Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 51 страниц)

Первые пушки Вербиста была выпущены в 1670-х гг. специально для военных действий в холмистой местности. Их опробовали в бою на заключительном этапе маньчжурского завоевания, а вслед за ними вскоре появились и другие орудия. «Примерно из девятисот артиллерийских орудий, изготовленных в правление императора Канси (1661–1722), более пятисот были отлиты по указаниям [Вербиста] или на основе его чертежей»[711]711
  . Di Cosmo. Did guns matter? P. 152.


[Закрыть]. Помимо полевых орудий, эффективных на расстоянии до 300 м, среди них были пушки весом до 3,5 тонны, которые стреляли ядрами весом до 10 килограммов. Обладая столь грозным арсеналом, а также лучшей кавалерией в Азии и почти неограниченной пехотой, Цин имела в своем распоряжении военную машину, способную подавить не только внутреннюю оппозицию.

Пример для многих

Знаменитые три императора Цин – те, что правили в периоды Канси (1661–1722), Юнчжэн (1723–1735) и Цяньлун (1723–1795), – занимали трон до кануна XIX века. Способные, в целом добросовестные, порой своенравные, они обеспечили империи беспрецедентную целостность и сравнительную устойчивость. У монархий в других странах дела в этот период шли не очень хорошо. В Индии, уступившей иностранному завоеванию, сменилось тринадцать Великих Моголов, В Британии семь королей, из них три Георга, пытались бороться с оковами конституционной монархии. Во Франции пять королей Людовиков из последних сил тянули свой старый порядок (ancien régime), пока его не опрокинула Великая французская революция. Цинский Китай, как Россия при Романовых, нарушил эту тенденцию. Однажды взяв власть, три императора практически безраздельно правили самым многочисленным и сложным обществом в мире. Китайская культура, насколько иностранцам удавалось ее понять, повсеместно вызывала восхищение, китайские товары были предметом гордости. Повальное увлечение шинуазри пронеслось по всем салонам Европы. Шелковые ткани называли «шантунг» (Шаньдун), хлопковые ткани – «нанкин» (Нанкин), сине-белая посуда из Цзиндэчжэня могла стоять где-нибудь в Лиможе или в Лимерике на одной полке с жестяной коробкой чайного листа из провинции Фуцзянь.

В Европе эпохи Просвещения неоконфуцианское самосозерцание было встречено не презрением, а восхищением. Философ Лейбниц внимательно изучил «Книгу перемен» и «без труда обнаружил теистическое чувство божественного в учении о ли философа Чжу Си»[712]712
  . Willard Peterson. Learning from heaven: the introduction of Christianity and other Western ideas into late Ming China // CHC. Vol. 8, pt 2. P. 838.


[Закрыть]. Вольтер превозносил общество, не знающее церкви и духовенства, но свято блюдущее нравственные ценности. Устройство Китая он называл «лучшим в мире» и писал стихи в честь императора Цяньлуна. Доктор Джонсон попросту предложил скептически настроенному Босуэллу посетить Великую Китайскую стену; даже если он никогда не вернется, будущие Босуэллы будут прославлены как «дети человека, который отправился в Китай посмотреть на Стену», – заявил доктор[713]713
  . Cheng et al. The Search for Modern China. P. 133–134; Waldron. The Great Wall of China. P. 208.


[Закрыть].

Те, кто в самом деле попадал в Китай, восхищались процветанием империи и превозносили ее разумное правительство и трудолюбивый и законопослушный народ. Некоторые с облегчением отмечали официальное нежелание Китая вступать в конкурентную борьбу за свою долю в зарубежной торговле и мировых природных ресурсах. Только не имевшие выхода к морю соседи Китая падали духом при мысли о том, что это производительное общество находится в распоряжении по своей сути внутреннеазиатского режима с континентальными претензиями.

По иронии судьбы, как только Великая стена (в том виде, как мы ее знаем) была построена, она оказалась ненужной. Вместо того чтобы определять и защищать границы империи, что предположительно входило в планы Мин, теперь она делила империю пополам. Задолго до 1644 г., когда маньчжуры-чжурчжэни вошли в Шанхайгуань по приглашению У Саньгуя, лежавшие за стеной земли Маньчжурии и Внутренней Монголии уже составляли неотъемлемую часть маньчжурской империи. После завоевания Китая ситуация не изменилась, и это увеличило размеры Поднебесной примерно на десять градусов широты, или на тысячу километров. Стена, блуждающая по территории теперь уже средней части империи Цин, выглядела не столько пограничной фортификацией, сколько внутренним архитектурным излишеством.

