Текст книги "Полная история Китая"
Автор книги: Джон Кей
Жанры:
Исторические приключения
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 51 страниц)
Подобно дыханию весны
Они поклялись уничтожить кочевников, не жалея себя,
Пять тысяч в соболях и парче поглотила варварская пыль.
Жаль их – эти кости у берегов безымянной реки —
В мыслях тех, кто мечтает в весенних покоях, они еще живы![479]479
. Ch’en Tao. Song of Lung-hsi // Watson. The Columbia Book of Chinese Poetry. P. 29.
[Закрыть]
В стихотворении «Песня о Лунси» (Лунси назывался отдаленный форпост в западной Ганьсу) живший в IX веке поэт Чэнь Тао показывает, какой ценой было куплено расширение империи, противопоставляя суровое забвение пограничных районов теплым воспоминаниям о родине. Поэзия, как и официальные возражения чиновников, могла выражать протест, и поскольку поэты воспитывались в конфуцианской системе образования, они нередко критиковали в своих произведениях сумасбродные военные авантюры.
Ни при одной династии не было столько известных поэтов, как при Тан. От эпохи Тан до нас дошло около пятидесяти тысяч стихотворений и имена более 1400 известных поэтов. Как минимум двое из них – Ли Бо (701–762) и Ду Фу (712–770) считаются, каждый по-своему, непревзойденными мастерами. Творчество Ли Бо, «Моцарта слова» и «китайского Байрона», отличалось большей разносторонностью[480]480
. Mair. The Columbia History of Chinese Literature. P. 296.
[Закрыть]. Вероятно, в 751 г., когда армии Тан были побеждены с одной стороны царством Наньчжао в Юньнани, а с другой – объединенными силами арабов и тибетцев на реке Талас в Фергане, он написал плач под названием «Бой к югу от Великой стены». В нем старый участник военной кампании рассказывает, как они с товарищами пересекли Тяньшань и поили лошадей в «Парфянских морях», как они сражались на северной границе в прошлом году, а в этом году воевали в Синьцзяне[481]481
Сам Ли Бо не воевал на северной границе и вообще не служил в армии, но с центральноазиатскими владениями Тан его связывали глубоко личные отношения, ведь он, как считается, родился в Суябе (Суйе), одном из китайских форпостов в Чуйской долине (территория современной Киргизии).
[Закрыть]. Врагу, как всегда, нечего терять, «сражениям и маршам нет конца», мечи звенят, лошади, потерявшие всадников, «жалобно ржут», люди гибнут, хищные птицы клюют их внутренности и разносят останки по иссохшим деревьям.
Поэзия способна раскрыть настроения и события, ускользнувшие от неповоротливых официальных историй. Но она не так легко распространяется. Помимо трудностей перевода и проблем, связанных с передачей рифмы, тонального ритма и игры слов, китайская поэзия требует от читателя гораздо больше, чем поэзия любой другой культуры. Поэты писали друг для друга, а не для неопределенной широкой публики, отделенной от них пространством и временем. Сочинение было важнейшей частью учебного плана конфуцианцев, и особенно экзамена на степень цзиньши, поэтому все образованные люди, стремившиеся к высокой должности, были поэтами и могли оценить виртуозное владение словом. Стихосложение было «приятным искусством для личного и общественного пользования», хорошо знакомым просвещенной, разборчивой и умеющей воспринимать аллюзии знати. Более того, особенность китайской поэзии заключалась в передаче не только образов, которые вполне могли сохраниться даже при самом грубом переводе, но и состояния поэта, тонкой смены его настроений. По словам Стивена Оуэна, «научиться быть хорошим читателем китайской поэзии – такое же высокое искусство, как быть хорошим поэтом» (изречение, вполне применимое к китайской истории и изучающему ее историку)[484]484
. Stephen Owen. Poetry in the Chinese tradition // Ropp. Heritage of China. P. 293–308.
[Закрыть].
