Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 51 страниц)

Злоключения монголов

В историографической традиции 1279 год отмечает начало монгольского правления в Китае, однако в действительности он означает конец монгольских достижений. История империи Юань – история затянувшегося упадка, и поскольку Хубилай оставался на троне еще пятнадцать лет – дольше, чем любой из его девяти преемников, кроме последнего, основная ответственность за это лежит на нем. Ему не удалось навести порядок в хаотичной системе престолонаследия, которая выдвигала императоров одного за другим. Предпринятые Хубилаем административные меры не способствовали централизации власти, а, напротив, еще больше распылили ее. Его попытки улучшить сельскохозяйственное производство не смогли обеспечить устойчивый приток доходов в казну или остановить вымирание населения, численность которого неуклонно снижалась в результате чумы, голода и непрекращавшихся войн. А его зарубежные походы приносили мало добычи и нередко оказывались катастрофическими. Возможно, все эти неудачи можно объяснить преклонным возрастом и ухудшением здоровья Хубилая. В 1281 г., когда умерла его супруга-императрица, до этого много помогавшая Хубилаю мудрыми советами, ему было шестьдесят шесть лет, и он уже проявлял склонность к излишествам[623]623
  Монгольские правители (и не только в Китае) вообще тяжело переносили знакомство с крепким алкоголем, до того неизвестным в монгольских степях, где пили сравнительно легкий кумыс из кобыльего молока. В Китай технология дистилляции спирта пришла, вероятно, через Центральную Азию от арабов примерно в начале XII века (древнейший перегонный куб, найденный в Хэбэе, датируется серединой этого столетия).


[Закрыть]. Ко времени своей смерти в возрасте почти восьмидесяти лет в 1294 г. он мучился подагрой, нередко напивался до отупения и страдал почти гротескным ожирением. Вытекающее из этого пренебрежение к делам вкупе с причудливыми навязчивыми идеями никак не способствовали эффективному правлению.

Вместе с тем данные недостатки, возможно, были прямым следствием монгольского происхождения Хубилая. Неформальные процедуры правопреемства были так же типичны для степных земель, как любовь императора к жирному мясу и кислому кобыльему молоку. Первенство в монгольских кланах всегда зависело от одобрения равных, а не от первородства, старшинства или предыдущих титулов. Претендент на трон должен был продемонстрировать свою способность править государством, завоевав уважение соперников. Для этого следовало одержать над ними верх либо привлечь их на свою сторону подарками и узами подчинения. Хубилай назначил преемником одного из своих сыновей и готовил его к управлению государством. Но когда в 1285 г. этот сын умер, оставив после себя трех собственных сыновей, Хубилай отказался от прежнего плана, и престол снова оказался открытым для многих желающих. Завоевав поддержку монгольской знати, на престол взошел третий внук Хубилая, но вскоре после него трон заняли потомки двух других внуков. Количество юаньских принцев быстро росло, что неизбежно означало опасные и часто кровавые периоды смены правителей, краткие сроки правления и беспорядочные колебания политического курса, во время которых монгольские военачальники и китайские бюрократы нередко оказывались по разные стороны баррикад. Единственным исключением в этой пунктирной родословной стал Тогон-Тэмур, или Шунь-ди, который правил с 1333 до 1368 г. Возможно, не имевший законного права на трон и впоследствии раскритикованный как типичный «плохой последний император», он выглядел довольно жалко на фоне распадающейся империи. Однако он не был чудовищем, и, если бы воспользовался в юности советами лучших министров, может быть, сумел бы изменить ситуацию.

Многие проблемы, с которыми столкнулся Шунь-ди, проистекали из другой особенности степного правления, которую Хубилай неосмотрительно ввел в Китае. В административных и военных целях он поделил страну на дюжину крупных провинций; раздробленные и с неустойчивыми границами, они тем не менее по-прежнему служат основой современной административной структуры Китая. Но вместо того, чтобы интегрировать эти провинции в центральную администрацию и подчинить их центральным учреждениям, он создал во всех копию центральной администрации. В каждой провинции была своя канцелярия, гражданские и военные ведомства, а деятельность центрального правительства в основном ограничивалась столичным округом Чжуншушэн, состоявшим из провинции Хэбэй и соседних районов Шаньси, Хэнани и Ляонина. Таким образом, «участие императорской администрации в управлении империей было в лучшем случае эпизодическим или ограничивалось строго определенными видами деятельности». При этом провинциальные канцелярии «были не органами местного самоуправления, как во времена Сун, а полноправным правительством внешних территорий, отдельных вассальных государств, окружающих государство-ядро – столичный домен императора»[624]624
  . David M. Farquhar. Structure and function in the Yuan imperial government // Langlois, China under Mongol Rule. P. 50–53.