Спорно, но не менее правдоподобно, что стена должна уйти в себя. Даже в эпоху Мин территория империи не заканчивалась у стены – например, провинция Ляодун простиралась на сотни километров за стеной (пока Нурхаци не начал понемногу от нее отщипывать отдельные местности). Стена служила средством связи и снабжения, и, как и предыдущие стены, имела цели, не связанные с обороной. Таким образом, она могла, вопреки широко распространенным предположениям, не являть собой монументальное доказательство мирных намерений китайских правителей или затворнических тенденций китайской культуры. На самом деле она могла предназначаться как раз для дальних походов, которые Цин, воспользовавшись арсеналами и зернохранилищами стены, а также сетью взаимосвязанных дорог и сигнальных вышек, собиралась развернуть во Внутренней Азии.

Но сначала Цин следовало потушить огни сопротивления Мин на юге Китая. В 1651 г. последний из четырех режимов «Южной Мин» был изгнан из своего убежища недалеко от вьетнамской границы в Гуанси. Самозваный император Мин, внук императора Ваньли, бежал на запад в Куньмин в Юньнани, где ему обещала поддержку дважды мятежная армия (сначала восставшая против Мин, теперь бросившая вызов Цин). Чтобы устранить этот очаг неповиновения, три военных корпуса Цин сошлись в Юньнани в 1658 г. Правитель Южной Мин и его союзники дали несколько отчаянных арьергардных боев, отступая по Шанскому нагорью от Меконга до Салуина и Иравади на бирманской территории. При этом они в точности предвосхитили путь, которым спустя почти три столетия прошел националистический Гоминьдан генерала Чан Кайши, бежавший от коммунистической Народно-освободительной армии Китая. Половина Гоминьдана решила отсидеться в Бирме и соседнем Лаосе, занимаясь производством наркотиков, другая половина на неопределенный срок задержалась на острове Тайвань[714]714
  В целом, вероятно, вряд ли стоит сравнивать как равновеликие события государственность Китайской Республики на Тайване, где, несмотря на сложный международный статус и угрозу вторжения с материка, удалось построить демократическое и вполне процветающее общество, и эпизод, пусть и довольно протяженный, гражданской войны в Китае. В конце 1949 – начале 1950 г. гоминьдановские части 8-й армии НРА под командой генерала Ли Ми под давлением НОАК начали переход бирманской границы. Вначале группировка была невелика, но за счет беженцев из Юньнани и мобилизации местных жителей силы Ли Ми быстро росли. Группировка получила название Юньнаньская антикоммунистическая армия национального спасения. В мае 1951 г. Ли Ми, с немалой поддержкой США и Тайваня, удалось собрать двадцатитысячную армию и вторгнуться в Юньнань, но вскоре он был вынужден отступить перед превосходящими силами противника. Неудачей окончились и схожие попытки летом 1951 и 1952 гг. После этого Ли Ми принял решение закрепиться в регионе. Его люди полностью вытеснили с севера Бирмы бирманские власти и организовали военное государство с населением около 1 млн человек. Основой экономики этого государства было традиционное для региона (со времен британского владычества) выращивание опиумного мака и производство опиума, который в основном отправлялся в Таиланд. В марте бирманское правительство подало официальный протест в ООН, и весной 1953 г. гоминьдановские войска были эвакуированы на Тайвань. 30 мая 1954 г. Ли Ми заявил об официальном роспуске своей армии. Впрочем, около 6 тысяч бойцов, вооруженных самым современным оружием, остались в регионе: их базы были уничтожены только в 1960–1961 гг. совместными усилиями бирманской армии и НОАК. Весной 1961 г. 4,4 тысячи гоминьдановских солдат были эвакуированы на Тайвань. Несколько сотен оставшихся (от 450 до 700) отступили в Таиланд и Лаос. В Таиланде китайские партизаны выполняли задания правительства по борьбе с местными коммунистическими формированиями и продолжали заниматься производством и торговлей опиумом. Практически они играли решающую роль в экономике так называемого Золотого треугольника – главного района производства наркотиков в Юго-Восточной Азии. В конце 1980-х гг. им предоставили таиландское гражданство. Кстати, производство наркотиков, как самый прибыльный бизнес, во время гражданской войны увлекало и Коммунистическую партию Китая – именно на производстве опиума (помимо советской помощи) держался Особый район Китая со столицей в Яньани – главная база КПК с 1935 по 1945 г.


[Закрыть]. При этом они также следовали по следам Мин, поскольку в 1661 г. те лоялисты, которые пропустили исход в Бирму, переплыли на кораблях через Тайваньский пролив.