Поэтому нет ничего удивительного в том, что Сюань-цзун, на чье сорокапятилетнее царствование (712–757) пришелся величайший расцвет поэзии Тан, тоже был известным поэтом. Вдобавок он был музыкантом, актером и знатоком множества других искусств. Среди талантов, пользовавшихся его щедрым покровительством, был и поэт Ли Бо. «Высокая Тан» – так называли период царствования Сюань-цзуна – стала настоящим золотым веком, художественный и космополитический блеск которого уравновешивался относительным покоем на просторах обширной империи. Тон задавал Сюань-цзун. Но поэзия была обязана ему и в другом смысле. Примечательным образом его царствование и особенно его развязка подарили китайской культуре, пожалуй, один из самых ярких трагических сюжетов.
Сначала все шло хорошо. В первые десять лет новая власть могла поспорить с утопическими ранними годами Тай-цзуна, следующие три десятилетия она продолжала соответствовать самым благоприятным ожиданиям. Образованный и располагающий к себе двадцатисемилетний Сюань-цзун взошел на престол в 712 г. после беспорядочного эпизодического правления Чжун-цзуна и Жуй-цзуна (сыновей Гао-цзуна и У Цзэтянь) при кровопролитии, к счастью, довольно скромном по стандартам того времени. Более-менее компетентных министров У Цзэтянь, многие из которых лишились должностей в промежуточный период, снова призвали на службу. Самый влиятельный из них, Яо Чун, фактически продиктовал условия, при которых согласен был приступить к работе – это была программа из десяти пунктов, перечислявшая все самое дорогое сердцу конфуцианского чиновника, которая должна была надежно удерживать императора в состоянии у-вэй. Согласно этой программе, больше не должно было быть никакого внутреннего террора, военных приключений, юридического иммунитета для императорских фаворитов, вмешательства в политику со стороны жен императора и их родственников, а также евнухов, принцев крови в центральном правительстве, пожертвований последователям буддизма и даосизма и, конечно, мести министрам, высказывающим протесты и возражения.
Император согласился и до смерти Яо Чуна в 721 г. более или менее выполнял свое обещание. Административные нарушения и громоздкий бюрократический аппарат, характерные для правления У Цзэтянь, были устранены, строительство монастырей запретили, около тридцати тысяч буддийских монахов лишили духовного сана как уклоняющихся от налогов; придворных, жен и евнухов не подпускали к политике; на границе император усиливал гарнизоны, которые основала У Цзэтянь. Эти гарнизоны, расположенные в девяти областях под руководством постоянных военных губернаторов, назначенных из центра, укомплектованные в основном цзянь-эр (буквально «крепкие ребята» – солдаты на постоянной службе, в основном неханьцы), приобрели черты профессиональной армии. Между тем в отношении своих неугомонных соседей император проводил в целом примирительную политику, чему во многом способствовала смерть Капаган-кагана в 716 г. и смута в Восточнотюркском каганате.
Однако приток средств в казну не восстановился. Наоборот, расходы возросли, а фальшивомонетчики беззастенчиво пользовались положением. Следуя У Цзэтянь, Сюань-цзун завел привычку регулярно переезжать из Чанъаня в Лоян и обратно. До 736 г. он перебирался в новую столицу десять раз, в среднем примерно раз в два года. Финансовые и трудовые затраты на поддержание двух столиц и переезды всего двора и правительства между ними были колоссальными, но, согласно некоторым мнениям, это поведение диктовалось экономическими соображениями. Очевидно, созданная при суйском Ян-ди система каналов была недостаточно эффективной, чтобы долгое время обеспечивать одну столицу. Двор должен был переезжать, поскольку принятое при дворе демонстративное избыточное потребление быстро истощало запасы продовольствия и предметов роскоши в окрестностях. Между двумя столицами была протоптана трехсоткилометровая тропа нищеты, и когда император куда-то выезжал, например в Шаньдун в 725 г., чтобы совершить ритуальное жертвоприношение на горе Тайшань, его огромная свита прокатывалась по стране, словно стая саранчи.
