Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 51 страниц)

Теперь Хо Гуан мог с полным основанием сказать, что с третьим императором ему повезло. Благодарный Сюань-ди оказался образцовым правителем и осыпал его драгоценными подарками, в числе прочего отдав ему право на доходы и повинности от беспрецедентного количества – семнадцати тысяч – крестьянских хозяйств. Он заботился о том, чтобы Хо Гуан сохранял за собой непререкаемую власть до тех пор, пока после короткой болезни в 68 г. до н. э. великий интриган, наконец, не скончался от естественных причин, что само по себе было привилегией, редко выпадавшей на долю высокопоставленных чиновников, особенно тех, кто так или иначе вмешивался в вопросы престолонаследия. Хо Гуана похоронили со всей пышностью, на которую мог рассчитывать человек ниже императорского звания. Сам Сюань-ди присутствовал на похоронах и, как рассказывает «Хань шу», среди других прощальных даров преподнес покойному облачение, явно указывающее на высочайший статус – серый, как море, костюм из нефрита.

Конфуцианский фундаментализм

Хотя У-ди видел в давно покойном Чжоу-гуне образец опекуна для молодого правителя, он, похоже, совсем не одобрял воззрения гуна на императорскую власть (добродетель как основа легитимности, нравственное совершенство как надежная гарантия порядка в обществе и Небесный мандат как обусловленное и преходящее право на власть). Напротив, У-ди, а вслед за ним Хо Гуан настаивали, что власть должна быть неоспоримой, законы – строго соблюдаться, наказания – приводиться в исполнение без поблажек, а трудовые и военные повинности – взыскиваться со всех подданных. Суровые обычаи легистского государства Цинь возвращали без всякого стеснения, а конфуцианские разговоры о прошлом и «магнетической» силе высокой нравственности высмеивали как безнадежно непрактичные.

Но вскоре маятник качнулся в другую сторону. Сюань-ди и особенно его сын Юань-ди подняли волну конфуцианского покаяния за самовластие У-ди. К концу века эта реакционная волна вынесла к власти человека (в дальнейшем не раз осмеянного), решившего осуществить уникальный эксперимент, суть которого можно назвать конфуцианским фундаментализмом.

Существенную перемену идеологического климата подтверждают одобрительные отзывы «Хань шу» о политике сокращения расходов в годы правления преемников У-ди и еще один довольно редкий документ, в котором подробно изложены официальные дебаты того периода. Как подсказывает название, «Спор о соли и железе» на первый взгляд посвящен обсуждению государственной монополии на производство соли, железа и других товаров. Однако, верный традициям китайской литературы, этот документ представляет собой не совсем то, чем кажется. На самом деле он затрагивает гораздо более широкую тему, поскольку является частью официального расследования ситуации в государстве. И хотя монополии, о которых идет речь, возникли еще в правление У-ди, а само обсуждение состоялось в 81 г. до н. э., в царствование Чжао-ди, дошедший до нас документ был создан в правление Сюань-ди, то есть приблизительно через двадцать-тридцать лет после описанных в нем событий.

Возможно, «Спор» был составлен на основе оригинального протокола и служил несколько запоздалым отчетом о состоявшемся диспуте, возможно, это было просто академическое упражнение; но основной интерес представляет именно контекст создания этого документа в середине I века до н. э. В ходе диспута официальные представители власти защищали жесткую политику правительства, а их красноречивые оппоненты ее критиковали. Представителей правительства называли «модернистами», а их критиков «реформистами», хотя ни те ни другие на самом деле не выступали за прогресс – скорее это был спор консервативного прагматизма и реакционного идеализма[342]342
  См.: Michael Loewe. The former Han dynasty // CHC. Vol. 1. P. 187–190; Crisis and Conflict in Han China. Passim.


[Закрыть].