Тайвань в то время, как и многие другие азиатские земли, принадлежал голландцам. Лишив португальцев индонезийской империи пряностей и крупной портовой цитадели в Малакке, Голландская Ост-Индская компания в 1640-х гг. оказалась самой влиятельной европейской силой в восточных водах. Но она не смогла убедить Мин в необходимости основать постоянную торговую базу на побережье Китая, а в 1622 г. – выгнать португальцев из Макао. Вместо этого голландским торговцам приходилось довольствоваться факториями на Пескадорских островах между провинцией Фуцзянь и Тайванем, а с 1624 г. на юго-западном побережье Тайваня. Тайвань, или Формоза, как его называли португальцы, в то время не был провинцией Китая. Остров с редким неханьским населением, таким же недружелюбным, как местный климат, формально признавал превосходство Мин, но привлекал поселенцев не больше, чем соседние острова Рюкю. Однако ситуация постепенно менялась. Предприимчивая семья Чжэн из Сямыня (Амой) в провинции Фуцзянь – отчасти пираты, отчасти торговцы, затем чиновники Мин и в конце концов властители побережья – использовали остров в качестве военно-морской базы и поддерживали возникшее там голландское поселение.

Голландская Ост-Индская компания имела почти полную монополию на морскую торговлю с Юго-Восточной Азией и Японией (отправка грузов китайскими и японскими кораблями в то время была по разным причинам запрещена). Это был ценный торговый партнер. Но если семья Чжэн частью своего состояния была обязана голландцам, то своим статусом она обязана Мин. Чжэн Чэнгун (1624–1662), представитель второго поколения семьи, более известный как Коксинга, родился от японской матери в Хирадо, недалеко от Нагасаки, где находилось имение семьи Чжэн, но получил образование в Нанкине. Первый самозваный правитель «Южной Мин» осыпал его титулами и милостями. Между тем его отец, занимавший высокие должности при Мин, склонился на сторону Цин. Клан Чжэн был ценным союзником: к 1640-м гг. в его распоряжении находилось множество кораблей, и его поддерживали десятки, если не сотни тысяч сторонников.

Когда Нанкин пал перед Цин в 1645 г., Чжэн Чэнгун вернулся в Фуцзянь. Взяв на себя командование семейным флотом, он поклялся защищать Мин и в течение десяти лет властвовал над всеми прибрежными поселениями и островами в Гуандуне, Фуцзяни и Чжэцзяне. На море он легко мог поспорить с любыми силами, которые выставляла против него Цин; от Гонконга до Шанхая (в современных топонимах) все прибрежные воды принадлежали Чжэну. Опьяненный успехом, в 1659 г. он поднялся по Янцзы, вынашивая смелый план вернуть Нанкин империи Мин. Для этого следовало сразиться со «знаменами» Цин и их пушками на суше. Чжэн Чэнгун с нетерпением ждал этого боя. Он дал Цин достаточно времени, чтобы подготовиться и собрать грозную армию; одна великая битва должна была раз и навсегда решить судьбу Южного Китая. Действительно, так и произошло. Наголову разгромленный Чжэн Чэнгун ускользнул обратно вниз по реке и вместе со своим флотом, в основном не пострадавшим, отправился домой в Фуцзянь.

В 1660 г. император Цин (это был недолго правивший Шуньчжи, чье совершеннолетие на время прервало период регентства) послал за ним военный флот. Он не имел успеха – на море Чжэн по-прежнему оставался непобедимым. Однако новый указ Цин, целью которого было лишить Чжэн Чэнгуна источника снабжения, имел серьезные последствия. Вся береговая линия была объявлена запретной зоной; все поля и рыболовные порты, деревни и поселения в пределах пятидесяти километров от берега опустели, местных жителей переселили в другие районы, каботажные перевозки запретили. Запрет утратил силу через пару десятилетий, и сомнительно, что он в самом деле действовал на всем побережье «от Кантона [Гуанчжоу] на юге до северного прибрежного района близ Пекина». Но это был вполне типичный для чуждого и континентального по своей сути режима шаг, и впоследствии маньчжуров неоднократно обвиняли в том, что они ослабили морской потенциал Китая и спровоцировали разрыв социальных связей. Больше всего пострадала Фуцзянь: там, по сообщениям современников, прибрежная полоса совершенно обезлюдела, жилища стояли заброшенными, и «пустовали даже гнезда ласточек»[715]715
  . Clements. Pirate King. P. 160–161.


[Закрыть].

Именно эта мера, а также приближение сухопутных войск Цин в 1661 г. вызвали первую большую волну миграции с материка на Тайвань. Это вынудило и самого Чжэн Чэнгуна переехать на остров. Мешали этому только голландцы в своем форте на Тайване. Голландская компания все еще питала надежду основать на материке концессию наподобие португальской концессии в Макао и выступала на стороне Цин, поэтому вынуждена была помешать продвижению армады Чжэн Чэнгуна. В Тайваньском проливе произошла эпическая битва, которая затем переместилась на территорию острова, а потом сменилась долгой осадой голландской цитадели – форта Зеландия. Силы Чжэн Чэнгуна в конечном счете восторжествовали, голландцы уплыли. После этого Чжэн Чэнгуна славили не только как бесстрашного морского волка и преданного сторонника Мин – этот подвиг принес ему полубожественный статус: он стал первым патриотом, который нанес поражение европейским захватчикам и изгнал их с территории, которую с гордостью можно было назвать китайской.