Дефицит доходов можно было устранить, фактически обложив налогом все подлежащие налогообложению хозяйства. Для этого нужно было перерегистрировать те семьи, которые переехали на другое место, продали землю, были освобождены от уплаты или иным образом исчезли из списков, и одновременно с этим принять меры для дальнейшего предотвращения подобных действий. С этой целью были введены поощрения для перерегистрировавшихся (например, шестилетняя отсрочка выплат в обмен на скромный авансовый платеж), а также штрафы за уклонение от регистрации. Согласно проведенным проверкам по состоянию на 726 г., количество зарегистрированных домохозяйств возросло до семи миллионов и продолжало расти, достигнув восьми с половиной миллионов в 742 г. Учитывая, что к одному домохозяйству стандартно приписывали пять человек, можно заключить, что общая численность населения составляла сорок два с половиной миллиона человек, но, несомненно, многие подданные остались незарегистрированными. Налоговые поступления возросли, казна пополнилась, и Сюань-цзун смог отказаться от первоначальной экономии и начать масштабную программу укрепления границ за счет киданей, тибетцев и зарождающегося царства Наньчжао в провинции Юньнань.
Однако реформы вызывали много вопросов. Недовольство выражали не столько те, кого заново внесли в реестры (судя по всему, они от этого только выиграли), сколько местные заинтересованные лица, которые использовали прежнюю ситуацию, чтобы облагать незарегистрированных подданных налогами в собственную пользу, выкупать их имущество или иным образом лишать их угодий и плодов их труда. Это позволяло накапливать значительные земельные владения, и, естественно, главными держателями недвижимости были те самые должностные лица, которые должны были обеспечить регистрацию. Когда около 740 г. условия регистрации смягчили и ввели новую политику, установившую налоговые квоты для каждой префектуры, а не для каждого домохозяйства, недобрые старые времена вернулись. Крупные поместья положили конец системе «равных полей» – наследию Северной Вэй, при которой каждое домохозяйство имело право на пожизненную аренду фиксированного участка земли. Система уже давно страдала от злоупотреблений. В частности, нередко нарушалось условие о передаче по наследству плантаций тутовых деревьев (без этого деревья, на которых кормились шелкопряды, вряд ли стоило сажать). Все больше полей и шелковичных плантаций прикрепляли к крупным имениям, таким образом уменьшая фонд доступных для перераспределения земель. Данные из Дуньхуана показывают, что участки «равных полей» значительно сократились; в области с ограниченным сельскохозяйственным потенциалом они, возможно, никогда не были достаточно большими, чтобы поддерживать многочисленные домохозяйства. По сути, система рушилась, и государство уходило от прямого распределения земли так же, как от прямого взимания налогов.
Меньше вопросов вызывало решение транспортной проблемы. Ею занялись в 730-х гг., дополнив существующую систему новыми каналами и проведя крайне необходимое техническое обслуживание старых каналов. Поскольку навигация зависела от подъема и спада уровня воды в промежуточных реках, караваны барж, везущие налоговое зерно с Янцзы, могли добираться до Хуанхэ целый год. Долгие стоянки на пути следования и сопутствующие хищения, порча зерна и текущие расходы приводили к тому, что к месту назначения баржи иногда прибывали пустыми. Чтобы исправить положение, была опробована система посменной работы с более короткими речными переходами между промежуточными точками хранения запасов. Была проведена реорганизация зернохранилищ и введено подрядное управление баржами. Эти и другие меры произвели желаемый эффект. Приток продовольствия в Чанъань существенно возрос: «Реформа оказалась настолько успешной, что не было необходимости разворачивать ее в полную силу»[485]485
. Pulleyblank. The Background to the Rebellion of An Lushan. P. 35.
[Закрыть].
Таким образом, в 736 г. двор перестал переезжать с места на место и обосновался в Чанъане. Город стал бесспорной столицей империи Тан. Грандиозный архитектурный план, разработанный при суйском Вэнь-ди, обещал сделать его самым большим городом в мире. Теперь, когда его население выросло до двух миллионов человек, Чанъань стал самым густонаселенным городом в мире. Но самой удивительной его особенностью был космополитизм. В портовых городах, таких как Гуанчжоу на юге и Янчжоу в дельте Янцзы, тоже существовали крупные общины торговцев и моряков из Аравии, Персии, Индии и Юго-Восточной Азии. Но ничто не могло сравниться с огромными рынками и дворцовыми церемониями в Чанъане. В город непрерывно вливался поток иностранцев. Купцы и данники, беглецы и дипломаты, заложники и пленники, миссионеры и чудотворцы, артисты и искатели удовольствий прибывали к городским воротам со всех концов Азии. Шкурки соболей и горностаев из Сибири продавались рядом с гвоздикой и мускатным орехом из восточной Индонезии, перец и павлиньи перья из Индии соседствовали с ладаном и миррой из Хадрамаута, кораллами и стеклянной посудой с берегов Средиземного моря.
