Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 51 страниц)

В обоих вопросах он более или менее добился своего. Но они оказались лишь первыми залпами в войне интересов, которая неуклонно набирала обороты в течение следующих трех лет. Вопросы, из-за которых разгорелся спор, – новый цвет черепицы на крыше гробницы его отца или удаление пары иероглифов из пространных титулов его родителей, – могут показаться незначительными, до отупения нудными и формальными. Но точно такими же многим кажутся споры об одеянии священников, религиозных догматах и церковном убранстве, которые в то время терзали европейский христианский мир. И в том и в другом случае за тонкостями ритуальной формулировки и богослужебных деталей скрывались претензии на власть трансцендентного характера. Путешествия Чжэн Хэ, чужеземные послы с данью и строгое соблюдение ритуалов – из всего этого в равной мере складывалась сущность Поднебесной империи. «В традиционном Китае, – отмечает Карни Фишер, видный специалист по вопросу Великого спора о ритуалах, – ритуал означал власть, и знание ритуала наделяло властью»[672]672
  Ibid. P. 176.


[Закрыть]. Мы не слишком погрешим против истины, сказав, что арена околоритуальных споров в императорском Китае вполне могла сравниться с конституционной ареной, скажем, в современной Англии. Кризисы, ритуальные или конституционные, касались не только форм и формулировок. И, вероятно, можно утверждать, что результат «борьбы за власть» в ритуальных вопросах в 1521–1524 гг. определил характер правления Мин на остаток века и обрек династию и бюрократию на бедственное положение в их последние дни.

На самом деле за всеми этими размолвками по-прежнему стоял вопрос о характере династического престолонаследия. Специалисты по ритуалам, выражавшие взгляды конфуцианской бюрократии, настойчиво утверждали: чтобы правление императора Цзяцзина имело легитимность, ему необходимо пройти обряд посмертного усыновления в качестве сына покойного императора Чжэндэ. Это сделало бы его прямым наследником императора, гарантировало непрерывность родословной и позволило бы ему почитать всех императорских предков Мин как собственных. Но при этом его настоящие родители утратили бы свой статус. Его отец считался бы его «дядей» или в лучшем случае «природным» родителем.

В императорском роду прецеденты усыновления и смены отцовства не были редкостью. Историки и специалисты по ритуалам нашли множество подобных случаев и неустанно забрасывали императора подробными посланиями на эту тему. Император Цзяцзин сохранял невозмутимость. Он возражал историческому прецеденту, опираясь на нравственные принципы. Если сыновнее благочестие составляло стержень конфуцианской нравственности, никакая сила на земле не могла убедить послушного сына лишить своего родного отца положенных ему почестей. Небеса, а не история выступала судьей императора Цзяцзин. Более того, его первой обязанностью как императора должно было стать не понижение статуса родителей, а их возвышение, постройка в их честь храмов подобающего великолепия и присвоение им всех почетных титулов, на которые имели право царственные предки. Агнатическая преемственность, очевидно, допускалась в отношении императорского титула и империи. Поэтому усыновление было совершенно не нужно. Он стал императором в тот момент, когда умер император Чжэндэ, и легитимность его восшествия на престол не зависела ни от каких дополнительных церемоний.

Это было довольно смелое заявление для молодого человека, который практически не был известен в столице и пока не имел ни мощной поддержки во дворце, ни сторонников среди чиновников и бюрократов. Казалось, в этой борьбе ему суждено проиграть: даже если бы он смог устоять против натиска ученых, дело довершили бы махинации министров, искренне обеспокоенных ритуальными приличиями и объединившихся в стремлении обуздать императора. При этом избавиться от оппозиции, назначив на ключевые высокие посты собственных сторонников, тоже было нелегко. Императоры, «далекие и неизменные, как Полярная звезда», пребывающие в состоянии недеяния у-вэй, должны были читать поданные им петиции и выслушивать возражения протестующих, могли одобрять или отклонять политические предложения, но не могли сами их выдвигать. «Император выбирает, когда министры предлагают» – таков был вековой обычай, и он касался в том числе назначений и постановлений[673]673
  . Hucker. Ming government. P. 47.


[Закрыть]. Естественно, тем, кто стремился к императорской милости или страшился императорского гнева, приходилось каким-то образом угадывать желания императора и подавать соответствующие петиции или протесты. Так действовала самодержавная власть. Но без этих побуждений и перед лицом единодушного неодобрения неопытный император Цзяцзин был уязвим.

