иначе. Там все зависело от всадников и тяглового транспорта. Из Шэньси, Ганьсу и степей доставляли самых быстрых и крепких лошадей Азии. Сюнну, сяньбэй и другие народы с младенчества умели ездить верхом. Сидя на лошади, они пасли скот и охотились; сидя на лошади, они сражались мечами и стреляли из луков. Разведение чистокровных лошадей по-прежнему составляло основу их хозяйства. Северные равнины и прилегающие к ним степи были землями всадников.

И если седло, как гласит пословица, представляло собой «трон кочевника», то в начале IV века кочевник сидел в нем основательнее, чем когда-либо. Седла стали более прочными и лучше приспособленными к анатомии лошади и человека и были снабжены защитой для ног. Около 300 г. появились стремена – одно из тех загадочных изобретений, которые, согласно всеобщему мнению, полностью изменили мир. Стремена дали наезднику более устойчивую опору и позволили на скаку пускать стрелы и бросать копье. Доспехи для лошади и всадника постепенно становились все более тяжелыми. Самым популярным оружием того времени оставался арбалет, однако он был менее эффективен против воинов в панцирях из нашитых на кожу стальных пластин и защищенных таким же образом скакунов. Атака этой танкоподобной кавалерии сметала все на своем пути, и, возможно, именно она частично объясняет возникший в этот период обычай строить укрепления не только в царских резиденциях, но и в сельских усадьбах и деревнях. Однако на юге все эти усовершенствования не давали захватчикам никакого преимущества. Перевозить лошадей на кораблях было трудно, в рисовых полях и болотах тяжеловооруженные всадники вязли вместе с лошадьми. Одна из причин, почему деление страны на север и юг сохранялось так долго, заключалась в том, что ни у одной из сторон не было военного преимущества для победы над другой стороной.

Данные об использовании стремени и доспехов для лошадей дают картины и статуэтки того периода, изображающие сяньбэй в шлемах-капюшонах на строевых лошадях в жестких защитных «юбках». Именно наводившие ужас нападения конфедерации сяньбэй из-за северной границы положили конец Шестнадцати царствам. Табгачи (в китайской транскрипции тоба), основной племенной компонент конфедерации, сначала повздорили с союзниками на равнинах северо-востока. После ссоры из-за поставки лошадей сяньбэй совершили набег, чтобы решить спорный вопрос, но вожди табгачей, они же правящая династия государства Северная Вэй (386–534) нанесли ответный удар и последовательно ликвидировали сюнну, цянов и других соперников. К 439 г. из своей столицы в Пинчэне (Датун в северной Шаньси) они объединили под своей властью весь Китай выше реки Хуайхэ.

Власть табгачей (тоба) – Северной Вэй – первой и самой важной из так называемых Пяти (северных) империй длилась почти сто лет. Четыре ее недолговечных преемника (все вместе они и оставляют Пять династий) затем быстро подчинились Суй, и два императора Суй в положенный срок опустили занавес над бурным периодом раздробленности и повели государство в великую эпоху Тан. На пороге стоял новый золотой век, однако его предвестников, внесших свой вклад в блестящее будущее, можно отыскать и среди правителей Северной Вэй.

Управляя империей – или половиной империи, Северная Вэй столкнулась с теми же проблемами, что и ее предшественники. Главными задачами были сохранение преданности и сплоченности своих племенных сторонников, возрождение администрации усилиями главным образом китайскими подданными, заселение земель и обеспечение власти продуктами питания, рабочей силой и доходами. Положительная дискриминация помогла успокоить сяньбэйскую часть населения. Гожэнь – «люди из государства табгачей» или «соотечественники» – считались правящим классом и имели собственную систему рангов. Они сохранили родные обычаи и язык, пользовались многочисленными привилегиями и налоговыми льготами и обладали монополией на военные должности. Многие поселились около столицы, другие патрулировали северную границу до пустыни Гоби, где была построена сеть крепостей.

В идеале гожэнь должны были находиться на обеспечении у китайских подданных империи. Труд рабского характера был легкодоступным, множество пленников и осужденных были доставлены в столицу и использованы для общественных работ, военного снабжения и обработки государственных земель. Но не так просто было уговорить свободных земледельцев, то есть налогоплательщиков, вернуться к обработке давно заброшенных владений. Общее снижение численности населения в период раздробленности составило 30 %. Особенно оно было заметно на севере, значительно пострадавшем от массовой эмиграции. Уменьшение численности населения заставило победоносную новую власть «уделять контролю над людьми больше внимания, чем контролю над территориями»; крестьяне-земледельцы теперь рассматривались как военные трофеи[411]411
  Ibid. P. 50.