[Закрыть]. Фактически не успел Китай воссоединиться, как его снова поделили и превратили в подобие конгломерата взаимозависимых провинций[625]625
  Провинции управлялись центральноазиатскими и китайскими чиновниками почти без участия монгольской знати.


[Закрыть], каждая из которых обладала значительным потенциалом автономии.

Разумные меры предосторожности позволили бы сильному центральному правительству избежать этой опасности. Император сохранил за собой право назначать должностных лиц, параллельное инспекционное ведомство внимательно следило за осуществлением управления на местах и докладывало о происходящем непосредственно в центр, а самая быстрая в тогдашнем мире почтовая служба (согласно источникам, способная преодолеть 350 километров в день) помогала поддерживать связь между двором и провинциями. Но при ослабленной администрации, когда высшие должности и феодальные владения распределяли в качестве награды и позволяли передавать по наследству, а местные беспорядки требовали быстрой реакции, провинциальные власти без всяких колебаний действовали на свое усмотрение[626]626
  Собственно, именно для этого местным властям и были даны столь высокие полномочия – юаньская бюрократия, как центральная, так и местная, в идеале должна была быть способной принимать быстрые и правильные решения даже в том случае, когда на императорском троне сидел абсолютно неспособный к принятию решений человек (что, увы, случалось довольно часто).


[Закрыть].

Вместе с тем столичная область, в которой находились два главных города империи (Даду и Шанду), служившая проводником между Китаем и монгольскими землями и не имевшая собственных сельскохозяйственных излишков, требовала особого внимания. Именно здесь были сосредоточены попытки Юань увеличить сельскохозяйственное производство, и, возможно, они даже имели некоторый успех. Но регион по-прежнему сильно зависел от поставок риса с юга через систему каналов, значительно пострадавшую от наводнений на Хуанхэ. Во время погони за последними императорами Сун Хубилай успел убедиться в практической пользе морских путей и согласился использовать морской транспорт для доставки в столицу всего необходимого. На службу были приняты два знаменитых пирата, имевшие множество кораблей и хорошо ориентировавшиеся в предательских течениях вокруг полуострова Шаньдун. Первые плавания прошли успешно, но после того как шторм уничтожил один конвой, двор снова обратился к внутренним водным путям.

Была разработана схема продления Великого канала. Предполагалось, что новая секция соединит Хуанхэ с другой рекой, впадавшей в море недалеко от Даду[627]627
  Таким образом, тогдашние океанские суда могли доходить почти до императорского дворца. Остатком тех грандиозных каналов сейчас являются озера в центре Пекина, в том числе входящие в дворцовый ансамбль озера Бэйхай и Чжуннаньхай.


[Закрыть]. «Около трех миллионов рабочих бросили на стройку, в которую правительство вложило огромные средства»[628]628
  . Morris Rossabi. The reign of Khubilai Khan // CHC. Vol. 6. P. 478.


[Закрыть]. Канал был готов в 1289 г., но так же, как участки, построенные при Суй, он нуждался в дорогостоящем обслуживании. При этом пираты по-прежнему не сидели без дела. Морские перевозки продолжались, и, периодически требуя от двора выкуп, пираты приобрели целое состояние. Они неоднократно мешали попыткам правительства установить контроль над побережьем и сохраняли немалое влияние до 1350-х гг., когда охотно присоединились к всеобщему восстанию, которое закончилось свержением власти Юань.