Модернисты повторяли аргументы легистов: люди от природы ленивы, и их необходимо принуждать; законы бесполезны, если не насаждать их принудительно; монополии выгодны как государству, так и потребителям; налоги и трудовые повинности лежат в основе безопасности и социального благополучия; то же касается территориального расширения и торговли; управление – это повседневные реалии, а не абстрактные теории. Их оппоненты-реформисты, стоя на конфуцианских позициях, полностью отвергали все эти доводы и утверждали, что людям нужно предоставить заниматься своим делом, то есть сельским хозяйством, а не государственной службой, товарным производством или чеканкой монет. Иностранные походы, как военные, так и торговые, одинаково бесполезны; государственные монопольные предприятия неэффективны и выпускают некачественные товары. Правительству следует отступить по всем фронтам, сократить свои расходы, воспитывать в людях социальную ответственность, восстановить равновесие инь и ян и поощрять нравственность, взяв за образец человеколюбивую политику древних времен. Таким не вполне правильным способом модернисты защищали статус-кво, а реформисты выступали за возвращение в далекое прошлое.

В действительности эта дискуссия почти ни к чему не привела. Государственная монополия на соль сохранилась, на железо – была отменена только для мануфактур в Чанъане, а на производство алкоголя – только в провинциях (где она, вероятно, и так была неэффективной). Однако на протяжении всей дискуссии именно бескомпромиссных модернистов неоднократно заставляли замолчать, а конфуцианские реформисты одерживали одну победу за другой. С их стороны выступало меньше ораторов, однако их аргументы изложены яснее, и им принадлежали самые запоминающиеся высказывания: чиновники, плохо знакомые с классикой, подобны неопытным морякам, «выходящим в море без весел», а воевать с сюнну так же бесполезно, как «ловить рыбу в Янцзы без сетей». Немало критики прозвучало в адрес императоров Цинь и их советников-легистов, павших под тяжестью собственного гнета, и немало похвал прозвучало в адрес Чжоу и несравненного Чжоу-гуна. Таким образом, в записи диспут изображен как убедительная победа конфуцианских реформистов, хотя на самом деле в 81 г. до н. э., вероятно, ничего подобного не было. Однако в 40 г. до н. э., когда был написан «Спор о соли и железе», их аргументы были реабилитированы, и конфуцианский реформизм действительно одержал победу.

Эта важная тенденция была никак не связана с личными качествами императоров, быстро сменявших друг друга в течение половины века. Юань-ди (пр. 49–33 до н. э.) любил серьезную музыку, соблюдал умеренность во всем и часто хворал. За сокращение расходов в его правление отвечали чиновники-реформисты. На их совести лежал весьма холодный прием, оказанный Чэнь Тану, военному офицеру из Синьцзяна, чьи решительные действия привели к сокрушительному поражению сюнну в 36 г. до н. э. Смелость Чэнь Тана привела его на запад в Согдиану (Самарканд), где ему удалось решительно затмить победы Ли Гуанли, одержанные в этих краях семьдесят лет назад[343]343
  Победа над шаньюем Чжичжи – единственным шаньюем, павшим в борьбе с китайцами, – произошла (как обычно считается) несколько восточнее – в районе реки Талас в современной Киргизии.


[Закрыть]. Но в силу остроты ситуации Чэнь Тану пришлось действовать неофициально, прикрываясь фальшивыми полномочиями. Учитывая благоприятный исход дела, возможно, на это посмотрели бы сквозь пальцы, но политика завоевания новых земель успела утратить популярность, Центральную Азию больше не считали приоритетным направлением, снова вошедшие в моду древние правители Чжоу не совершали иностранных походов – одним словом, Чэнь Тану повезло, что его не казнили.