Однако случилось так, что в средних рядах администрации, особенно в далеком Нанкине («южной столице»), нашлись те, кто поддержал его. Насколько ими руководило стремление продвинуться по служебной лестнице, трудно сказать. Когда их хорошо аргументированные послания, расширенно толкующие изложенные императором принципы и опровергающие предложенные ему исторические примеры, начали доходить до императора, он с радостью ухватился за них. Послания были переданы в ведомство ритуалов, и их авторов вызвали в Пекин. Оказалось, кроме амбиций у этих несогласных было и общее интеллектуальное наследие. Почти все они учились или находились под влиянием Ван Янмина (1472–1529, также известного как Ван Шоужэнь), выдающегося философа периода Мин и преемника великого неоконфуцианца Чжу Си.

Ван Янмин высоко ценил Чжу Си, но не стремился слепо следовать ортодоксии лисюэ («учения о принципе»). Приняв эстафету у Мэн-цзы, он учил, что человек рождается с полностью развитым пониманием того, что хорошо и правильно, а не с дремлющим геном, ожидающим активации посредством «изучения всех вещей» по книгам, как считал Чжу Си. «Чувство правильного и неправильного не требует обдумывания и не зависит от обучения, – утверждал Ван Янмин. – Такова моя природа, данная Небесами, изначальная суть моего разума, естественно восприимчивого, сияющего, ясного и понимающего»[674]674
  Wang Yangming quanshu // De Bary and Bloom. Sources of Chinese Tradition. Vol. 1. P. 846.


[Закрыть]. Европейские протестантские реформаторы могли бы узнать в его словах собственные тезисы о «совести», а некоторые последователи Ван Янмина дополнительно развили эту мысль, чтобы бросить вызов основным принципам неоконфуцианства, потребовать морального равенства для всех (включая женщин) и поддержать радикальные социальные программы. Но «врожденное чувство» Ван Янмина было не просто нравственным чувством – оно функционировало, как мышца. От одной только сухой науки эта мышца атрофируется – ее необходимо упражнять, ведя активную общественную жизнь и помогая другим. Сам Ван Янмин служил в этом прекрасным примером. Завоевавший общее восхищение администратор и военный деятель, а также мыслитель и учитель, он воплощал на практике то, чему учил, и наглядно демонстрировал единство мысли и действия.

Послания, дошедшие до императора Цзяцзина из Нанкина в конце 1521 г., отражали доктрину Ван Янмина о «врожденном чувстве» правильного и «подчеркивали, что одно лишь человеческое чувство служит руководством к естественному порядку и побуждает императора следовать его зову»[675]675
  . Fisher. The Chosen One. P. 62.


[Закрыть]. Исторические прецеденты не могли относиться к делу: каждый из них возник в свое время, а времена менялись. Только естественный порядок, открытый внутри себя, был постоянным; и если этот внутренний порядок требовал поставить почтение к родителям выше всего остального, то пусть будет так. Ритуалы и понятия, говорившие иначе, были ошибочными. Требовалось новое «исправление имен».

Все это не произвело ни малейшего впечатления на ведомство ритуалов. Первого чиновника из Нанкина, который выступил с подобным заявлением, просто подвергли порицанию, а затем сняли с должности. В 1522 г. и сам император как будто решил уступить. Незадолго до этого сгорели три небольших дворцовых здания: это нельзя было назвать серьезным бедствием, но возможно, оно предвещало более серьезные опасности и указывало на недовольство Небес. Очевидно, императору следовало быстро привести в порядок свои дела и пройти усыновление. Встревоженный и не имеющий поддержки император Цзяцзин согласился сделать это. В обмен на усыновление покойным императором он вырвал у ревнителей ритуалов несколько небольших уступок в отношении титулов для своих настоящих родителей. Казалось, кризис разрешился. Но через год он разгорелся с новой силой. Еще два ученика Ван Янмина, оба весьма уважаемые ученые, распространили петиции в поддержку императора. Не исключено, что они говорили от имени самого Ван Янмина, который временно удалился на покой, соблюдая традиционный трехлетний траур после смерти своего отца.