В следующем году Чжэн Чэнгун умер. Ему еще не было сорока лет, но он, вероятно, страдал психическим расстройством, и его состояние резко ухудшилось из-за перенесенных потрясений. Отступление на Тайвань пошатнуло его душевное равновесие, но окончательный удар нанесли новости из далекой Юньнани. Оттуда сообщили, что генерал У Саньгуй, который четырнадцать лет назад разгромил Ли Цзычэна в Шанхайгуани и пригласил в страну маньчжуров, привел армию Цин в Бирму, добрался до столицы Авы (около Мандалая), захватил последнего самозванного правителя Мин и по приказу из Пекина удавил его. Чжэн Чэнгун был так потрясен горем, что ему едва хватило сил достать записку, адресованную одному из его предков императором Хунъу, и, сжимая в руке драгоценный подарок от первого императора Мин, «последний защитник Светлой империи [то есть Мин] рухнул без чувств и испустил дух»[716]716
  Существует и менее поэтическая версия, согласно которой Коксингу хватил удар, когда он узнал, что у его молодой наложницы связь с его сыном и наследником.


[Закрыть][717]717
  Ibid. P. 214.


[Закрыть].

Однако на этом великая история рода Чжэн не закончилась. Тайваньское наследство перешло к сыну Чжэн Чэнгуна, но поскольку он был скорее королем торговли, чем верным вассалом Мин и тем более китайским патриотом, он подружился с первыми торговцами Британской Ост-Индской компании. В 1683 г. его флот был окончательно потоплен силами Цин, которыми командовал один из старых боевых товарищей его отца. Поражение Чжэнов означало, что Тайвань наконец может войти в состав империи. К ханьскому населению присоединились еще насколько волн миграции после восстания в 1721 г., и в течение двух столетий остров оставался префектурой, прикрепленной к провинции Фуцзянь. К тому времени, когда в 1898 г. его вырвали из рук Цин японцы, там было множество храмов Чжэн Чэнгуна. Более того, даже Цин в конце концов признала Чжэн Чэнгуна «совершенным образцом верности». У японцев тем более не было с этим проблем: Чжэн родился около Нагасаки, его мать была японкой, и они тоже чтили его память. Естественно, националисты Гоминьдана прославляли его как своего родоначальника на Тайване, коммунисты воспевали его как человека, сделавшего Тайвань неотъемлемой частью Китая, и те и другие превозносили его победы в борьбе с западными посягательствами. Не только при жизни, но и после смерти мятежный Чжэн Чэнгун, он же Коксинга, стал примером для многих.

Чего нельзя сказать о генерале У Саньгуе. Хотя его преданность Цин была оценена по достоинству, в конце жизни он покрыл себя позором. Став героем дня после уничтожения в Бирме последнего самозванного правителя Мин, генерал У был вознагражден почти неограниченной властью в Юньнани и Гуйчжоу и пользовался значительным влиянием в соседних провинциях. Если Чжэн Чэнгун контролировал юго-восточные окраины империи от имени Мин, У Саньгуй контролировал юго-западные окраины от имени Цин. Он монополизировал налоговые поступления и раздачу должностей, содержал грозную армию, завел торговые отношения с Тибетом, разрабатывал богатые залежи полезных ископаемых в Юньнани (особенно медные месторождения) и вел царский образ жизни. Он и два других «князя-данника»[718]718
  Так именовали крупнейших китайских полководцев на маньчжурской службе, которым в управление были переданы недавно завоеванные провинции юга Китая. Они обладали почти неограниченной властью, в частности могли иметь собственные армии.


[Закрыть] в провинциях Гуандун и Фуцзянь, по сути, истощали империю, выбивая для себя наследственные имения. Однако любая попытка избавиться от них привела бы к вспышке сопротивления Цин на юге.

Когда император Канси в 1669 г. принял бразды правления, вместе с ними он унаследовал и эту дилемму. Четыре года спустя У Саньгуй и еще один князь-данник обратились к нему с прошением об отставке, и император, отвергнув советы своих министров, любезно согласился удовлетворить их просьбу. Однако этот, по-видимому, вполне благонамеренный ответ произвел эффект разорвавшейся бомбы: в действительности просящие вовсе не желали уходить на покой, они ожидали, что молодой император откажет им в просьбе и подтвердит их полномочия, предпочтительно добавив к ним возможность передать все земли и титулы по наследству[719]719
  Ряд исследователей полагают, что никакого прошения об отставке не было: она оказалась хитроумной провокацией императора Канси.