В то время в моду вошло литературное развлечение наподобие салонной игры в слова: оно заключалось в составлении списков, предпочтительно остроумных, на самые разные темы, например «двусмысленности», «то, что вызывает раздражение», «оплошности поведения в обществе» и т. д. Среди таких списков были «аномалии», или «явственные противоречия» (их сочинение приписывают танскому поэту Ли Шанъиню). В списке противоречий были как очевидные примеры («неграмотный учитель»), так и не столь однозначные («дедушка, посещающий куртизанок»). Весьма красноречивый пример – «непьющий чела» (чела – прислужник и ученик буддийского монаха) – позволяет заключить, что пьянство и буддизм нередко шли рука об руку. Но первое место в списке занимает «бедный перс» – самый убедительный пример явного противоречия для Китая в начале IX века[486]486
Li Shangyin, цит. по: E. D. Edwards. Chinese Prose Literature of the T’ang Period, ad 618–906. London, 1938 // Ebrey. China: A Cultural, Social and Political History.
[Закрыть]. Чанъаньские персы и их согдийские коллеги никогда не были бедными. Они рассчитывались наличными. Сухопутная торговля с тюрками, тибетцами и арабами процветала: персы финансировали ее, а согдийцы ею управляли. На рынках персидские серебряные монеты однозначно предпочитали нередко обесцененным медным деньгам – это был доллар своего времени.
Среди интересов танских ценителей прекрасного на втором месте после поэзии и связанных с ней каллиграфии и живописи стояли предметы иностранного происхождения. В списке на тему «экзотика», если бы такой существовал, вероятно, первое место занимали бы лошади, а затем иностранные ереси. Говорят, что Тай-цзун был лучшим наездником своего поколения, а Сюань-цзун в молодости был отличным охотником. Учитывая, что предки дома Ли и других северных аристократических семей не так давно вышли из степи, неудивительно, что они сохранили страсть к чистокровным лошадям, стрельбе из лука и соколиной охоте. Ежегодно с императорских конных заводов присылали для военной и церемониальной службы десятки тысяч строевых лошадей (когда удаленные от центра конюшни попадали в руки врагов, лошадей приходилось покупать по завышенным ценам у тюрок). Игра в поло, еще одно заимствование из Персии, обрела большую популярность при дворе, заинтересовала художников и стимулировала торговлю низкорослыми лошадьми. Однако всеобщими любимцами по-прежнему оставались знаменитые кони Ферганы и Центральной Азии. Они отличались исключительной красотой и быстротой бега, кроме того, причудливо одетые конюхи обучали их занимательным трюкам. Лошади изящно гарцевали, словно соблазнительные танцовщицы Центральной Азии, которые «порхали в платье из прозрачной ткани» и очаровывали поэта Ли Бо смехом, «подобным дыханию весны». Под конец выступления эти скакуны могли даже согласиться на угощение: обнюхав кубок вина изящными ноздрями, они без посторонней помощи осторожно поднимали его зубами и выпивали залпом.