[Закрыть]. Многих крестьян переселили ближе к столице, однако они нередко снимались с места при малейшей провокации, и по мере того, как темпы завоевания замедлялись, снижался и приток новых поселенцев. Чтобы повысить урожайность сельского хозяйства, Северной Вэй пришлось разработать новые поощрения и стимулы для земледельцев, среди которых была постоянная и справедливая система землепользования.

Северной Вэй удалось продержаться у власти дольше, чем любому из ее постханьских предшественников, и она имела достаточно времени, чтобы политически акклиматизироваться и начать эксперименты. Буддизм по-прежнему служил источником легитимации и способом преодоления этнической пропасти между китайцами и некитайцами. Но вместе с тем его непосредственно использовали в интересах государства. Регулированием буддийских дел теперь занималось специальное бюрократическое подразделение. Буддийское духовенство признавало превосходство только своих духовных старейшин, но не императорских властей – эту сложность устранили, официально возвысив императора над духовенством и присвоив ему титул бодхисаттвы. Аналогичный шаг на юге привел к тому, что У-ди (пр. 502–549), император Лян, предпоследней из Шести (южных) империй, носил смешанные титулы, такие как Хуанди Пуса и Буса Тяньцзы («Император-бодхисаттва», «Бодхисаттва Сын Неба»).

О всепроникающем присутствии буддизма свидетельствует то, что тогда его нередко критиковали за нелояльность и даже попытки помешать властям. Особенно доставалось монастырям: в государстве не хватало рабочей силы, а монастыри служили убежищем для тех, кто не хотел работать или уклонялся от уплаты налогов. Не только монахи, но и все, кто трудился в обширных монастырских поместьях, были освобождены от налогообложения, военного призыва и трудовых повинностей. Сами поместья, их продукция и доход обогащали буддийскую общину (сангху) и укрепляли ее положение. В результате страдали государственные программы и доходы. Например, колоссальные статуи Будды и пещеры, до сих пор сохранившиеся в Юйгане (около Пинчэна), и Лунмэне (близ Лояна), были высечены из камня десятками тысяч рабочих, которые могли бы вместо этого трудиться на более практичных общественных работах.

Эти и многие другие критические замечания уже возникали на юге в 340 и 403 гг. На севере особенный интерес к ним проявил император Северной Вэй Тайу-ди (пр. 424–452), завершивший завоевания империи. Попав под влияние даосского небесного наставника, император торжественно принял титул совершенного властелина великого мира (тайпин) и возглавил настоящую даосскую революцию во внутренних кругах власти. Буддийские монахи и другие вожди народных культов подверглись чистке в 444 г., а сам буддизм был запрещен (далеко не в последний раз) в 446 г. Несмотря на то что движение поддерживала утратившая былые позиции ханьская знать, оно вызвало недовольство у военной знати сяньбэй, опасавшейся, что их лишат монополии на высокие должности, и привело в ярость самого императора, когда он обнаружил, что в переписанной под влиянием даосизма истории империи принижают его кочевых предков. Таким образом, запрет был ослаблен примерно в 450 г., признан недействительным после убийства Тайу-ди в 452 г. и полностью отменен, когда в 465 г. бразды правления приняла несравненная вдовствующая императрица Фэн.

«Немногие правители в истории предпринимали более основательные попытки изменить жизнь своих подданных, чем вдовствующая императрица и ее внук Сяовэнь-ди»[412]412
  . Jenner. Memories of Loyang. P. 27.


[Закрыть]. Она не только вернула буддизм и стала его щедрой покровительницей, но и серией указов, выходивших в течение тридцати лет, полностью обратила вспять все тенденции политического развития. Сяньбэй должны были отказаться от своего родного языка, одежды и обычаев и постепенно китаизировались через смешанные браки и классическое образование. Северная Вэй, представлявшая собой гегемонию степей над северными равнинами, теперь стремилась установить господство северных равнин над всем Китаем. Вместо самодержавного военного правления поощрялось бюрократическое гражданское правительство по образцу Ранней Хань, большую поддержку получало сельское хозяйство, а этнический разрыв между правителями и подданными сокращался путем смешения ханьцев и неханьцев.