Морской маршрут не утратил актуальности в основном из-за того, что Великий канал далеко не всегда был пригоден к использованию. В 1340-х гг. Хуанхэ снова пришла в движение. Вернувшись на юг в 1290-х гг., теперь она снова отклонилась к северу, затопила часть Великого канала и излилась в залив Бохайвань. Чтобы исправить положение, был разработан «один из величайших гидротехнических проектов, осуществленных в Китае в Средние века» – двести тысяч местных рабочих согнали рыть новый канал на юг. Завершенный в конце 1351 г., этот проект оказался успешным – чего никак нельзя сказать о методах принуждения, сопровождавших его воплощение в жизнь. Сооружение канала ознаменовалось спонтанными мятежами, а в середине 1351 г. «первые бои восстания, которое вскоре охватило почти весь Китай», привели к захвату Инчжоу в провинции Аньхой[629]629
  . Dardess. Conquerors and Confucians. P. 103–104.


[Закрыть].

Беспорядки быстро распространились по разным участкам Великого канала, вышли далеко за пределы бассейна Хуанхэ и, значительно осложненные многочисленными другими восстаниями, угрожали сокрушить династию. Теперь движению по каналу мешали не наводнения и заиливание дна – его блокировали повстанцы. В стремлении одновременно переиграть захвативших каналы «разбойников» и морских «пиратов» была предпринята оригинальная попытка завести рисовые плантации на севере. Две тысячи крестьян-рисоводов с юга были доставлены в окрестности Даду (Пекина) для обучения местного населения, а стоимость приобретения и террасирования земли, по некоторым данным, превысила стоимость укрощения Хуанхэ. Но этот план, хотя и продиктованный самыми благими намерениями, видимо, не принес ожидаемых результатов и был вынужденно свернут, когда в 1354 г. локальное неповиновение разгорелось в полномасштабную войну.

Не менее бедственными для экономики и тем более для международной репутации монголов были зарубежные походы Хубилая. Не зная иной меры успеха, кроме бесконечных завоеваний, которыми славились его монгольские предшественники, между 1274 и 1294 гг. Хубилай вел почти непрерывную серию морских и сухопутных нападений на своих соседей. Некоторые его подвиги можно назвать в лучшем случае нелепыми, почти все они закончились неудачно, и только продолжительную борьбу с монгольскими соперниками в Монголии и ее окрестностях следует признать действительно необходимой. Хубилай несколько раз вторгался в Бирму. Марко Поло описывает состоявшуюся в 1279 г. эпическую встречу с войском, восседавшим на слонах; восемь лет спустя бирманская столица Паган была захвачена, а его правитель свергнут. В 1301–1303 гг. монголы предприняли еще несколько неудачных военных экспедиций в поддержку юаньского претендента на местный трон. Такая же история произошла с Аннамом и государством Чампа на территории современного Вьетнама. С моря, а затем с суши Аннам был покорен в 1281 г., нападение на королевство чамов произошло в 1285 г. Но монгольские войска, хотя и состоявшие в основном из китайцев, плохо переносили жару и гораздо хуже чамов воевали в джунглях. В конце концов они отступили, получив не более чем символическое признание сюзеренитета Юань.

Одновременно монголы начали требовать подчинения от кхмерского королевства Ангкор и растущего яванского королевства Сингасари (позднее Маджапахит). И то и другое отказались принять монгольских посланников. Ангкор избежал вторжения только благодаря ожесточенному сопротивлению своего соседа, государства чамов, но в 1292 г. Хубилай превзошел самого себя, отправив на Восточную Яву армаду из тысячи кораблей и двадцати тысяч солдат. К тому времени китайцы успели так хорошо изучить южные моря, что без затруднений достигли места назначения в Кедири на северном побережье острова. Выступив на стороне недавно свергнутой династии Сингасари в обмен на клятву вассальной верности, монгольские войска победили действующего узурпатора, но в час победы были сами предательски атакованы своим вероломным союзником. Потери составили три тысячи человек, монгольский командующий едва успел добраться до кораблей, и после долгих совещаний флот отплыл обратно в Китай[630]630
  Сингасари пало до прихода монголо-китайской экспедиции из-за внутренних усобиц. К прибытию войска Хубилая на востоке Явы возникло новое царство Маджапахит, правитель которого Раден Виджая выразил покорность великому хану и с помощью его экспедиции разгромил победителя Сингасари – царство Кедири. Затем Виджая восстал против монголов, перебив многих из них. Поредевшее войско Хубилая покинуло Яву, а Виджая принял тронное имя Кертараджаса Джаявардхана. См.: Тюрин В. А. Вокруг окровавленного трона: яванская история конца XIII в. // Политическая интрига на Востоке. М.: Восточная литература, 2000. С. 175–185. — Прим. ред.