[Закрыть]. Вместо этого их действительно отправили в отставку, даже опозорили. Все три южных княжества восстали. В 1674 г. их армии сошлись на Янцзы: города брали штурмом, косы срезали. Если бы предводителям этого мятежа удалось скоординировать свои действия, они могли бы даже отделить юг от севера, как во времена Сун. Но поскольку все три князя изначально перешли на сторону Цин, теперь их призывы изгнать Цин вызывали недоумение даже у сторонников Мин. У Саньгуй основал собственную империю – еще одну Чжоу – и продолжал упорствовать в своем неповиновении до самой смерти в 1678 г. Его мятежные коллеги к тому времени сдались. Только Юньнань держалась под командованием его внука. Когда в 1683 г. загнанный в Куньмине в ловушку армией Цин внук покончил с собой, восстание закончилось.

Немало ободренный этим успехом и переполненный энергией юный император Канси еще больше укрепил свое положение среди завоеванных подданных, отменив некоторые откровенно проманьчжурские меры, введенные его предшественниками-регентами. Личным примером и покровительством он стремился привлечь на службу знаменитых ученых, в основном родом с юга, которые все еще презирали маньчжуров и ностальгически вспоминали Мин. Некоторым из них поручили работать над антологиями, словарями, географическими справочниками и другими гигантскими сборниками. Их труды предвосхитили появление двух столпов цинской науки: одним из них была заказанная императором Канси огромная энциклопедия («безусловно, одна из самых больших книг в истории мира»)[720]720
  Имеется в виду «Гуцзинь тушу цзичэн» («Полное собрание древних и современных рисунков и книг») из 10 тыс. цзюаней (глав). Также стоит вспомнить составленный под патронажем императора «Канси цзыдянь» «Свод иероглифов, [составленный в годы эры правления под девизом] Канси» – важнейший и до сих пор востребованный словарь, в который вошло более 47 тыс. знаков, сгруппированных по 214 ключам. Эта система используется и поныне.


[Закрыть], другим – заказанная императором Цяньлуном всеобъемлющая антология всех исторических, литературных и иных произведений, когда-либо написанных на китайском языке; этот труд, насчитывавший 36 тысяч рукописных томов, был слишком обширным для печати[721]721
  Это «Полное [собрание] книг [всех] четырех хранилищ» («Сыку цюаньшу») – циклопическая антология, во время составления которой преследовались задачи всеимперской цензуры книг.


[Закрыть][722]722
  . Cheng et al. The Search for Modern China. P. 92.


[Закрыть]. Другие светила науки, соблазненные приглашением на закрытый экзамен, вошли в избранную группу ученых, работавших над официальной историей Мин. Хотя некоторые ученые предпочитали составлять историю Мин (особенно ее злополучных преемников, «Южной Мин») в частном порядке и хотя любая научная деятельность, имевшая малейшие признаки крамолы, вела к суровым наказаниям, эти меры, а также регулярный набор на гражданскую службу ободрили многих представителей ханьской китайской знати.

Джунгария, Синьцзян и Тибет

Своих неханьских сторонников, маньчжуров и монголов император Канси располагал к себе образом жизни – стрельбой из лука, охотой и путешествиями – и решением далекоидущих политических задач. Самой крупной среди них была набиравшая силу новая конфедерация ойратов, которых Цин называла «монголами». Разместившись на северо-западе современной Монголии и соседнего северного Синьцзяна и захватив обширные территории для выпаса скота и земледелия, часть этой конфедерации, джунгары, угрожала отделить центральных и восточных монголов, которые могли бы присоединиться к маньчжурам. Джунгары стали силой, с которой приходилось считаться. Притязания на общемонгольское наследие Чингисхана они сочетали с божественно санкционированным суверенитетом и легитимностью, распространенной на них духовными лидерами Тибета как на преданных верующих и покровителей. Харизматичный предводитель джунгаров хан Галдан (пр. 1671–1697) сам был послушником в одном из тибетских монастырей. Таким образом, угроза, хотя и исходила с северо-запада, затрагивала отношения с Тибетом и приграничные провинции Ганьсу, Цинхай, Сычуань и Юньнань. Далай-лама был с самого начала замешан в расширении Джунгарского государства. Отношения Тибета с У Саньгуем вызвали подозрения Цин в 1670-х гг., отказ Тибета сотрудничать в подавлении юньнаньского режима У Саньгуя тоже не прошел незамеченным. Но прежде чем приступить к выполнению своего хитроумного плана, император Канси счел нужным обезопасить свой северо-восточный фланг, а для этого следовало уладить дела с Московским царством.