В краткосрочной перспективе этот эксперимент потерпел неудачу, так же как даосский эксперимент Тайу-ди. Но он имел далекоидущие последствия. В самом деле, «последствия серии декретов, изданных в Китае в 472–499 гг., сыграли огромную роль в истории следующих трех столетий, которую трудно точно оценить»[413]413
  Ibid. P. 27–28.


[Закрыть]. Так, в качестве стимула всем земледельцам-налогоплательщикам теперь предлагали фиксированное право на сельскохозяйственные угодья и на тутовые деревья (для разведения шелкопрядов) с дополнительными площадями в зависимости от количества женщин, рабов и домашнего скота, приписанных к каждому подворью. «Система равных полей» была предназначена, как и старая система колодезных полей, для справедливого распределения земли государством. Она создавала основу для учета и налогообложения населения. Но теперь личные земельные наделы стали значительно больше, чем раньше, и часть каждого, особенно ту, которая предназначалась для тутовых деревьев или других культур, связанных с производством ткани (конопля и пр.), можно было передавать по наследству. Другими словами, этого было достаточно, чтобы земледелец дважды подумал, прежде чем бросать свою землю при малейшей угрозе голода или беспорядков. Нечто подобное предприняли империи Цао Вэй и Западная Цзинь, но именно версию Северной Вэй затем заимствовали Суй и Тан. Она просуществовала до середины VIII века, когда «попытки государственного регулирования землепользования в Китае окончательно прекратились и не возобновлялись на практике до… прихода коммунизма в XX веке»[414]414
  . Holcombe. In the Shadow of the Han. P. 64.


[Закрыть].

Теоретически никакую государственную землю (кроме земли для тутовых деревьев) нельзя было отчуждать или наследовать. Однако почти сразу и то и другое стало обычным явлением. По мере укрепления крупных землевладений система равных полей стала явно неравной и фактически способствовала появлению нового класса землевладельцев. Даже воинов сяньбэй, похоже, привлекала эта система, и везде, где реформы были эффективными и земельный надел можно было передать по наследству, укоренились мощные землевладельческие кланы смешанного происхождения. Из этой среды воинов, ставших помещиками, и варваров, ставших китайцами, вышло множество ведущих деятелей VI–VII веков. Этническое и социальное примирение (китайские историки предпочитают термин «ассимиляция») продолжалось. Как и буддизм, оно сыграло основополагающую роль в процессе начавшегося в конце концов воссоединения империи.

Центральное место в новой политике, начатой вдовствующей императрицей Фэн и продолженной Сяовэнь-ди, занимал перенос столицы империи в 493 г. Из Пинчэна на границе монгольской степи, который трудно было снабжать зерном, не говоря уже о предметах роскоши, столицу перенесли в опустошенный Лоян в центре великой северной равнины, где сходилось множество наземных и водных путей и витало множество имперских ассоциаций. После долгих дебатов и начавшихся серьезных беспорядков этот шаг был наконец сделан – как бы случайно. Император повел армию на юг, чтобы напасть на Ци, четвертую из Шести (южных) империй Цзянькана (Нанкина), и по дороге приказал остановиться подле старого города, где ранее находилась столица империй Хань, Вэй и Цзинь. Непрекращающийся дождь ослабил боевой дух солдат, и они молили императора отказаться от военной кампании. Император, изобразив сомнения, согласился при условии, что солдаты останутся здесь и начнут восстанавливать город.

Так они и поступили. Через девять лет строительства и массового переселения великий город вновь украсил северный берег реки Лохэ. Новый Лоян занимал более 18 квадратных километров и разместил более полумиллиона жителей и 1300 монастырей. Он стал свидетелем непревзойденной роскоши и великолепия, колыбелью нового буддийского учения, местом отливки новой монеты, остававшейся в обращении следующие несколько столетий. Все это продолжалось несколько десятилетий. В 535 г. Лоян, на этот раз не разрушенный, а просто эвакуированный, вновь стал городом-призраком.

Переезд из Пинчэна всегда вызывал недовольство, особенно в сяньбэйских гарнизонах на северной границе. Политика китаизации и благосклонность к ханьским чиновникам стала последней каплей. Северные сяньбэйские войска восстали, и империя Северная Вэй раскололась. Другие племенные группировки поспешили присоединиться к битве; в 534 г. был свергнут последний император Северной Вэй; в том же году население Лояна перевезли в новую столицу. В свирепой борьбе между недолговечными преемниками Северной Вэй появился человек, которому предстояло предпринять вторую попытку объединения Китая.