[Закрыть].

К этому времени стала вырисовываться закономерность, похожая на ту, что преследовала Чингисхана и его непосредственных преемников во Внутренней Азии. Монголы обычно делали первый шаг в отношениях, отправляя послов, чтобы потребовать подчинения в виде дани и личной явки к императорскому двору того царя, которого избрали мишенью для своих притязаний. Этот царь, возможно, полагая, что это просто еще одна формальность, типичная для традиционной китайской дипломатии, отвечал уклончиво. Монголы во второй раз отправляли послов, которые вели себя настойчиво и оскорбительно, чем, как правило, провоцировали принимающую сторону на карательные меры (бирманцы обезглавили монгольских послов, яванцы опозорили главу монгольской дипломатической миссии). И, поскольку владыка вселенной никак не мог смириться с подобными оскорблениями, вслед за этим начиналась война.

Подготовка к двум самым знаменитым походам Хубилая – оба были направлены на Японию и оба закончились катастрофой – разворачивалась по тому же сценарию. Помимо периодических нападений японских «пиратов» на корейские суда, единственное оправдание вторжения в Японию заключалось в агрессивной дипломатии, которая ему предшествовала. Первое войско монголов отплыло из не особо обрадованной этим поворотом дел Кореи в 1274 г. и достигло побережья Кюсю. Оно было слишком мало для поставленной задачи, и, вероятно, его в любом случае уничтожили бы. Но до этого не дошло – разыгравшаяся буря заставила монголов спешно отступить к своим кораблям, при этом погибло тринадцать тысяч солдат, а основная часть флота затонула. В 1275 и 1279 гг. дипломатические миссии, отправленные к японскому императору (Хубилай настойчиво называл его «царем маленькой страны»), получили тот прием, которого заслуживали, – послов казнили.

Ответом на это стало второе вторжение в 1281 г. На этот раз Хубилай не стал недооценивать врага и отправил два флота, один из Кореи, другой из Чжэцзяна, общей численностью около ста сорока тысяч человек. Японцы уже подготовились. На побережье Кюсю была построена стена, которая не позволила войскам, идущим из Южного Китая, объединиться с войсками из Кореи. Но, как и в 1274 г., решающую роль сыграло вмешательство стихии. Еще один шторм, на этот раз тайфун, обрушился на Кюсю. Монголы опять бежали к кораблям, в китайско-монгольских рядах снова поднялась паника. «Треть сорокатысячной северной армии была потеряна, – пишет современный биограф Хубилая, – и более половины стотысячной южной армии также погибло в попытке спастись». Это, безусловно, «разрушило ореол непобедимости монголов», а с точки зрения человеческих и материальных потерь это было, вероятно, самое дорогостоящее поражение в монгольской истории[631]631
  . Rossabi. Khubilai Khan: His Life and Times. P. 212.


[Закрыть]. Стремясь подкрепить престиж своего правления чередой легких побед, Хубилай лишь дискредитировал его, оставив в наследство преемникам потускневшую воинскую славу и хроническую неплатежеспособность.

Очевидно, репутация Хубилая как правителя, который отказался от степных традиций в пользу китайских обычаев и бюрократического правления, требует пересмотра. Несмотря на сделанные уступки: он построил столицу в традиционном китайском стиле, проявлял благосклонность к конфуцианским ученым и присутствовал при исполнении обрядов (хотя сам в них почти не участвовал), – он так и не научился читать и писать по-китайски, и его немногочисленные преемники тоже. Необходимость постоянно переводить официальные документы с китайского на монгольский и обратно обеспечивала работой армию чиновников, но неизбежно отдаляла императоров Юань от мелких рутинных подробностей правления.