Поток новинок из Согдианы, Персии и других дальних стран не прекращался. Блюда и ткани, фасоны одежды и макияж, песни и танцы – во всем проявлялось общее увлечение экзотикой. По императорским зверинцам бродили причудливые животные. На базарах никого не удивляли длинноносые купцы с густыми рыжими бородами. Китайцы с интересом пробовали незнакомые ароматы и прислушивались к жалобным звукам чужеземных инструментов, особенно лютни из Кучара. Но самое пестрое многообразие царило в области вероисповедания. Одновременно с исламом в Китае появилось христианство несторианского толка, манихейство, зороастризм (маздаизм) и даже иудаизм. Приход новых религий был отмечен стелами; последователям каждого вероучения император определил собственные места для богослужений. Были известны случаи перехода из одной веры в другую. Несторианство в Китае еще процветало, когда францисканцы и доминиканцы привезли в XIV веке католичество. Уйгуры в Монголии, пережив период увлечения буддизмом, в основной массе приняли манихейство, а после переселения в Синьцзян обратились в ислам[487]487
Обращение турфанских уйгуров в ислам – дело более позднего времени, оно произошло примерно в XV веке, когда все остальные оазисы Восточного Туркестана пали под давлением мусульманских воинов-гази. До того уйгуры в основном были буддистами, хотя в Турфане долго (до XIII–XIV веков) существовала и манихейская община, а часть уйгуров исповедовала несторианство.
[Закрыть], таким образом завершив доктринальную одиссею, которая могла соперничать размахом с их географическими похождениями.
Не были забыты и контакты с Индией. Монахи и торговцы путешествовали туда и обратно, принося новые тексты, порядки и метафизические и научные задачи. Тантрический буддизм и эзотерические доктрины, из которых развился чань-буддизм (или дзэн-буддизм), нашли немало сторонников в правление Тан[488]488
Чань-буддизм (более известный под японским наванием дзэн) появился задолго до Тан, во времена раздробленности. Бодхидхарма, основатель учения и его первого монастыря – Шаолиня, прибыл в Китай в конце V века.
[Закрыть]. Большой научный интерес вызвали индийская математика и аюрведическая медицина, а пришедшая из Индии игра в шахматы имела такой успех, что ее включили в учебную программу академии Ханьлинь. Китайские художники с удовольствием изображали индуистских божеств, причем делали это в изначально гибридном стиле. Ярчайший пример межкультурного обмена приводит Эдвард Шефер, великий ценитель ценителей прекрасного эпохи Тан: китайский живописец изобразил юную певичку в образе индуистской богини в сцене, иллюстрирующей буддийскую притчу[489]489
. Schafer. The Golden Peaches of Samarkand. P. 32.
[Закрыть].
Переломный момент
Иностранцы находились под пристальным наблюдением. Для торговли им требовалась лицензия, и селиться они должны были отдельно. Несмотря на повальное увлечение всем иностранным, в эпоху Тан над чужеземцами по-прежнему посмеивались и нередко относились к ним с оттенком презрения. Привычка не могла заглушить опасения. Составляющие незначительную часть населения люди неханьского происхождения тем не менее пользовались огромными преимуществами. Опасность капитуляции империи перед иностранцами, обосновавшимися внутри оной, иногда казалась более серьезной, чем опасность капитуляции перед иностранцами, осаждающими ее границы, и это действительно было так. Все эти убеждения сыграли свою роль в великом бедствии середины VIII века – восстании Ань Лушаня. Непревзойденное в веках великолепие царствования Сюань-цзуна ожидал скорый конец, после которого империя погрузилась в затяжной упадок. Виной тому было одно из величайших потрясений в истории Китая.
О восстании Ань Лушаня много писали, и все же многое пока остается необъясненным. Возможно, в длительное царствование Сюань-цзуна кризис нарастал постепенно – различные группы правящей знати (успешно сдавшие экзамены, семьи, присвоившие себе монополии на определенные должности, аристократы-землевладельцы и недовольные местные помещики) боролись за министерские должности, одновременно стремясь защитить собственные мелкие интересы. Вместе с тем восстание можно рассматривать как подтверждение того, что стареющий император потерял интерес к управлению государством и поддался причудливым заблуждениям и романтическим фантазиям, сохранив при этом заоблачные притязания. Специалисты по экономической истории ссылаются на совокупность множества причин; официальные истории, как обычно, рассказывают о недоказуемых стихийных бедствиях. Но поскольку восстание было, по сути, фракционным и военным, не имея признаков крестьянского восстания или динамики мессианского движения, его непосредственные причины следует искать в мятежных армиях северо-востока и в беспокойном уме их командира, грозного Ань Лушаня.