Прославившийся умеренностью и воздержанием Юань-ди был невоздержан лишь в отношении женского пола. У него было три официальных супруги, и каждая из них родила сыновей, потомки которых позднее так или иначе участвовали в престолонаследии. Ван Чжэн-цзюнь, последняя из трех императриц, имевшая толпу честолюбивых родственников и гораздо более властный характер, чем у ее неприхотливого мужа, родила Чэн-ди (пр. 31–7 гг. до н. э.), занявшего трон после отца. Чэн-ди любил эротическую музыку и имел привычку тайком покидать свои покои и прогуливаться инкогнито в самых злачных районах Чанъаня, оставив управление империей в руках семьи матери. Род Ван, состоявший в основном из реформистов-конфуцианцев, превыше всего ставивших пример Чжоу-гуна, с готовностью взялся за дело, и официальная бюрократия вскоре обнаружила, что ее постепенно отодвигает от дел «внутренний двор», или дворцовый секретариат, приближенный к императору и состоявший главным образом из родственников и сторонников императрицы.

Этот период ознаменовался рядом ревизионистских экспериментов, в том числе предложением отказаться от денежного обмена в пользу натуральной экономики, а также законодательно ограничить допустимые размеры богатств и земельных владений, а излишки перераспределить между крестьянами. Ученые были заняты изучением и толкованием конфуцианской классики, в которой, несомненно, нашли множество ключей к славной жизни, протекавшей тысячу лет назад. Если не обращать внимания на потоки сплетен о скандалах и зверствах, происходивших во внутренних покоях императорских дворцов, рассвет дивного старого мира казался неизбежным.

Неожиданное препятствие возникло, когда в 7 г. до н. э. Чэн-ди умер, не успев обзавестись наследником, и на смену ему пришел его сводный племянник Ай-ди (пр. 7–1 гг. до н. э.). Вдовствующая императрица Ван внезапно обнаружила, что больше не имеет никакой власти. Ван Ман, ее внучатый племянник и на тот момент пятый Ван, обладавший титулом главнокомандующего (верховным титулом «внутреннего двора»), был освобожден от своих полномочий. Верх взяла новая фракция, состоявшая из соперничавших вдов с собственными главнокомандующими. Реформисты впали в немилость.

Новый правитель, восемнадцатилетний Ай-ди, по словам историков, имел большие амбиции. Но он страдал разновидностью хронического артрита и, что не сулило ничего хорошего для престолонаследия, «совсем не интересовался музыкой и женщинами». Вместо этого он, как сообщает «Хань шу», «иногда наблюдал за состязаниями кулачных бойцов, стрельбой из лука и военными видами спорта», а все остальное время вздыхал о блестящем молодом офицере по имени Дун Сянь[344]344
  . Ban Gu. The History of the Former Han. Vol. 3. P. 38–39.


[Закрыть]. Дун Сянь был назначен главнокомандующим – ему был двадцать один год, и прибывший ко двору шаньюй сюнну во время торжественного приема был изрядно озадачен его молодостью и неопытностью. Не исключено, что Дун Сянь мог бы подняться еще выше: в какой-то момент император даже собирался отказаться от трона в его пользу. Однако это предложение возмутило даже тех, кто поддерживал Ай-ди. На этот раз придворные фракции объединились, чтобы этого не допустить.

Было бы приятно сообщить, что Ай-ди увидел наступление новой эры, но, увы, для этого ему не хватило совсем немного времени: он умер от артрита в 1 г. до н. э. Следующего императора поспешно выбрала из числа потомков давно умершего Юань-ди его бывшая супруга, восьмидесятилетняя великая вдовствующая императрица Ван. Благодаря ее власти и собственной настойчивости Ван Ман, ее племянник и самый заметный представитель рода Ван, был восстановлен в должности главнокомандующего и стал регентом девятилетнего императора Пин-ди (пр. 1 г. до н. э. – 6 г. н. э.). Разумеется, прецедентом, обосновавшим приход Ван Мана к власти, было регентство Чжоу-гуна, взявшего под крыло молодого царя Чэн-вана, а также недавнее повторение этой истории мрачным Хо Гуаном в правление Чжао-ди.

Ревностные реформисты семьи Ван снова обрели власть и благодаря ряду своевременных смертей, часть которых даже произошла от естественных причин, остались практически без противников. По чистой случайности год, который мог бы стать нулевым для христианства (если бы григорианский календарь не решил обойтись без него), стал «годом нулевым» и для конфуцианского государства. Решительно не понятый потомками Ван Ман приготовился развернуть реакционные реформы.