Вместе с тем привлечение к делам китайских советников и чиновников не подразумевало никакой особой благосклонности императора. Население было организовано в четырехуровневую иерархию, которая обеспечивала монголам и другим некитайцам господство в отношении должностей и привилегий. Первыми в иерархии шли урожденные монголы, затем «люди с цветными глазами» (в основном уйгуры, мусульмане из Центральной Азии и чудаки, такие как семья Поло, цвет глаз которых, вероятно, отличался от карего[632]632
  К данной категории относились также такие подданные империи, как тангуты и онгуты, из числа прибывших извне стоит отметить несториан – преимущественно сирийцев, кипчаков и относительно многочисленных в армии аланов – предков современных осетин, с большим энтузиазмом служивших монголам и оставшихся в Китае. Причиной появления этой сравнительно многочисленной группы был запрет, введенный в 1262 г. Хубилаем, который в отличие от своих предшественников не доверял китайцам. Им было запрещено занимать военные и высшие гражданские должности, которые в империи Юань почти всегда были сопряжены с военной властью. Сами монголы не слишком стремились к бюрократической карьере. Таким образом, рекрутирование иностранцев – почти любого происхождения – было единственным способом заполнения многочисленных жизненно важных для империи вакансий. Так сложилась уникальная для Китая ситуация, когда Поднебесная (на определенном уровне) практически управлялась иноземцами. Другой вариант перевода термина сэмужэнь – «люди разных категорий», что вполне отвечает их положению включенных в реестры потенциальных чиновников.


[Закрыть]), следующими не имевшие никаких привилегий ханьцы (северные китайцы, а также кидани, чжурчжэни и корейцы) и, наконец, «южные люди» (бывшие подданные Сун). Были изданы указы, запрещавшие монголам носить китайскую одежду и жениться на китайских девушках (хотя эти запреты соблюдались не слишком строго), а китайцам запрещающие носить монгольское платье или изучать монгольский язык. Когда в 1313–1315 гг. любитель наук император Аюрбарибада, или Жэнь-цзун (пр. 1311–1320), вернул экзаменационную систему, она была значительно упрощена, чтобы дать больше шансов менее образованным монголам и их сторонникам с «цветными глазами». Литературное сочинение вообще исключили из списка экзаменов, основным учебным материалом стало неоконфуцианское «Четверокнижие» Чжу Си. Степени присуждали в соответствии с установленными этническими квотами, и чтобы ханьские ученые все-таки не затмевали неханьских конкурентов, последних поощряли более простыми заданиями и более низким проходным баллом[633]633
  Даже такое «льготное» участие в экзаменах по конфуцианской классике показывает, насколько велика была степень китаизации этих иноземцев-бюрократов и насколько глубоко они проникли в эту крайне элитарную и головоломную часть китайской культуры, недоступной для абсолютного большинства урожденных жителей Поднебесной.


[Закрыть].

Учитывая, что официальные должности обычно раздавали на основе наследственных привилегий и рекомендаций, а не ученых достижений, эта система оценок, вероятно, почти не отражалась на составе бюрократии. Но она отражала социальные и политические реалии в правление Юань. Монголы, уйгуры, тибетские ламы, христиане-несториане и мусульмане из Центральной Азии пользовались при дворе, в правительстве и в войсках влиянием, отнюдь не пропорциональным их численности. К религиозному и этническому разнообразию не просто относились терпимо, но и положительно поощряли его в противовес китайскому численному и образовательному превосходству.

Постоянно занятый поисками образованных и умелых иностранцев, в 1260-х гг. Хубилай попросил венецианских торговцев Маттео и Никколо Поло в следующий раз привезти в Китай «сотню христианских ученых людей»[634]634
  Это известно только по книге Марко Поло, так что может быть не вполне правдой. В то же время существует письмо римскому папе от аланской общины с просьбой прислать священника для поддержания в них христанских традиций. Ответом на это письмо стала отправка в Китай францисканца Монтекорвино.


[Закрыть]. Вместо этого они привезли молодого Марко. Впрочем, католики и восточные христиане уже пользовались монгольским гостеприимством. В 1307 г. Джованни Монтекорвино, долгое время проживший в Даду, был назначен первым архиепископом города, а последний католический епископ Зайтона (крупный порт Цюаньчжоу в Фуцзяни) погиб в 1362 г. вместе с другими жителями города во время нападения антиюаньских сил[635]635
  . Dawson. The Mongol Mission. P. xxxiv.


[Закрыть].