Ань Лушань был военачальником танской армии, по происхождению наполовину согдийцем, наполовину тюрком, и занял видное положение в 740-х гг… В конце 730-х гг. при дворе возвысился Ли Линьфу, аристократ с властными манерами и отличными организационными способностями. Пока верный философии у-вэй император изучал тонкости даосизма[490]490
На время правления Сюань-цзуна приходится пик покровительства трона даосизму. Династия Ли, считавшая Лао-цзы своим предком, и раньше благосклонно относилась к этому учению, но именно во времена Сюань-цзуна храмы Лао-цзы были возведены во всех крупных городах империи, жертвы ему стали обязательными наряду с жертвами предкам царствующего дома, а «Дао дэ цзин», комментарий к которому написал сам император, вошел в программу государственных экзаменов.
[Закрыть] и буддийской мистики, Ли Линьфу вел себя как настоящий диктатор. Обратив свой острый ум к военным делам, он решил еще больше усилить пограничные гарнизоны. На границах были сосредоточены около 85 % армии империи, насчитывавшей на тот момент почти шестьсот тысяч солдат. Оглушительные победы над тибетцами в Цинхае и Памире, а также над киданями в Маньчжурии, казалось, оправдывали огромные расходы, которых требовало содержание этой практически профессиональной организации. Но чтобы избавиться от конкуренции тех, кто «был генералом, стал канцлером», Ли Линьфу начал заменять высшее армейское командование военачальниками неханьского происхождения. По его словам, они лучше дрались и не разбирались в придворных интригах, а значит, не представляли угрозы для правительства. Самым заметным среди них был Ань Лушань, грубоватый солдат, который говорил на нескольких неханьских языках, но совсем не знал китайской грамоты и поэтому теоретически не имел права на гражданский пост.
К 750 г. все, кроме одной, главные командные должности оказались в руках иностранцев. Большинство из них были тюрками или частично тюрками (хотя в 751 г., когда арабы одержали победу на реке Талас, войсками Тан командовал корейский генерал). И, наоборот, на другом конце империи, на границах Кореи и Маньчжурии согдиец Ань Лушань занял самый высокий пост военного губернатора Пинлу. Кроме Пинлу (в провинции Ляонин) он с 745 г. командовал соседним военным округом Фаньян (северная провинция Хэбэй) и с 781 г. – округом Хэдун (северная провинция Шаньси). В 752 г. один из родственников Ань Лушаня получил командование над двумя следующими приграничными зонами. Таким образом, «вся северная граница от Ордоса до Маньчжурии оказалась под контролем семьи Ань»[491]491
. Denis Twitchett. Huan-tsung // CHC. Vol. 3. P. 445.
[Закрыть].
Несмотря на периодические военные неудачи, Ань Лушань, похоже, пользовался большой популярностью среди солдат. Благодаря северо-восточному ответвлению Великого канала они были лучше обеспечены, чем их товарищи на западе, и, возможно, даже способствовали некоторому повышению уровня жизни на заброшенном северо-востоке. Кроме того, Ань Лушаня связывали исключительно тесные отношения с Чанъанем. Надменные манеры Ли Линьфу настораживали, но Ань Лушань проявлял осмотрительность и старался не настраивать его против себя, одновременно завоевывая расположение императора как простой и верный солдат. Классические истории обвиняют его в двуличии. Все придворные лицемерили, но Ань Лушань, притворяясь деревенщиной, вероятно, действовал сообразно новой, довольно игривой обстановке при дворе.
В 745 г. шестидесятилетний Сюань-цзун отвлекся от созерцания даосских неизъяснимых истин и обратил свой взор на фарфоровое совершенство и изысканно округлые формы той, чья красота могла соперничать лишь с ее жизнерадостностью. Это была знаменитая Ян-гуйфэй. Император мгновенно потерял голову. Раньше она была наложницей одного из его сыновей, а значит, была, вероятно, как минимум вдвое моложе его. Благодаря своему влиянию на императора она вскоре захватила власть при дворе. Под покровительством Ян Гуйфэй ее дальний родственник Ян Гочжун стал главным соперником Ли Линьфу, а после смерти последнего в 752 г. – его преемником на посту министра. Семья Ян теперь стала всесильной.