В 1523 г. император, ободренный этими признаками влиятельной поддержки, предложил перестроить гробницу своего родного отца по образцу гробницы недавно обретенного отца приемного. Для этого следовало выложить крышу черепицей императорского желтого цвета и увеличить количество участвующих в церемониях танцоров. Ведомство ритуалов разразилось возгласами протеста, впрочем, оставшимися без внимания: крышу все равно поменяли, а танцоров стало больше. В 1524 г. восемнадцатилетний император Цзяцзин явно обрел уверенность в себе, и борьба начала быстро двигаться к кульминации. В этом году главный министр вышел на пенсию; это был один из трех старших сановников, которые с тех пор, как император Хунъу упразднил одним из своих заветов должность канцлера, возглавляли исполнительную власть, и именно он в значительной степени отвечал за организацию оппозиции императору. Примерно в то же время пришли новые петиции из Нанкина, где позиции императора, очевидно, обрели широкую поддержку. Возможно, дело можно было решить компромиссом, присвоив родному отцу императора титул родного покойного отца высокочтимого и величественного императора, но компромисс стал невозможным, когда сам император Цзяцзин принял титул, подразумевавший равенство между двумя его отцами, а ведомство ритуалов сделало вид, что это ничего не значит.

Словно подстрекая к открытому выяснению отношений, император вызвал из Нанкина своих сторонников. Это истолковали как признак того, что им скоро дадут высокие должности, и действительно, так и произошло: один из них был назначен главой ведомства ритуалов, другие получили места в престижной академии Ханлинь. Вопрос приобрел личный характер. Каждая сторона обвиняла другую в том, что та вводит императора в заблуждение и сколачивает фракцию. Эти преступления были равносильны государственной измене. Обе стороны угрожали друг другу порицанием, разговоры о насильственном решении вопроса становились все громче. Решающий шаг сделал император. В августе 1524 г. он одобрил инициативу нового ведомства ритуалов, предложившего присвоить его матери титул, в котором не было уточнения «естественная родительница»; другими словами, ее признали верховной вдовствующей императрицей, в то время как его приемная мать оказалась просто вдовствующей императрицей. Очевидно, такой же шаг в отношении двух отцов был лишь вопросом времени, поэтому инициатива вызвала новую бурю протестов.

Официальные возражения из тринадцати правительственных ведомств за подписью двухсот пятидесяти влиятельных чиновников, а также просьбы двух из трех главных министров не оставляли сомнений в могуществе оппозиции. На следующий день протест приобрел еще более явную форму: принеся торжественную клятву товарищества, толпа примерно из двухсот сановников собралась у ворот, закрывавших доступ к тронному залу. Там они опустились на колени и начали хором повторять имена самых уважаемых императоров Мин, подчеркнуто не включив в этот славный список их недостойного действующего преемника. Приказы разойтись не были услышаны, и даже арест зачинщиков не усмирил собравшихся. Восставшие чиновники начали стучать в двери тронного зала и продолжали стучать почти весь день, пока император, у которого наконец иссякло терпение, не приказал своим наводящим ужас телохранителям из гвардии в парчовых одеждах очистить помещение силой.

Смертельных исходов в результате этой операции не было, но сто тридцать четыре человека взяли под стражу. Все они были приговорены к тяжелым наказаниям, а из тех тридцати семи, которых осудили на бичевание, девятнадцать умерли под плетью. (Точнее, это были батоги.) Виновных раздели, уложили на землю и наносили удары по их голым ягодицам; боль была страшнее унижения, кровь текла рекой. Чиновники пришли в ужас. До этого считалось, что императоры слишком обеспокоены своей будущей репутацией и не станут рисковать, восстанавливая против себя бюрократическое большинство. Но оскорбление, нанесенное чиновникам императором Цзяцзином, было хуже любой чистки при ранней Мин – и историки не преминули отомстить ему, когда выпала такая возможность. Вместе с тем молодой император добился своего: его настоящие отец и мать заняли свое место среди императорских предков и получили титулы, в которых не было унизительного уточнения «природный родитель», сыновнее благочестие восторжествовало над ритуальным прецедентом, агнатическая преемственность официально подтвердилась, излишне самоуверенные бюрократы приведены к покорности, идеи Ван Янмина распространились, и были посеяны семена критического отношения к истории.