Гораздо более заметное положение занимали мусульмане, в основном из Центральной Азии. Под покровительством монголов в большинстве городов появились сплоченные мусульманские общины, а в некоторых отдаленных районах образовались постоянные колонии. Как торговцы и ростовщики, затем как сборщики налогов, монопольные подрядчики и финансовые администраторы мусульмане были тесно связаны с экономикой. Возможно, они были полезны императорам Юань в качестве громоотвода, когда китайское население возмущалось новыми налогами и инфляцией, вызванной необдуманным выпуском огромного количества бумажных денег. По словам Марко Поло, они были не слишком популярны и иногда подвергались гонениям. Единственной провинцией, которой фактически управлял мусульманин, была Юньнань. Ею по очереди руководили несколько губернаторов родом из одной и той же бухарской семьи, и хотя при них ислам не проповедовали открыто, многие коренные жители обратились в эту веру, и в Юньнани нашли пристанище несколько волн мусульманских колонистов. Из потомков правящего клана этой отсталой и в основном неханьской провинции, отодвинутой от моря дальше, чем любой другой регион империи, вышел величайший флотоводец в истории Китая.

Триумф Мин

Некоторые ученые предполагают, что в Китае смерть, даже преждевременная и насильственная, не воспринимается с такой же пугающей окончательностью, как в других странах. С древних времен отношение к смерти было легким, она «не представляла для китайцев такой проблемы, как для месопотамцев или древних греков», ее не сопровождали трагедия и глубокое горе[636]636
  . David N. Keightley. Early civilization in China: reflections on how it became Chinese // Ropp. Heritage of China. P. 32–33.


[Закрыть]. Конфуцианское учение о социальной гармонии и иерархическом подчинении отодвигало на второй план личность и ее эгоистические переживания. Групповое самосознание, чувство принадлежности к семье, клану, местности или профессии предположительно ценились выше, чем индивидуальное самосознание. Живые находились в неразрывной связи с умершими предками и всеми поколениями своей семьи, и переход от одних к другим был простой биологической неизбежностью. Выживание группы считалось более важным, чем выживание ее отдельных членов, и это отчасти лишало смерть ее ужасной власти.

Подобные наблюдения встречаются главным образом в некитайских произведениях и несомненно представляют собой попытку как-то осмыслить типичное для официальных историй и вообще китайских исторических хроник бесконечное насилие и неуважение к человеческой жизни. Последние десятилетия правления Юань и первые десятилетия Мин особенно убедительно иллюстрируют эту особенность. Но действительно ли, с поправкой на размеры и плотность населения, общество Китая было более жестоким, а его правители более кровожадными, чем, скажем, в Древнем Риме или в Англии эпохи Реформации, сомнительно. И можно задаться вопросом, действительно ли коллективное самосознание служило таким же утешением для конфуцианца, который собирался отправиться к праотцам, как обещание воскресения для умирающего христианина.

Впрочем, ухудшить дело оно вполне могло. В Китае не только индивидуум нес единоличную ответственность за свои действия – вместе с ним несла ответственность и подлежала суду вся его группа. «Казнь пятой степени», предусмотренная для множества отвратительных правонарушений сводом законов Тан, который лег в основу законов многих следующих империй, означала не медленную мучительную смерть, такую как средневековое английское повешение, потрошение и четвертование, но распространение приговора на всех родственников осужденного до пятой степени родства. В число родственников могли входить сподвижники, домочадцы и вынутые из могил предки – исполнение приговора превращалось в чистку, даже погром. При первом императоре Мин опала одного министра привела к гибели примерно тридцати-сорока тысяч человек. По общему признанию, это был исключительный случай, и его обстоятельства отличались таким же своеобразием, как темперамент императора. Неспокойные времена требовали жестоких средств устрашения, а переход власти от Юань к Мин был, пожалуй, самым неспокойным в истории Китая. Во второй половине XIV века Китай снова стоял на грани раздробления, и казалось, его ждет еще один долгий период сосуществования множества государств, как после краха Хань и Тан.