8
Суй, Тан и Вторая империя
(550–650)

Промежуточное обстоятельство

До того как в Китае в 1912 г. приняли григорианский календарь, каждый месяц китайского года длился двадцать восемь или двадцать девять дней в соответствии с продолжительностью лунного цикла. Но поскольку при умножении 28 (29) дней на 12 месяцев получалось не 365 дней солнечного года, а несколько меньше, китайскому календарю, как и всем остальным лунно-солнечным календарям, нужно было чем-то заполнить эту разницу. Юлианский и григорианский календари решили эту проблему, продлив месяцы до 30–31 дня, что позволило равномерно распределить излишек в рамках одного года. Но в Китае, как в Риме до Юлия Цезаря, стандартным оставался лунный месяц. Поэтому разницу лунного и солнечного календаря компенсировало введение примерно через каждые восемнадцать месяцев еще одного дополнительного месяца.

Введение этого промежуточного, «интеркалярного» месяца всегда сопровождалось серьезными спорами и сложными расчетами, поскольку от взаимной гармонии и точной синхронизации земного и космического мира зависело буквально все: добродетель, долголетие, здоровье, процветание, правосудие, власть и защита от бедствий. Этот вопрос, как и другие важные регулярные корректировки (выбор названия для годового периода, настройка часов, время проведения сезонных обрядов, музыкальный тон ритуальных труб и т. п.), находился в личном ведении императора. Считалось, что прославившие себя императоры, особенно те, кто основал династию или многого достиг в свое правление, хорошо разбирались в таких вопросах, плохие же императоры не уделяли им достаточно внимания или манипулировали ими по собственному усмотрению.

Это представление об опасных, хотя и очищающих промежуточных периодах, в течение которых человеческие дела заново подстраивались к ритмам Вселенной, можно было распространить и на саму преемственность династий. Некоторые империи существовали долго, другие едва переживали несколько бурных десятилетий – казалось, они появлялись лишь для того, чтобы заполнить собой брешь или обозначить новое направление. Ранней Хань предшествовало неспокойное правление Первого императора Цинь, а Поздней Хань предшествовал неожиданный «всплеск» активности империи Синь (то есть Ван Мана). Здесь явно прослеживалась закономерность, и поскольку последовательность династий теоретически воспроизводила планетарные циклы, некоторые китайские историки с готовностью согласились с возможностью существования промежуточных, «интеркалярных» династий. Таким образом, Цинь и Синь можно было рассматривать как болезненные, но необходимые корректирующие эпизоды, которые помогли привести Раннюю и Позднюю Хань в благодатную гармонию с космическими силами.

Живший в XI веке историк Сыма Гуан, автор летописи «Цзы-чжи тун-цзянь» (не путать с Сыма Цянем, жившим во II веке до н. э., автором «Исторических записок») задался целью «отделить друг от друга династии, имеющие ортодоксальный и интеркалярный статус», но в конечном итоге эта задача оказалась ему не по силам. В постханьский период было слишком много династий, чтобы взвешенно решить, какие из них нужно считать промежуточными, а какие нет (если таковые имелись). Тем не менее название всеобъемлющей летописи Сыма Гуана, которое переводится примерно как «Всепроницающее зерцало, управлению помогающее», очевидно, согласуется с концепцией истории как отражения космических циклов[415]415
  Ssu-ma Kuang // Fang. The Chronicle of the Three Kingdoms. Vol. 1. P. 45–47.


[Закрыть]. Следуя остальным китайским историкам, Сыма Гуан полагает, что каждая отдельная династия совершает циклическое движение. Подобно планетам, династии восходят и заходят, прирастают и убывают, разгораются и гаснут. Сильные и добродетельные императоры обычно появляются в начале, слабые и плохие – как правило, ближе к концу. В самом деле, «плохой последний император» – практически необходимое условие для перехода Небесного мандата в другие руки, и в официальных историях этот оборот встречается так часто, что его можно считать историческим клише вместе с многочисленными «мстительными императрицами» и «злокозненными евнухами». Но, как и всякое клише, мрачные деяния и разные непристойности, на которые намекают подобные стереотипы, не следует разделять без оговорок.