Движимая надеждами на золото, а также более вероятную прибыль от торговли мехами, русская экспансия в Сибири была такой же хищной и результативной, как экспансия морских держав Европы в Северной и Южной Америке и на Востоке. Перейдя Урал в 1579 г. и уничтожив единственную организованную силу сопротивления в Сибири, купцы-московиты в сопровождении казачьих отрядов двинулись на восток, основали крепости Тобольск (1587), Томск (1604), Якутск (1632), Охотск на Тихоокеанском побережье (1647) и Иркутск (1661). В основном торговцы-поселенцы держались к северу от степи. Как и в Северной Америке, путь меховой торговли пролегал в холодных широтах, где обширные речные системы обеспечивали легкое передвижение на лодках или на санях, иногда с короткими переходами по суше. Но Иркутск находился рядом с озером Байкал на северном краю Монголии. Появление русских первопроходцев насторожило монголов, а затем маньчжуров, когда в середине XVII века русские экспедиции начали появляться в бассейне Амура (Хэйлунцзян) в Северной Маньчжурии. Первое столкновение между Цин и царскими войсками произошло около Амура в 1652 г., в тот период, когда Цин подавляла последний из четырех режимов «Южной Мин». Шесть лет спустя русское войско было изгнано с большими потерями из Албазина, поселения к северу от Амура. Однако позже русские вернулись и осваивали окрестности на всем протяжении 1670-х гг., пока император Канси отвлекся на восстание У Саньгуя и других «князей-данников».

Обоюдное недопонимание упорно мешало ранним русско-маньчжурским контактам. Русские, вероятно, не осознавали, что встреченные ими на Амуре племена чжурчжэней были «дикими» братьями маньчжурских императоров в Пекине. Маньчжуры, по-видимому, сначала тоже не поняли, что их противники на далеком северо-востоке являются подданными империи, из которой в Китай уже приходили более традиционными торговыми путями купцы и дипломаты. Русская миссия Ивана Петлина 1618 г. при дворе Мин упредила португальцев и голландцев, став первым посольством европейской державы, которое дошло до Пекина и благополучно вернулось домой. Увы, послы не захватили с собой китайского переводчика, поэтому письмо от императора Ваньли, приглашавшего новые посольства с «данью», лежало непрочитанным почти шестьдесят лет. Другие русские посольства коммерческого характера в 1650-х и 1660-х гг. позволили установить, что в Китае имеется отличный рынок сбыта мехов. Возможность обменивать меха на шелк, серебро и особенно зерно, которого хронически не хватало в Сибири, крайне обрадовала русских.

Маньчжурской Цин, обеспокоенной наползанием Русского царства на северо-восточную границу, не слишком нравилось, что оно поддерживает, снабжает и дает убежище джунгарским монголам хана Галдана. Но как только Цин осознала, что Россия заинтересована прежде всего в торговле, возникли основания для соглашения. Еще одно сражение за удаленную крепость Албазин в середине 1680-х гг. прояснило обстановку, и в 1689 г. делегации с обеих сторон встретились в Нерчинске на реке Шилке (приток Амура). В состав цинской делегации вошли два иезуита, преемники Вербиста в Пекине, в состав русской делегации – имевший классическое образование поляк. В силу этих причин общим языком переговоров и окончательной версии Нерчинского договора служила латынь. Ее использование, однако, наложило отпечаток не только на протокол, но и на понимание происходящего. Кроме латинской были составлены маньчжурская, монгольская, китайская и русская версии договора. Каждая из них не вызывала возражений у тех, кто мог ее прочитать, однако приоритет латыни – нейтрального и непонятного большинству участников языка – означал, что требование Русского царства о равенстве статуса и отказ Цин его признать похоронены в изощренных оборотах абсолютных аблативов. Нерчинский договор иногда считают первым «неравным договором» императорского Китая, однако те, кто его подписывал, его таковым не считали, и китайскую сторону он не ставил в неблагоприятное положение.

Тем не менее для Китая этот договор стал важным новым шагом. Поскольку он косвенным образом признавал существование другого суверенного государства, что противоречило традиционной концепции универсального мандата, лежавшего в основе всех соглашений о мире через родство и торговле под видом дани, акт его подписания, безусловно, составлял «самую значительную уступку со стороны Цин»[723]723
  Судя по тому, что затем полтора века отношениями с Россией ведала Лифаньюань – Палата по делам вассальных территорий, – также отвечавшая за контакты с монголами и иными народами, маньчжуры, по крайней мере вначале, не слишком отличали русских от окраинных племен, желавших на выгодных условиях продавать империи Цин меха в обмен на чай и шелк.


[Закрыть][724]724
  . Rossabi. China and Inner Asia. P. 131.


[Закрыть]. Другие положения, касавшиеся торговых миссий, демаркации границ, выдачи лиц, скрывавшихся от правосудия, и подразумеваемого нейтралитета в отношении внутренних дел друг друга, были выгодны для обеих сторон. Русские отказались от претензий на Амур в обмен на торговый доступ к империи Цинн; Цин получила безопасную границу и нейтрального соседа. Дальнейшие уточнения, особенно о размерах и частоте русских торговых миссий и согласовании русско-монгольской границы, потребовали составления еще нескольких протоколов, а затем нового соглашения, подписанного в Кяхте в 1727–1728 гг. Кроме того, договорились о строительстве Русской православной церкви и создании Школы русского языка в Пекине[725]725
  Школа русского языка была открыта в 1708 г. по императорскому приказу для изучения маньчжурами и китайцами нового наречия.