Неприятности нарастали пропорционально ошибкам и неудачам монгольского правления, а те постепенно становились все более очевидными. Начиная с 1340-х гг. более заметные, чем обычно, сельские беспорядки и общественные волнения приобрели дополнительную воинственность благодаря оживлению сект. Повсюду рассказывали о чудесах и призраках, проповедовали неизбежное пришествие нового века и всеобщего искупления, в кельях и тайных обществах члены сект вооружались и готовились к активным действиям. В общем котле идей варились самые разные ингредиенты: манихейские представления об очистительном превращении, традиционное буддийское ожидание Майтреи, или Будды грядущего, тибетские тантрические практики, якобы дающие мгновенное просветление, различные даосские дисциплины и предсказания, а также обычная реакция доверчивого населения на причуды погоды, эпидемии и необычные природные явления. Руководство восставшими взяло на себя Общество белого лотоса – его последователи носили красный головной убор, по которому их было легко узнать. Движение «красноголовых», или «красных повязок» (не путать с «краснобровыми» и «желтыми повязками» периода Поздней Хань), распространилось на юге и на севере, привлекая недовольных, помогая пострадавшим, обеспечивая прикрытие для откровенно уголовных дел и подогревая жажду нового общественного порядка, в котором подчеркнуто не было места монгольским правителям.

На эти крестьянские и милленаристские корни в 1350-х гг. были привиты новые побеги праведного негодования и личной выгоды. На севере обнаружился предполагаемый потомок Южной Сун, вокруг которого сплотились приверженцы старого порядка. В провинции Сычуань и на юге региональные военные правители объявили о своей независимости и приняли традиционные имена – Чу, У, Шу и даже Ся, Чжоу и Хань. Бедствия крестьян и массовый принудительный труд на строительстве каналов (в том числе на Хуанхэ в 1351–1352 гг.) спровоцировали восстания. В ответ на растущее беззаконие местные власти – провинциальные чиновники, помещики-землевладельцы и областные военачальники (часть из них монголы) – мобилизовали ополчения и, провозглашая верность правительству Юань, нередко действовали по своему усмотрению. Рассчитывать на поддержку имперских войск можно было только на севере, в обширной столичной провинции и ее окрестностях. Военные контингенты, дислоцированные в других местах, были откровенно слабыми, получали маленькое жалованье и могли откликнуться на заманчивое предложение.

В этом водовороте разобщенных местных движений в начале 1360-х гг. в области Янцзы появилось три или четыре кандидата, претендовавших на гораздо более широкое господство. Чжу Юаньчжан мало чем отличался от остальных. Нищий сирота из провинции Аньхой, чудом переживший голод, чуму и самое безрадостное детство и обучившийся основам грамоты в буддийском монастыре, он присоединился к «красным повязкам» в 1352 г. Собрав по пути группу последователей, в том числе несколько ученых, и солидное войско, он двинулся на юг, в 1355 г. пересек Янцзы, а в следующем году захватил Нанкин. Этот город, укрытый между рекой и лесистыми склонами горы Цзыцзиньшань, до конца жизни Чжу Юаньчжана оставался его главной крепостью и опорой. Позднее по его приказу город окружили новой 33-километровой стеной, остатки которой до сих пор являются самым впечатляющим городским укреплением в Китае. Через десять лет Нанкин стал столицей империи, а еще через тридцать лет – местом упокоения императора, похороненного в великой гробнице на горе Цзыцзиньшань. Сделав Нанкин столицей, основатель империи Мин Чжу Юаньчжан стал первым, кто правил Китаем из южного города.

От природы строгий командир и бесстрашный лидер, молодой Чжу Юаньчжан не обладал никакими другими качествами будущего императора. Он был уродлив, чудовищно необразован и полностью лишен поддержки семьи. Но он внимательно слушал и быстро учился. Умение складно изъясняться, а также знание истории, стратегии и управления он приобрел по пути; крутая кривая познания зеркально отражала его восхождение к власти и, подкрепленная примером основоположника империи Хань, придавала законную силу его претензиям. Лю Бан (ханьский Гао-цзу) вышел из рядов «черноволосых простолюдинов», чтобы стать императором всего Китая – это был благородный прецедент, и сравнения с основателем Хань поощрялись. Но если возвышение Лю Бана отмечало множество знаков небесной милости, Чжу Юаньчжан ничем подобным похвастаться не мог. Императоры в первом поколении были редки, и никто из них не имел в начале пути так мало, как Чжу Юаньчжан.