Но жертвами пали ритуальные приличия и нравственная определенность, тот двойной идеал, от которого зависело право династии править и способность правительства управлять. Если Тумуская катастрофа опозорила династию в глазах империи, то Великий спор о ритуалах опозорил ее в глазах собственных чиновников. Император Цзяцзин правил еще двадцать три года, а династия существовала еще девяносто лет после него, но недоверие и неопределенность, порожденные этим разногласием, не позволяли ожидать от этого периода каких-либо важных положительных свершений. Официальные истории сообщают о многочисленных волнениях, частых неудачах, еще более частых дурных предзнаменованиях и крайне редких успехах. Вслед за ними один современный писатель поставил Поздней Мин диагноз «кардиосклероз бюрократии». Другой ученый, очевидно разделяющий мнение официальных летописцев, называет императора Цзяцзина «одним из самых испорченных и неприятных людей, когда-либо занимавших китайский престол», и образцовым представителем «долгой череды не выполнявших своих обязательств императоров Мин»[676]676
  . Clunas. Empire of Great Brightness. P. 5; Mote. Imperial China. P. 668.


[Закрыть].

Памятники и набеги

Несмотря на подобные вердикты и, как правило, отсутствие силового руководства, XVI и начало XVII века стали временем больших перемен. По-видимому, именно в правление Мин население Китая значительно выросло. Причины этого не вполне ясны. Темпы роста в XVIII–XX веках сократились, однако общий прирост заметно замедлился лишь в 1980-х гг. Расцвет образования и издательского дела при Мин расширил рынок культурной продукции, породив увлечение разнообразными искусствами и обеспечив успех новых литературных форм, в первую очередь романа[677]677
  При этом два первых романа из числа «четырех великих» – «Троецарствие» и «Речные заводи» – появились при Юань, когда конфуцианский догматизм несколько потерял свои возможности в области угнетения «простонародных» жанров. Тогда же сумела пробиться в число приличных жанров и традиционная музыкальная драма.


[Закрыть]. На дальнем севере были сооружены новые пограничные укрепления – незадолго до 1610 г. иезуитский миссионер Маттео Риччи писал о «непрерывной линии обороны с огромной стеной 405 миль [650 километров] в длину». «Великая стена» в известном нам сегодня виде наконец-то появилась. На юге вооруженные пушками корабли принесли европейцев, вооруженных не менее разрушительными в своем роде идеями о содружестве наций, дипломатии и собственном богоданном праве диктовать условия торговли и распространять христианство. Во всей империи серебро заменяло бумажные деньги в качестве стандартной валюты, при этом внутренняя экономика все больше зависела от импорта серебра, которое поставляли главным образом из Японии и главным образом иностранцы[678]678
  Прямая торговля с Японией почти все время была запрещена, чтобы наказать островитян за пиратство, разорявшее прибрежные регионы империи.


[Закрыть]. Другие импортные товары, в основном из Нового Света – кукуруза, маниок, арахис, табак и сладкий картофель, а также хлопок и сахарный тростник[679]679
  Эти две культуры были завезены из Индии во времена Сун.


[Закрыть] – многократно повысили производительность пограничных земель. В обширных холмистых районах на юге и юго-западе, где таких земель было больше всего, широко распространились ханьские поселения и социально-административные учреждения империи. Словом, именно в это время возник и начал медленно интегрироваться в мировую экономику более или менее знакомый нам Китай.

Философ Ван Янмин обрел глубокое понимание присущего человеку «врожденного чувства» правильного и неправильного в результате почти мистического опыта во время службы в Гуйчжоу в 1508 г. Это назначение было лишь немногим лучше ссылки. Ван Янмин перешел дорогу императорским евнухам, был брошен в тюрьму и подвергнут бичеванию, едва избежал казни. Тяжелая служба была лучшим, на что он мог надеяться, и бесплодные малярийные земли Гуйчжоу, безусловно, оправдывали эти надежды. Гуйчжоу не принадлежала к числу юаньских провинций, она была официально образована только в 1413 г. после того, как отряды, отправленные императором Юнлэ, подавили местное восстание. Сто лет спустя, когда туда прибыл Ван Янмин, район был по-прежнему далек от умиротворения: крупные восстания произошли в соседней Гуанси в 1460-х гг. и в западной Гуйчжоу в 1500–1502 гг. Здесь повстанцев возглавляла женщина – последняя в череде грозных южных матриархов, бросивших вызов господству Мин, она принадлежала к народу под названием и.