[Закрыть]. О прагматичном подходе обеих сторон говорит то, что потенциально взрывоопасные вопросы, такие как обязанность простираться и падать ниц перед императором или называть дипломатические подарки данью, ни разу не помешали ведению переговоров. Это резко контрастировало с той раздражительностью и враждебностью, которую эти требования вызывали у держав, стремившихся наладить морскую торговлю с Китаем. В 1950-е гг. братское единство СССР и Китайской Народной Республики во многом напоминало гармоничные отношения ранней эпохи русско-китайского общения.

Обезопасив северную границу, император Канси мог без помех преследовать хана Галдана и джунгаров. Это начинание раскрыло в нем как лучшие, так и худшие качества. В основном благодаря сохранившимся письмам, многие из которых были написаны в джунгарских походах, нам больше известно о характере императора Канси, чем о любом предыдущем правителе Китая. Он представляется вполне благожелательным человеком, который, несомненно, оставил бы о себе более благоприятное впечатление, если бы не позднейшие официальные восхваления его великих подвигов. Энергичный, решительный, ненасытно любознательный и преданный своей растущей семье, он искренне заботился о благополучии войск и ко многому проявлял живой интерес. Он горячо увлекался охотой, и некоторые его письма больше напоминают записную книжку охотника. Судя по всему, хана Галдана он тоже считал своей личной добычей, своим призовым зверем и готов был следовать за ним до края земли. Охота на него и его преемников превратилась в одержимость и продолжалась вопреки огромным затратам, иногда вопреки здравому смыслу и в ущерб региональному порядку. Как и ханьский У-ди или танский Тай-цзун, император Канси не умел вовремя остановиться, но поскольку ему в основном сопутствовал успех, его интервенция во Внутреннюю Азию установила стандарты, которым его цинским преемникам волей-неволей приходилось соответствовать.

С 1690 до 1760 г. три императора вели против джунгаров опустошительно долгую, периодически затихавшую войну на истощение. В этот сложный многоуровневый конфликт были вовлечены не только многочисленные племенные объединения Монголии, но и другие народы Внутренней Азии. В результате территория империи Цин удвоилась и очертаниями приблизилась к современному Китаю. Неоднократные вторжения в Западную Монголию и Северный Синьцзян, затем Тибет, Цинхай, Восточный Казахстан и Южный Синьцзян представляли собой настоящий триумф логистики. Они требовали координации и снабжения через тысячи километров крайне неблагоприятной местности множества нерегулярных союзников, а также крупных армий, состоявших из разноязыких «знамен». Некоторые армии шли непосредственно из Хэбэя и Шаньси через Внутреннюю Монголию, другие выступили через пустыню Гоби с противоположного конца Великой стены в Нинся и Ганьсу и из-за нее в Комул. Необходимо было построить форты и создать гарнизоны в тех местах, куда нога имперских войск не ступала со времен империи Тан и императрицы У Цзэтянь, и организовать для них бесперебойные поставки провианта и фуража.

Окончательной целью всех этих действий было выманить джунгаров, навязать им бой и захватить их неуловимых предводителей, чтобы затем доставить их живыми или мертвыми в Пекин. Там их собирались торжественно казнить, а их кости истолочь в прах (кара, соответствующая не столько тяжести преступления, сколько стремлению стереть с лица земли все следы существования преступника[726]726
  С китайской точки зрения, повреждение и тем более уничтожение бренного тела значительно затрудняло (если не делало невозможной) загробную жизнь.


[Закрыть]). Истребление стало основным рефреном политики Цин сначала в отношении джунгарских вождей, а затем и всего народа: в 1750 г. император Цяньлун приступил к «окончательному решению джунгарского вопроса».

«Порох – ключ к уничтожению Галдана», – заявил император Канси. Он лично принимал участие в великой кампании 1696–1697 гг. Его армию сопровождал корпус навьюченных пушками верблюдов – артиллерия была небесполезна против непокорных городов, но главным образом служила для устрашения кочевников-скотоводов[727]727
  В Восточной Азии кампания маньчжур против джунгаров маркирует важнейшую границу, когда огнестрельное оружие свело на нет военное превосходство кочевников над оседлыми соседями – фактор, до того казавшийся константой исторического процесса.


[Закрыть]. Чтобы лишить джунгаров пастбищ, император приказал поджечь степи. Миллионные поголовья скота были угнаны. Но самым смертоносным союзником оказались привезенные болезни, особенно оспа, к которой народы Внутренней Азии не имели иммунитета. Массовое уничтожение стало официальной политикой Цин. Когда в конце 1759 г. император Цяньлун наконец объявил о победе, Джунгария (Западная Монголия, северная часть Синьцзяна[728]728
  Именно в 1760 г. впервые появился термин Синьцзян – «Новая граница». В наместничество с таким названием были объединены оазисы Кашгарии и степи Джунгарии.