В 1363 г., после эпической четырехдневной битвы с соседним военным правителем ему удалось завоевать для себя новые земли. Под его победоносные знамена стекалось все больше армий и флотилий. Битва произошла на озере Поянху, одном из обширных водоемов бассейна Янцзы на севере Цзянси; если Чжу Юаньчжан действительно выставил «тысячу кораблей и сто тысяч человек», а его противник – еще больше солдат и еще больше кораблей, возможно, это была величайшая озерная битва в истории. После этого пали Хунань и Хубэй, затем Чжэцзян и Цзянсу. В 1366 г. Чжу Юаньчжан контролировал весь бассейн Янцзы ниже Трех ущелий и «стал очевидным наследником империи Юань»[637]637
  . Edward L. Dreyer. Military origins of Ming China // CHC. Vol. 7, pt 1. P. 82–88.


[Закрыть].

Прекрасно осознавая свое положение, Чжу перестал участвовать в активных военных действиях. Казалось, Небеса приняли его сторону, а его военачальники – давние соратники и бывшие противники, которым он позволил сохранить командование над собственными войсками, – были искренне к нему привязаны. Кроме того, армия, которую он отправил на север через Шаньдун и Хэнань в 1367 г., едва ли нуждалась в нем. В начале 1360-х гг. большая часть юаньских войск на севере оказалась в руках соперничающих военачальников, которые предпочитали сражаться между собой за почетное право защищать императора – им все еще был Тогон-Тэмур, или Шунь-ди, – вместо того чтобы на самом деле защищать императора. Как было сказано в заявлении Чжу Юаньчжана в 1367 г., Юань, которая изначально управлялась легитимной династией, «отринула обычаи добродетели», и «настало время, когда Небеса презрели ее и перестали помогать ее правлению»[638]638
  Цит. по: Mote. Imperial China. P. 559–560.


[Закрыть]. После этого в январе 1368 г. Чжу Юаньчжан формально объявил об основании собственной империи. Ее следовало называть Великая Мин (Мин означает «блистательная» или «лучезарная»). Через девять месяцев войска Мин вошли в Даду (Пекин), почти не встретив сопротивления. Шунь-ди бежал на север во Внутреннюю Монголию. Впервые за несколько сотен лет в Китае воцарился китайский император, и второй раз за всю историю он был выходцем из народа.

Чжу Юаньчжан переименовал великий город в Бэйпин – это не опечатка его теперешнего названия, а транскрипция двух иероглифов, обозначающих «Умиротворенный север», или «Северное умиротворение». Дальний юг также был умиротворен, Фуцзянь покорили с суши, Гуандун с моря, и Гуанси по реке. На северо-западе Шаньси, Шэньси и большая часть Ганьсу были в течение следующих двух лет очищены от юаньских лоялистов. Сычуань вернули в 1371 г., и только Юньнань еще держалась под руководством монгольского командующего. В 1381–1382 гг. Мин окончательно покорила и ее. Среди захваченных пленных был одиннадцатилетний мусульманин из образованной семьи по имени Ма Хэ; его кастрировали, перевезли в Бэйпин и отправили служить одному из сыновей первого императора Мин, дав новое имя – Чжэн Хэ. Со временем он стал ближайшим наперсником принца, принц в конце концов стал императором, а евнуху-мусульманину из Юньнани поручили командовать крупнейшими морскими экспедициями Китая.

После столетнего правления монголов была отвоевана вся территория, считавшаяся Китаем. Она вернулась под власть династии, коренное происхождение которой не подлежало сомнению, и впервые инициатива воссоединения пришла с юга, а не была навязана с севера. Достижения империи Мин (1368–1644) были настолько впечатляющими, что позднее националисты прославляли действия Чжу Юаньжана как триумфальное утверждение китайской самобытности после многих веков «чужой власти». Юг окончательно вышел на первый план, и империя обрела новый облик в соответствии с новыми демографическими и экономическими реалиями. Янцзы теперь занимала место Хуанхэ в качестве главной артерии страны, а Нанкин, самый северный город на реке, потеснил Даду (Бэйпин) в качестве центра власти. Расположенный в сердце преображенного и возрожденного Китая, Нанкин позднее служил духовным оплотом китайского национализма. В 1925 г. первый президент Китайской Республики доктор Сунь Ятсен был похоронен рядом с первым императором Мин на горе Цзыцзиньшань. Вскоре после этого генерал Цзян Цзеши (Чан Кайши) сделал город столицей республики.