6
Ван Ман и возвращение Хань
(1–189)

Династия из одного человека

На исходе последнего века дохристианской эры предвестники конца эпохи тревожили Китай намного сильнее, чем средиземноморский мир. Рим вступил в эпоху принципата, после гражданских беспорядков периода триумвирата снова воцарилось спокойствие, Октавиана славили как императора (Цезаря) и как божество (Августа), а римские легионы одерживали победы от Шотландии до Йемена. Но в Китае торжествам пришел конец, настало время экономии и сокращения расходов. Ханьским войскам больше не суждено было маршировать по Центральной Азии, пройдя через Джунгарские ворота к северу Памира, или с прежней легкостью покорять Вьетнам, где как раз в это время назревала первая из многих войн за независимость. В Чанъане пышные празднества, которыми славилось правление У-ди, – военные парады, приемы послов с данью и спортивные состязания, сродни тем, что устраивали при Цинь, – стали намного скромнее или вовсе были отменены. Императорские охотничьи угодья пришли в упадок, конюшни стояли пустыми: конное хозяйство императора сократилось наполовину. Сотни музыкантов и танцоров были уволены. Остались лишь те, кто требовался для исполнения ритуалов. Мастерские в Шаньдуне, поставлявшие ко двору наряды и мебель, закрылись.

К 1 г. н. э. империя Хань существовала более двухсот лет. Гао-цзу («Великий прародитель») объединил империю, а при У-ди ее границы настолько расширились, что об угрозе вторжения можно было не беспокоиться. В эпоху Хань было несколько образцовых императоров, на чье правление пришлись долгие периоды мира, процветания и прогресса. Конфуцианские ученые, которых так презирал Гао-цзу, завоевали уважение его потомков; сосредоточив в своих руках административную власть, эти образованные бюрократы умело контролировали население, намного превосходившее население Римской империи. Если бы Октавиан Август, считавший административные реформы своей первостепенной задачей, мог хоть краем глаза увидеть сложную систему сдержек и противовесов ханьского бюрократического аппарата, он пришел бы в отчаяние.

Но в последнее время создавалось впечатление, что Небеса отвернулись от империи Хань. С середины 1-го столетия до н. э. тревожных знамений постепенно становилось больше, чем благоприятных, и ко времени правления Чэн-ди (33–7 гг. до н. э.) толкования конфуцианских реформистов сложились в не суливший ничего хорошего вердикт. Обобщив ситуацию в своем переводе хроники «Хань шу», составленной семейством Бань, Гомер Дабс назвал перечень бедствий «уникальным»: «Пожары, кометы, затмения, густые туманы, нашествия насекомых, засухи, наводнения, землетрясения, лавины, убийства, метеоры и громы то и дело возникают на страницах главы [“Хань шу”, посвященной Чэн-ди], и редкий год не отмечен сразу несколькими подобными явлениями»[345]345
  Homer H. Dubs // Ban Gu. The History of the Former Han. Vol. 2. P. 363.


[Закрыть]. Даже в правление злосчастных Первого и Второго императоров Цинь дурных предзнаменований было меньше. О смене династии возвещало все вокруг – звезды, ветер и земля под ногами.

Разумеется, все дурные знаки можно было счесть надуманными, преувеличенными или неверно истолкованными, но неопровержимым признаком небесного недовольства служило отсутствие законных наследников. Три императора подряд не сумели зачать сыновей. Небеса едва ли могли яснее выразить свою обеспокоенность. Наследники так же важны, как предки, и династия, потерпевшая неудачу в этом ответственном деле, подвергалась страшной опасности. Говорили, что у Чэн-ди на самом деле было двое сыновей от одной наложницы, но если так, они были убиты, чтобы угодить фаворитке, занимавшей более высокое положение, которая, однако, сама так и не смогла родить мальчика. У Ай-ди наследников, конечно, не было – не таковы были его вкусы. У бедного маленького Пин-ди – тоже, поскольку он даже не успел достигнуть зрелости. Следуя примеру Хо Гуана, регента при Чжао-ди, Ван Ман выдал за Пин-ди одну из своих дочерей, и она стала императрицей; но в 6 г. н. э. в возрасте всего четырнадцати лет Пин-ди умер от болезни.