[Закрыть], где находился город Урумчи и соседние районы Казахстана) представляла собой голую пустыню. По сообщениям, из шестисот тысяч джунгаров 40 % умерли от оспы, 30 % были перебиты армиями Цин, 20 % бежали через русскую, казахскую и киргизскую границы. «Джунгария стала пустым социальным пространством, которое предстояло заполнить за государственный счет переселенцами – миллионами китайских ханьских крестьян, маньчжурскими “знаменами”, жителями туркестанских оазисов, мусульманами-хуэй и другими»[729]729
  . Perdue. China Marches West. P. 184, 283–285.


[Закрыть].

Несомненно, Тибет и южный Синьцзян, включая города-оазисы к югу от Тяньшаня, также были дестабилизированы конфликтом. Оказались ли они втянутыми в него против воли или активно преследовали собственные выгоды, – мнения расходятся. Император Цяньлун хорошо понимал, каких затрат требуют подобные авантюры в дальних землях и сколько критики они вызовут. Вместе с тем он надеялся получить легко защищаемую границу и помнил не только о подвигах империй Хань и Тан, но и о Чингисхане и его преемниках. Для маньчжура, как и для монгола, расстояние вряд ли было помехой.

Военные походы завершились завоеванием южного Синьцзяна, которое стало прямым следствием победы Цин в Джунгарии. Фактически завоевание осуществил тот же цинский полководец, который перед этим триумфально покорил Джунгарию. Джунгары зависели от продукции и налогов городов-оазисов Синьцзяна, населенных крупными общинами мусульман-уйгуров[730]730
  Они предпочитали называть себя тюрками или идентифицировать себя по родному оазису (кашгарлык, турфанлык и т. п.). Термин «уйгур» среди мусульман региона был неразрывно связан с «идолопоклонниками» и потому к тому времени полностью забыт. Он возродился в качестве общего обозначения для тюрок региона только в 1921 г., во время съезда активистов национально-освободительного движения в Ташкенте как одинаково чуждый для всех и имеющий давнюю историю, хотя многие активисты, не ориентированные на СССР, не приняли этого решения и предпочитали термин «тюрк».


[Закрыть]. После того как Цин ликвидировала джунгаров, образовался вакуум власти; заполнить его стремились члены давно известной и весьма уважаемой мусульманской семьи Ходжей из суфийского ордена Накшбандия, чья власть в регионе простиралась до Кашмира и Афганистана. Джунгары время от времени поддерживали их, и на основании этой связи Цин потребовала от них подчинения и дани[731]731
  Эта связь на деле была вассальной зависимостью мусульманских оазисов Кашгарии от джунгаров. Основатель династии Хождей Аппак-ходжа получил свои земли в 1672–1698 гг. при деятельной поддержке джунгаров, давших ему войска для разгрома его врагов – чагатаидских ханов. Рекомендательное письмо к джунгарскому хану суфийскому вождю предоставил Далай-лама V, к которому тот обратился за помощью.


[Закрыть]. Клан Ходжей, рассчитывая на свою удаленность, отказался, набрал значительную армию и укрепил Кучар (город на Шелковом пути, контролировавший доступ в регион). В 1758 г. армии Цин победили Ходжей, и в 1759 г. они отступили в Кашгар, Яркенд, а затем через Памир в Бадахшан[732]732
  Памирский регион Бадахшан разделен между Таджикистаном и Афганистаном; небольшая часть входит в состав современного Китая. В то время Бадахшан в основном подчинялся афганской державе Дуррани, в меньшей степени – Бухарскому эмирату. Ходжи, впрочем, прежде всего рассчитывали на помощь Кокандского ханства, чьи основные земли находились в Ферганской долине. Коканд активно боролся за влияние в регионе и готов был оказать помощь преследуемым единоверцам. Напрямую противостоять империи Цин кокандцы не решались и даже с 1774 по 1798 г. платили маньчжурам дань.


[Закрыть]. Несмотря на сложившееся в последние десятилетия убеждение, можно утверждать, что «в тот период еще не существовало единой и целостной “уйгурской” нации, боровшейся против государства Цин либо стремившейся войти в его состав»[733]733
  Ibid. P. 291–292.


[Закрыть]. Регион действительно вошел в состав империи, но не как регулярная провинция: «в целом административное устройство Синьцзяна [при Цин] представляло собой не что иное, как огромный гарнизон под командованием военного губернатора». Тамошние чиновники «не пользовались уважением и не стремились больше узнать о языках и обычаях людей, которыми управляли». Еще меньше они знали о лежавших дальше, номинально принадлежавших к империи землях цзими («свободно натянутые вожжи») – Ташкенте, Бухаре, Афганистане и долине Хунза на территории современного северного Пакистана, которые Цин более или менее унаследовала от Мин[734]734
  . Joseph Fletcher. Ch’ing Inner Asia // CHC. Vol. 10. P. 59.


[Закрыть].