В то время северную часть провинции Гуандун и всю территорию Гуанси, Гуйчжоу и Юньнани по-прежнему в огромном количестве населяли народы неханьского происхождения. Это были, по сути, приграничные земли в составе империи, пересеченные безопасными реками и тропами, усеянные административными центрами и военными форпостами. Однако местное население относилось к посторонним подозрительно или откровенно враждебно. Лесные холмы и глубокие долины имели собственную этническую экологию, и множество совершенно разных народов вели здесь узкоспециализированный образ жизни. Одни, как яо и мяо (хмонг, мьен), занимались переложным земледелием на высоких холмах; позднее они распространились или мигрировали на юг и пополнили собой этнические меньшинства Лаоса, Вьетнама и северного Таиланда. Другие, как народ дай в Юньнани и чжуаны в Гуанси, принадлежали к той же этнолингвистической семье, что и жившие в долинах народы лао, шан или тай, и так же, как они, выращивали рис на поливных полях. Третьи, в том числе народ и (лоло), туцзя и бай из Гуйчжоу и Юньнани, представляли собой уникальные народы[680]680
  Эти народы говорят на языках тибето-бирманской группы.


[Закрыть]. Численно незначительные по сравнению с ханьским населением, они не подлежали регистрации в налоговых и служебных целях и поэтому не фигурировали в переписях населения Китая.

Назначение Ван Янмина совпало с новыми усилиями по умиротворению и восстановлению порядка в этих областях. Это был постепенный процесс, иногда он разворачивался вслед за боевыми действиями, иногда провоцировал их. «Мин действовала силой, мягкостью и хитростью» примерно в равных долях. На первом этапе в регионе оформлялась самостоятельная администрация – «таким же “автономным статусом” этнические меньшинства в Китае обладают сегодня»[681]681
  В современном Китае национальные меньшинства в общем лишены самоуправления и имеют лишь некоторые (все время сокращающиеся) права на поддержание национального языка и культуры. Редкие некитайцы допускаются в систему управления не как ее интегральная часть, а как элемент маскировки оной.


[Закрыть][682]682
  . Tsai. Perpetual Happiness. P. 85.


[Закрыть]. Самые сговорчивые вожди кланов и местные старейшины были организованы в наследственную иерархию командования и одарены громкими титулами – «министр успокоения», «министр умиротворения», «министр примирения», а также рядом неоплачиваемых обязанностей. Наряду с этими тусы («туземные управления») были образованы основные административные структуры, подразумевавшие деление на районы, префектуры и создание провинциальных ведомств, причем последние были укомплектованы должностными лицами ханьского происхождения либо местными жителями. По мере того как районы, населенные ханьцами, расширялись, а культурный обмен и смешанные браки способствовали «погружению в поток [китаизации]» все большего количества коренного населения, комплекс административных мер и учреждений Мин постепенно расширялся. Налогообложение заменило периодическую дань, домохозяйства были зарегистрированы, потребности в военной службе и общественных работах удовлетворялись за счет местных жителей.

Однако весь этот процесс был открыт для злоупотреблений. Ван Янмин был образцовым колониальным чиновником и установил хорошие отношения с неханьскими народами, но многие эксплуатировали различия между этническими группами, вымогая у них ресурсы и преувеличивая собственные достижения. Печальную известность приобрел случай «министра умиротворения» в тусы Бочжоу на территории современной северо-западной Гуйчжоу. Этот Ян Инлун, очевидно, человек смешанного происхождения, становился предметом неоднократных жалоб, но каким-то образом в течение двадцати лет сохранял поддержку правительства, успев за это время приобрести немалую власть среди местных мяо и туцзя. В конце концов его грабежи и мстительные выходки поставили под угрозу порядок во всей области. В 1599 г. потребовался лучший полководец Мин и армия из двухсот пятидесяти тысячи человек, 70 % которой были набраны в других тусы, чтобы положить конец царству террора и вернуть Бочжоу в стандартную систему непосредственно управляемых префектур.

Демографическое давление, внутренняя миграция и ненасытный спрос на пригодные для обработки земли, несомненно, требовали как можно скорее навести порядок и освоить эти области. Однако в этом вопросе официальная статистика для историка почти бесполезна. Попытки экстраполировать общие показатели численности населения из переписей эпохи Мин озадачили немало великих умов, но к соглашению так и не пришли, главным образом потому, что сами переписи демонстрируют крайне незначительный рост: либо они не успевали за действительным приростом населения, либо местные власти занижали показатели в собственных интересах, чтобы сократить долю налогов, которую от них ожидали в центре, и увеличить собственную прибыль. Однако представляется вероятным, что в период Мин население Китая прирастало на 0,3–0,5 % в год, и к началу XVII века, возможно, составляло около двухсот семидесяти пяти миллионов человек. При этом ко времени основания империи в 1368 г. оно составляло, вероятно, от восьмидесяти пяти до ста миллионов. Число подданных империи, в течение почти двух с половиной тысяч лет колебавшееся от сорока до ста миллионов, за два с половиной столетия правления Мин выросло почти втрое. После этого, как будто преодолев какой-то критический порог, темпы роста замедлились, но, учитывая общую численность базы, прирост в годовом исчислении оставался астрономическим. Ужасные стихийные бедствия и войны в XVIII–XX веках почти не нарушили его темп. К началу XIX века общая численность населения составила около трехсот миллионов, а к началу XXI века – около 1,4 миллиарда.