На этом потомки Юань-ди кончились. Поэтому пришлось вернуться на одно поколение назад и выбирать нового кандидата из потомков Сюань-ди. Их было много, всех возрастов; пятеро, как сообщает «Хань шу», были ванами полусамостоятельных уделов, а еще сорок восемь – маркизами-хоу. Но Ван Мана эта королевская рать не впечатлила. Выбирая самого последнего из них, годовалого младенца, названного Жу-цзы («принц-младенец»), он утверждал, что действует согласно (сомнительной) традиции, которая требовала, чтобы новый император обязательно происходил из следующего за его предшественником поколения. Многочисленные отсылки к безупречному примеру Чжоу-гуна, слова Конфуция («Я следую Чжоу») и собственный недавно полученный титул «вана, несущего покой империи Хань» Ван Ман использовал, чтобы из регента покойного Пин-ди превратиться в регента и действующего императора при лепечущем Жу-цзы (6 г. н. э.).

Он обещал сложить с себя полномочия, когда Жу-цзы достигнет совершеннолетия, однако выбор столь юного принца почти не оставлял сомнений в том, что временно исполняющий обязанности императора всерьез намерен стать следующим законным императором. Об этом говорили и благоприятные знамения, порой настолько прямолинейные, что в них, пожалуй, можно было увидеть скорее ритуальное уверение, чем попытку обмануть общественное мнение. Среди них были пророческое письмо на поверхности медной шкатулки, надпись, скрытая в камне, и чрезвычайно яркий сон, приснившийся одному из представителей династии. Благоприятные намеки подавали и предметы, полученные примерно в это же время в виде дани, – живой носорог, белый фазан и «каменный бык из Ба» (области в Сычуани, где крупный рогатый скот из резного камня, очевидно, по-прежнему был в моде). Самое убедительное впечатление производила та легкость, с которой все это заставляло замолчать протестующих и сбивало с толку лояльных сторонников Хань. Знаки появлялись во всех уголках империи – Небеса одобряли Ван Мана, это было очевидно.

Семья Ван была достаточно влиятельной и за три поколения успела собрать мощную группу сторонников. Кроме того, Ван Мана лично поддерживали его товарищи – конфуцианские фундаменталисты, считавшие целесообразным, чтобы явно скомпрометировавшую себя династию сменил такой же, как они, мудрец и ученый. Намерения Небес в отношении мандата казались вполне ясными, шансов на первую в истории мирную передачу власти было как будто достаточно. Поэтому, выждав подобающее время (отмеченное новыми благоприятными знамениями), 10 января 9 г. н. э. в храме гробницы Гао-цзу (с благословения восьмидесятилетней великой вдовствующей императрицы Ван) Ван Ман официально «принял отставку» Хань, и ему были доверены императорские печати. Малыш Жу-цзы, который провел два года в роли законного наследника, был как ни в чем не бывало возвращен в детскую, и новый император издал свое первое воззвание.

«Знаками и свидетельствами, замыслами и письменами, металлической шкатулкой и надписью на ее поверхности боги провозгласили, что вверяют моему руководству бесчисленные множества простых людей империи… Гао-цзу получил Небесный мандат и передал государство [мне], написав об этом на металлической шкатулке. Я ношу царский головной убор и восхожу на трон как истинный Сын Неба. Установлено, что название [моей] империи должно быть Синь»[346]346
  . Ban Gu. The History of the Former Han. Vol. 3. P. 255–257.


[Закрыть].