Сыма Гуан не отказался полностью от мысли о том, что династии сами по себе могут быть промежуточными. Возможно, эту теорию трудно было соотнести с локальными династиями периода раздробленности, но, если вернуться к воссоединению в конце VI века, она подтверждалась самым удовлетворительным образом. Ибо долгому и славному пути империи Тан предшествовал еще один короткий и драматичный промежуточный эпизод, который помог вернуть страну к естественному, с точки зрения официальных историков, существованию в виде единой империи – мы говорим о правлении державы Суй.

В империи Суй было только два императора, их царствование продолжалось в общей сложности лишь тридцать семь лет (581–618), но их кипучую энергию и масштабы достижений не удалось превзойти ни одному позднейшему правителю. Чтобы найти для них достойных соперников, скорее стоит заглянуть в прошлое – так же, как это делали они сами. Если могущественная империя Хань опирались на административные структуры, юридические уложения, мобилизационную мощность и внушающую трепет репутацию, созданную Первым императором Цинь, то империя Тан едва ли расцвела бы без завоеваний, администрации и инфраструктуры, унаследованных от Суй. И все же, поскольку правитель, пекущийся о чести своих предков, ни в коем случае не позволил бы назвать свою династию «промежуточной», императоры Суй вдохновлялись примером не Цинь, а самой Хань[416]416
  Стоит иметь в виду, что сравнение правителей Суй (особенно второго императора Ян Гуана) с императорами Цинь является очень характерной чертой танской историографии, от которой этот удачный литературный ход унаследовали многие поколения историков последующих эпох. Это яркий пример того, что удачный назидательный ход для китайских летописцев был гораздо привлекательнее, чем объективное изложение событий.


[Закрыть]. Как мы увидим дальше, сами правители Суй считали болезненным переходным периодом правление той династии, которую они сменили. «Плохой последний император» всегда принадлежал к чужому роду.

В 534 г. приказ о насильственной эвакуации вновь восстановленного Лояна отдал военачальник Гао Хуан. По происхождению китаец, но родом с северной границы и женатый на женщине из сяньбэй, Гао Хуан правил от имени нескольких недолговечных потомков Северной Вэй (известной как Восточная Вэй) из более выгодной в оборонительном отношении столицы Е на юге Хэбэя. Лоян считался слишком уязвимым, потому что на западе от имени марионеточных императоров Северной Вэй (там известной как Западная Вэй) правил еще один военачальник чистого сяньбэйского происхождения. Его звали Юйвэнь Тай. По освященной временем традиции последние представители рода Вэй вскоре были уничтожены, преемники Гао Хуана воцарились на востоке как Северная Ци (551–577), а потомки Юйвэнь Тая на западе как Северная Чжоу (557–581). Разумеется, сами они называли себя просто Ци и Чжоу, все «северные», «восточные» и «западные» приставки были добавлены позже для удобства историков.

Северная Ци на востоке была более китаизированной из двух режимов, ее можно рассматривать как продолжение этнической ассимиляции хань и нехань, которую проводили вдовствующая императрица Фэн и Сяовэнь-ди из Северной Вэй. Однако Северная Чжоу, основанная в Чанъане (ее представлял Юйвэнь Тай) и первоначально более слабая, оказалась более энергичной и открытой для всего нового. По мнению американского историка Скотта Пирса, этот в основном неханьский режим, во главе которого стояла сяньбэйская знать, зачастую вообще не говорившая на китайском языке, «служил наковальней, на которой были выкованы опоры власти – экономические, политические и военные, позволившие подняться монолиту [империй Суй и Тан]»[417]417
  . Scott Pearce. Form and matter // Pearce et al. Culture and Power in the Reconstitution of the Chinese Realm. P. 153.


[Закрыть]. На самом деле Северная Чжоу фактически создала этот монолит – во всяком случае, она объединила север, добавив к нему жизненно важную ресурсную базу провинции Сычуань, предъявила претензии на Ганьсу и некоторые города-оазисы за его пределами и возвысила человека, чей сын под именем Вэнь-ди завершил процесс воссоединения. Так же как гуны и цари Цинь в период Сражающихся царств создали централизованные бюрократические структуры и мобилизовали огромные завоевательные армии, которые сделали возможным появление империи Цинь, а затем Хань, эти малоизвестные нововведения Северной Чжоу способствовали триумфам Суй, которые, в свою очередь, легли в основу величия Тан.