Это имело самые разные отрицательные последствия. По мнению некоторых ученых, активный прирост населения поставил Китай на путь трудозатратного экономического роста в отличие от западных стран, где экономический рост был капиталозатратным. В государстве, не имевшем стимула экономить на рабочей силе, индустриализация вызывала мало интереса и развивалась крайне медленно; массовое производство в Китае означало производство силами масс, а не производство массы стандартизированной продукции при минимальных трудозатратах. Бюрократия, которая в прежние времена расширялась гораздо быстрее населения, теперь не могла справиться с ситуацией. Немногочисленные рассеянные в провинциях чиновники, даже самые способные и образованные, не успевали обновлять налоговые оценки и тем самым лишали правительство налоговой доходности, пропорциональной росту населения.

Площадь обрабатываемых земель увеличилась, однако количество обрабатываемых земельных наделов фактически сократилось, поскольку все больше земель поглощали крупные поместья. В этом отношении два с половиной столетия мирной внутренней жизни при Мин тоже имели свои недостатки. Характерные для завоевательных войн потери и приобретения земель не осуществлялись, имеющихся земельных участков не хватало для перераспределения. Ситуацию усугубляло то, что многие земли были отданы в пользование младшим членам императорского рода. Учитывая, что некоторые представители императорской династии имели около пятидесяти детей, в XVII веке количество императорских иждивенцев исчислялось десятками тысяч. Назначенное им денежное довольствие вместе с налоговыми доходами от их владений фактически обогнало военный бюджет и стало самой крупной фиксированной статьей расхода бюджета империи. В 1549 г. Галеоте Перейра, один из нескольких португальцев, признанных виновными в контрабанде и сосланных в Гуанси, сообщал, что в скромной провинциальной столице Гуйлинь «в великолепных дворцах в разных частях города живет тысяча родственников императора». Никаких обязанностей у них не было, покидать город им запрещалось, чтобы не возбуждать в народе волнений. Но они вполне неплохо жили во дворцах с красными стенами (цветом династии Мин был красный, поскольку она соотносилась со стихией огня) и были отличной компанией. «За все время, что мы провели в этом городе, мы ни в одном другом месте не находили таких почестей и развлечений, как у них», – вспоминал Перейра.

Традиционная миграция населения принимала самые разные формы. Люди ехали в северные приграничные районы, чтобы основать военные колонии, на юг и юго-запад, чтобы осваивать окраинные земли, в малонаселенные участки береговых провинций Цзянсу, Чжэцзян и Фуцзянь, а оттуда и из Гуандуна в заморские земли. Китайские торговые представительства возникли не только в портах материковой и островной Юго-Восточной Азии, но и на Тайване, на островах Рюкю между Тайванем и Японией, на Лусоне на Филиппинах (в 1570-х гг., когда испанцы завернули в эти места по пути из Мексики, там уже существовала крупная китайская община). Но тогда, как и сейчас, пожалуй, самый широкий поток миграции был направлен из деревень в города. Перейра сравнил тринадцать провинций империи – «графств» в переводе на английский язык – с целыми европейскими странами и на основе краткого знакомства с провинциями Фуцзянь, Цзянси и Гуанси заметил, что в каждой из них имеется не меньше семи больших городов, «обнесенных стеной надежной… и весьма величавой, особенно ближе к воротам, которые чудесно велики и обиты железом»[683]683
  Pereira // Boxer. South China in the Sixteenth Century. P. 4–9.


[Закрыть]. В географическом словаре того времени перечислены шестнадцать городов империи первого и второго ранга, из которых только два (Гуанчжоу и Фучжоу) находятся в провинциях, посещенных Перейрой. Кроме этих шестнадцати существовало свыше пятидесяти не слишком крупных, но тоже «величавых» городов.