«Синь» означает «новый», и, возможно, Ван Ман имел в виду именно это. Однако название «Новая империя», утверждая очевидное, едва ли отвечало конфуцианским устремлениям ее основателя, взявшего курс на возрождение старых обычаев. Более убедительным представляется объяснение Дабса, который возводит название династии Синь к уделу Синь-ду, принадлежавшему Ван Ману как маркизу-хоу. Так же как Лю Бан (Гао-цзу) назвал свою династию в честь своего бывшего царства Хань, Ван Ман назвал свою в честь своего удела Синь-ду[347]347
  Ibid. Vol. 3. P. 257, fn36.2.


[Закрыть]. В этом случае для династии, состоявшей из одного человека, то есть Ван Мана, прецедент снова оказался важнее целесообразности.

Практически все, что известно о правлении Ван Мана, пришло к нам из «Хань шу». Сведения эти имеют нелестный характер, но иначе и не могло быть, поскольку в исторических летописях Ван Мана необходимо было дискредитировать. Его свержение в 23 г. н. э., реставрация Хань в 25 г. н. э. и последующие два века ее правления означали, что его могли изображать только узурпатором и самозванцем. В хронике «Хань шу» он занимает место не в списке императоров после Пин-ди, а в биографических разделах в конце текста. Это недвусмысленно указывает на нелегитимность его правления, впоследствии никогда не подвергавшуюся сомнению: империю Синь раз и навсегда вычеркнули из законной династической преемственности императорского Китая.

Историографические обычаи требовали подвергнуть Ван Мана экзорцизму, поэтому сначала его нужно было демонизировать. На страницах хроники он последовательно изображается в виде карикатурного вкрадчивого манипулятора и лицемера, чье тщеславие и нерешительность имели для империи такие же катастрофические последствия, как и для него самого. Любые его поступки – экономные или расточительные, снисходительные или мстительные, агрессивные или миролюбивые – рассматриваются исключительно с личной точки зрения и осуждаются как личные пороки. Семья Бань, которая занималась составлением «Хань шу», имела веские причины очернять Ван Мана. Во-первых, он лишил одного из них должности, во-вторых, они писали при реставрированной Хань, которой были обязаны своим благополучием и для которой Ван Ман служил воплощением зла. Но, вероятно, были и идеологические соображения. Вряд ли можно отрицать, что Ван Ман был образованным человеком и убежденным конфуцианцем. Ни один классический текст не остался не процитированным в его указах и официальных заявлениях, ни один эдикт не был издан без убедительной отсылки к прошлому, особенно к правителям Чжоу. Более того, «Чжоу ли» («Установления Чжоу»), сочинение, сохранившееся в списке III века до н. э. и предположительно созданное за восемь столетий до этого самим Чжоу-гуном, при Ван Мане приобрело статус классического. Правление Ван Мана, по мнению современного историка Чэнь Чи-юня, «ознаменовало кульминацию ханьского конфуцианского идеализма»[348]348
  Ch’en Ch’i-yün. Confucianist, legalist and taoist thought in Later Han // CHC. Vol. 1. P. 773.


[Закрыть]. Но почему оно закончилось катастрофой? Конфуцианство не могло быть в этом виновато, следовательно, вина лежала на самом Ван Мане. Конфуций подчеркивал, что, подавая пример праведности и добросердечия, правитель должен быть искренним. Очевидно, Ван Ман не был искренним. Может быть, он имел солидное образование и высказывал обоснованные идеи, но, по версии «Хань шу», все это было безнадежно испорчено его корыстным и циничным характером.