Однажды в 535 г. Юйвэнь Тай, уже занимавший видное положение рядом с троном Западной Вэй, отправился с друзьями ловить рыбу недалеко от Чанъаня. Людям с пустынной северной границы это развлечение было в новинку. Для рыбалки они выбрали водоем, судя по всему, созданный руками человека. Юйвэнь Тай заинтересовался его происхождением – вероятно, он появился еще в период Ранней Хань – и захотел узнать о нем больше. К нему доставили местного жителя по имени Су Чо, который оказался настоящим кладезем информации. «Улов» древностей обрадовал военачальника-сяньбэя куда больше, чем пойманная рыба. Он расспрашивал Су Чо весь остаток дня и всю ночь. Кроме историй о «восхождении и упадке прежних династий», он много узнал об «обычаях упорядоченного правления, обычаях императоров и царей» и о политических учениях древних мудрецов, таких как легист Хань Фэй. Любопытство и непредвзятый прагматизм относились к лучшим качествам степных пришельцев, и Юйвэнь Тай был заинтригован. Он назначил Су Чо советником по финансовым вопросам и поручил ему разработать легитимирующую идеологию нового режима (позднее Су Чо играл ту же роль роли при правителях Северной Чжоу)[418]418
  Ibid. P. 154.


[Закрыть].

Су Чо нужно было повысить репутацию неханьского правительства в Северном Китае, и решение этой задачи он видел не в компромиссе с сохранившимися традициями Хань, а в возвращении к доханьским (и, разумеется, добуддийским) временам и в возрождении чистоты древних традиций. Другими словами, он решил стать ортодоксальнее самих ортодоксов. Подобно Конфуцию, он обратился к эпохе до периода Сражающихся царств, когда общество якобы жило в соответствии с высшими идеалами конфуцианской морали и долга. Это объясняло и выбор Чжоу в качестве имени государства, и вложенные в уста Юйвэнь Тая высказывания и речи, заимствованные непосредственно у Чжоу-гуна, и пропаганду «Чжоу ли» («Установлений Чжоу»), спорного текста, авторство которого также приписывали Чжоу-гуну, в котором речь шла о жизни и ее правилах в ту безмятежную эпоху.

Как читатели, возможно, помнят, именно наставления «Чжоу ли» слепо пытался претворить в жизнь Ван Ман в начале I века. Теперь вновь были возрождены давно забытые названия должностей времен Чжоу, указы издавали на архаичном китайском языке, и все чиновники вынуждены были его изучать. Снова требовалось помнить наизусть шесть основ нового государственного устройства. Система «равных полей», введенная Северной Вэй, была все же сохранена как справедливое приближение к древней системе колодезных полей, позволявшей крестьянам иметь равные наделы. Естественно, буддизм и даосизм не приветствовались, и оба в конечном счете попали под запрет.

Вряд ли подобные излишества на самом деле способствовали возникновению добрых чувств между иностранной знатью и китайскими подданными. Когда представитель этой знати суйский гун восстал против Северной Чжоу в 581 г., одним из его первых шагов стал решительный отказ от упомянутого эксперимента. В сущности, конфуцианский «фундаментализм» послужил Северной Чжоу ничуть не лучше, чем Ван Ману. Вместе с тем он хорошо послужил их преемникам: отмена настолько неудобной модели не только повысила их авторитет, но и открыла идеологическую арену для других политических образцов из прошлого.

Более практичными и гораздо более результативными были нововведения Северной Чжоу в области военного дела. Впервые прибыв в Чанъань, Юйвэнь Тай и его спутники-сяньбэй привели с собой эффективную, но немногочисленную конницу. Чтобы противостоять новым нападениям Восточной Вэй / Северной Ци, им необходимо было организовать вербовку рекрутов на местах, обеспечить верность сельских ополченцев и повысить статус и уровень военной подготовки военнослужащих. В этом деле они добились немалых успехов. В хронике от 550 г. говорится, что в распоряжении Северной Чжоу было «двадцать четыре армии», а в начале 570-х гг. речь шла уже о сотне тысяч вооруженных воинов. В 549 г. был успешно подчинен коридор Ганьсу, в 550 г. после падения южной империи Лян взяли Сычуань, а затем бассейн Ханьхэ. Территория Северной Чжоу теперь простиралась до Янцзы. Чтобы завершить воссоединение севера, оставалось только подавить Северную Ци в Шаньдуне и Хэбэе. Этот подвиг был совершен в 577 г. с помощью огромной армии из 570 тысяч человек.