Историки заметили, что в эпоху Мин культурная жизнь империи меньше тяготела к столице, чем при прежних империях. В Нанкине, южной столице с собственной провинцией, было не меньше ученых и писателей, чем в Пекине. Сучжоу, город каналов, известный своим шелковым производством, и Ханчжоу, столица Южной Сун, привлекали художников и поэтов; и если судить по примеру Гуйлиня, даже в небольших городах можно было найти высокопоставленных покровителей и цивилизованные удобства, превращавшие их в очаги культурной деятельности.

При монгольской империи Юань литература покинула башню из слоновой кости. Написанные разговорным (не классическим) языком остросюжетные драмы пользовались одинаковой популярностью и при дворе, и в народе. В эпоху Мин появилась художественная проза, написанная разговорным языком. Ее иногда называли неофициальной историей, поскольку она в основном касалась исторических тем – лучшим образцом этого жанра может служить приключенческий роман «Троецарствие». В эпоху Мин существовало несколько версий «Троецарствия», но наиболее известная на сегодняшний день версия, вероятно, была составлена или переписана уже после падения династии. «Речные заводи», еще один роман, в основу которого легли исторические события, повествует о благородных разбойниках эпохи Сун и тоже восходит к юаньской драме. Самая ранняя сохранившаяся версия романа «Путешествие на Запад» (или «Царь обезьян»), фантастической аллегории, основанной на путешествиях паломника Сюаньцзана в Индию в VII веке, датируется 1592 г. И завершает список четырех великих произведений эпохи Мин эротико-бытописательная семейная сага «Цветы сливы в золотой вазе».

У большинства некитайцев слово «Мин» прочно ассоциируется с вазой, однако было бы неверно связывать эту ассоциацию только с обширным экспортом фарфора из мастерских Цзиндэчжэня. Опираясь на роман «Цветы сливы в золотой вазе», искусствовед Крейг Клунас подчеркивает зрительную и материальную природу культуры Мин. Вещи, так же как слова в литературной традиции, обладали очарованием, выходившим за пределы их очевидного предназначения или эстетической привлекательности. У каждой вещи был собственный круг аллюзий и своя этимология. Живший в эпоху Мин ценитель прекрасного неплохо разбирался в тонкостях творческих и производственных процессов. В ответ художники и мастера вводили в свои творения контекстуальные подсказки (даты, подписи, надписи, сезонные мотивы, наводящий на размышления выбор цветов, отсылки к архаике). Предметы и вещи обладали почти таким же познавательным потенциалом, как предзнаменования. «Неудивительно, что в Цзинь Пин Мэй [ «Цветы сливы в золотой вазе»] так много сцен, где герои рассматривают те или иные вещи», – пишет К. Клунас. Вещи «считались в тот период одним из главных объектов удовольствия и заботы»[684]684
  . Clunas. Empire of Great Brightness. P. 14.


[Закрыть].

К сожалению, в отношении величайшего артефакта эпохи Мин миллионы его создателей не проявили той сознательности, какой желали бы историки. «Великая стена», бесспорно, была творением Мин и в смысле постройки, и в смысле дальнейшей репутации. Но таблички, отмечающие разные этапы ее сооружения, встречаются редко, и лишь на нескольких кирпичах имеются насечки, указывающие на их происхождение. К тому же археологи, перед которыми простирается археологическая площадка протяженностью 6000–7000 километров, больше обеспокоены сохранением того, что можно увидеть, чем извлечением из земли того, что увидеть нельзя.

Главные сведения о строительстве стены дают разрозненные упоминания в официальной истории Мин. Они показывают, что большая часть сохранившейся на сегодняшний день стены была сооружена между серединой XVI и серединой XVII века. Установлено, что земляные стены в провинции Ляонин сооружены при Мин в 1420-х годах. Возможно, именно сюда шли средства из казны после того, как император Юнлэ отменил плавания Чжэн Хэ по Западному океану. Поражение и захват императора Чжэнтуна в Тумуском инциденте 1449 г. дали новый стимул к строительству. В ответ на расселение монголов в районе Ордоса внутри большой северной петли Хуанхэ, в 1470-х гг. узкое горлышко «полуострова» между провинциями Нинся и Юйлинь закрыли стенами из землебитных блоков ханту, во многих местах выстроенных в два-три ряда. Сейчас от них остались только фрагменты.