Сначала все шло хорошо. Император издал множество распоряжений, в том числе отменив рабство (впрочем, не слишком распространенное в империи) и запретив продажу земли. Были изданы указы о переделе крупных земельных владений и восстановлении идеализированной системы колодезных полей эпохи Чжоу (землю делили на обнесенные канавами участки, наподобие поля для игры в крестики-нолики, восемь семей получали одинаковые наделы земли по краям, а свободный квадрат в центре считался государственной землей). Это были смелые инициативы, направленные на устранение неравенства и восстановление традиционной экономики, опиравшейся на самодостаточное крестьянское хозяйство. Они должны были завоевать одобрение как историков, превыше всего ценивших прецедент, так и социальных реформаторов будущего. Но в действительности даже у революционеров XX века не возникло искушения реабилитировать Ван Мана. Лидер националистов Чан Кайши порицал марксистскую конструкцию, воздвигнутую на эгалитарной системе колодезного поля. Марксистов эта система точно так же не устраивала в силу своего феодального контекста[349]349
  См.: Joseph R. Levenson. Ill wind in the well-field // Wright, The Confucian Persuasion. P. 284–285.


[Закрыть].

Безразличный к будущему, Ван Ман занимался возрождением прошлого. Система рангов была перетасована, все ранги переименованы, вновь введены старые титулы знати и названия всех существующих должностей в правительстве, а также в провинциальных уездах и военных округах. Были проведены реформы календаря и обозначения времени, а география Китая пересмотрена сообразно традиционной концепции, помещавшей Поднебесную «в пределах четырех морей». На практике это означало, например, что озеро Кукунор в провинции Цинхай «объединили» с океаном и вместе с ближайшими к нему внутренними районами Тибета стали называть Сихай – «Западным морем».

Никто не мог бы обвинить нового императора в медлительности. «От природы вспыльчивый и раздражительный, – сообщает «Хань шу», – он не довольствовался у-вэй [бездействием]… он желал, чтобы каждое [начинание] было приведено в соответствие с древними обычаями, и полагал классические тексты высочайшим авторитетом». Конфуций говорил, что, изучая канонические тексты и воспитывая в себе доброжелательность, можно восстановить справедливый нравственный порядок. Но Конфуций не мог воплотить свои идеи на практике. У Ван Мана такая возможность была. Чтобы построить конфуцианскую утопию, или тайпин (эпоху «небесного мира», описанную в «Чжоу ли»), необходимо было предварительно провести «исправление имен». Правильное именование всех предметов и явлений имеет такое же значение, как их верное расположение, порядок проведения церемоний или соответствие календаря временам года и лунным фазам. Если имена будут соответствовать издавна определенным реалиям, космический порядок восстановится, силы инь и ян придут в равновесие, пять стихий (фаз) выстроятся в правильной последовательности, и благосклонность Небес будет обеспечена.

Наоборот, неподобающие имена могут привести к катастрофе. Если войскам не удается одержать победу, вероятно, это происходит потому, что командующие поставлены в невыгодное положение неправильными титулами. Точно так же, когда вспыхивают гражданские беспорядки, нужно изменить очертания затронутых округов и (в очередной раз) дать им новые названия. Ван Ман взял на себя эту ответственность. «Он много размышлял» и неизменно приходил к выводу, что «во всем виноваты неправильные имена». Он наделил двух своих сыновей царскими титулами, полагая, что это убедит Небеса в надежной преемственности династии; как он объяснил, «благодаря этому за пределами [империи] варвары четырех сторон света будут изгнаны, а в пределах Чжунго воцарится мир»[350]350
  . Ban Gu. The History of the Former Han. Vol. 3. P. 492, 394.


[Закрыть].

Но если все эти нововведения не столько приносили вред, сколько сбивали с толку, то экономическая политика Ван Мана была чревата катастрофой. Четыре денежные реформы (включая возвращение архаичных денежных единиц, включая монеты в виде лопат и раковины каури), «пять уравниваний» (призванных стабилизировать цены и обеспечить доверие крестьянства) и «шесть монополий» (к привычному списку из железа, соли, алкоголя и пр. была добавлена лесозаготовка), вероятно, имели под собой благие намерения. Хотя конфуцианские ученые нападали на государственные монополии в «Споре о соли и железе», все эти меры можно было истолковать как поддержку мелкого крестьянского хозяйства, составлявшего основу конфуцианской экономики. Однако на практике они вызвали хаос и бедствия. Большую часть своих распоряжений император быстро скорректировал или отменил, однако коррумпированные чиновники, спекулянты и фальшивомонетчики успели поживиться за их счет.

Естественно, активную поддержку получило изучение конфуцианской классики. Императорская академия открыла двери для множества новых студентов и профессоров-эрудитов; в Чанъане для них был построен академический городок с жильем на десять тысяч человек, рынком и зернохранилищем. Шесть классических текстов (включая «Чжоу ли») изучали и сопоставляли самым внимательным образом, различные комментарии к ним подвергали тщательному анализу, для каждого текста был назначен официальный «толкователь», обладавший самым высоким бюрократическим рангом. Считается, что практика присвоения Конфуцию почетных званий, а также поклонение его памяти начались именно в этот период[351]351
  См.: James Legge. The Religions of China. London: Hodder & Stoughton, 1880. P. 147–148.


[Закрыть].

Во всех этих новшествах на самом деле было не так уж много нового. И как мы убедимся далее, внешняя политика Ван Мана по отношению к сюнну и цяням тоже была отнюдь не такой наивной, как пытается представить «Хань шу». Даже кумулятивный эффект изменений, возможно, был бы не столь катастрофическим, если бы Ван Ман имел достаточно времени, чтобы последовательно проводить свои идеи в жизнь и по необходимости корректировать их. В 11 г. н. э. ему было пятьдесят лет, и, несмотря на подчеркнуто отталкивающий портрет, нарисованный «Хань шу» (глаза навыкате, хриплый голос, куриная грудь и т. д.), он имел, по-видимому, отличное здоровье. Но в том году судьба подписала ему приговор: все перспективы успешных реформ были сметены одним из величайших катаклизмов в истории Китая.

Сначала случилось нашествие саранчи вдоль реки Хуанхэ. В этом не было ничего необычного. Охотникам на саранчу назначили вознаграждение: за фунт раздавленных насекомых так же щедро платили наличными (медной монетой), как много веков спустя в мрачные времена «Большого скачка» председателя Мао расплачивались за дохлых воробьев, охоту на которых объявили, чтобы сохранить запасы зерна и не допустить голода. По-видимому, в любые времена перед лицом неминуемой катастрофы самодержцы невольно проникаются уважением к умению народных масс держаться за жизнь.

Затем случился потоп. «Хань шу», стремясь обвинить Ван Мана, не слишком вдается в подробности:

«…Желтая река вышла из берегов в округе Вэй, затопила несколько округов на восток от Цзинхэ. Раньше Ван Ман опасался, что река разольется и затронет могилы его предков. Но поток повернул к востоку, не побеспокоив гробницы. Поэтому он не стал сооружать дамбы»[352]352
  . Ban Gu. The History of the Former Han. Vol. 3. P. 318.


[Закрыть].

Справедливости ради нужно сказать, что редко выдавался год, когда река Хуанхэ или ее притоки не разливались, вызывая наводнения. Обильные дожди превращали верхние воды реки в кипящее варево из тибетских сланцев и монгольского лёсса. Именно они, пройдя через шлюзы и каналы в нижнем бассейне реки, объясняли высокое плодородие центральной равнины Чжунъюань. Однако по мере того как течение реки на равнине замедлялось, ил оседал на дно, и дно значительно повышалось. Уровень воды регулярно поднимался выше окружающих берегов, что вынуждало многих императоров бросать силы на строительство дамб и осушение разливов. Сам Ван Ман уже столкнулся с таким потопом во время правления Пин-ди, когда река отклонилась от нормального курса южнее полуострова Шаньдун и ушла еще дальше на юг, соединившись с Хуайхэ. Но великий потоп 11–12 гг. н. э. направил реку в противоположную сторону. Стена воды прокатилась по густонаселенной равнине и перенесла всю реку целиком от ее южных истоков в новую дельту в нескольких сотнях километров севернее полуострова Шаньдун.