Поначалу Ань Лушань старался расположить их к себе. Хотя записи за этот период в большинстве своем погибли во время дальнейших беспорядков, а изображение Ань Лушаня в официальных историях выглядит весьма подозрительно, он, судя по всему, купался в императорских милостях. Источники сообщают, что Ян Гуйфэй усыновила его; чтобы отметить это, была проведена шуточная церемония, во время которой пятидесятилетнего грузного военачальника, одетого в детскую одежду, искупали в ванне. Это может показаться нелепым, если бы не тот факт, что император пошел еще дальше и назначил Ань Луншаня гуном, а затем ваном – этот титул ранее не давали никому, кроме потомков императора. Если бы Сюань-цзун к тому времени уже не был отцом пятидесяти девяти сыновей, можно было бы заподозрить, что Ань Лушаня готовят к престолонаследию. Земельные пожалования, должности и льготы сыпались на него как из рога изобилия. В 754 г., несмотря на неграмотность, его чуть не сделали первым министром. Однако вместо этого ему дали еще одну должность, назначив главным проверяющим императорских конюшен и конных заводов в Ганьсу. Теперь Ань Лушань имел в своем распоряжении не только самый большой в империи фонд рабочей силы, но и контролировал жизненно важное поголовье кавалерийских строевых лошадей.
Источники намекают на кровосмесительную связь между генералом и его приемной матерью, прелестной Ян Гуйфэй, но, скорее всего, это не более чем очередная попытка очернить его память. Однако между военачальником и другим членом семьи Ян – главным министром Ян Гочжуном – отношения стремительно ухудшались. Каждый видел в другом единственную серьезную угрозу своему превосходству и интриговал против него. Когда в 754 г. Ань Лушань вернулся в свою ставку в Хэбэе, Ян Гочжун уничтожил всех ставленников генерала при дворе, разогнал его потенциальных сторонников и распустил слухи о восстании. Ань Лушань, опасаясь за свою безопасность, отправился на восток на лодке и по дороге ни разу не сходил на берег.
И все же причина его внезапного превращения из дворцового любимчика в жаждущего мести изгоя остается необъяснимой. Его действия в 755 г. можно истолковать либо как тщательную подготовку к восстанию, либо как отчаянную реакцию на все более зловещие сообщения из Чанъаня. Шпионы из столицы, отправленные для наведения о нем справок, были задержаны или подкуплены, повеления явиться ко двору он отклонял или игнорировал. Когда в конце 755 г. он отказался даже поклониться императорскому посланнику, это было равносильно объявлению войны. В подобных обстоятельствах ханьский военачальник, воспитанный в конфуцианском духе, ответил бы на вызов и встретил последствия или воспользовался привилегией самоубийства. Сын согдийца Ань Лушань не сделал ни того ни другого. Утверждая, что ему приказано избавить империю от далеко не популярного Ян Гочжуна, он во главе своей грозной армии двинулся вперед.
Лоян пал перед мятежниками еще до того, как закончился 755 год. Спешно вызванные армии потерпели поражение, а новобранцы оказались не в силах справиться с ветеранами-цзяньэр и маньчжурскими (в основном киданьскими) союзниками Ань Лушаня. Но Чанъань и долина Вэйхэ под защитой гор остались под контролем императора. Для их защиты были вызваны пограничные армии из Ганьсу, Синьцзяна и Сычуани. Тюрки, тибетцы, арабы и прочие воспользовались этим отступлением, чтобы захватить все западные приобретения империи. Еще более зловещий вид имел ввод на основную территорию Китая пограничных армий под командованием неханьских командиров, а также одновременное назначение военных губернаторов и ответственных за оборону в центральных провинциях. Вызов, который Ань Лушань бросил власти центрального правительства, обнаружил слабость династии, обрек ее на поиски поддержки у не менее опасных, чем повстанцы, воинских контингентов и ускорил переход власти из столицы в провинции.
756 год принес Ань Лушаню первые неудачи. Силы лоялистов в его тылу почти отвоевали Хэбэй, другие решительно преградили ему путь на юг к Янцзы. В ответ генерал объявил об основании собственной империи. Она получила имя Великая Янь – так с давних времен называли северо-восток, где повстанцы пользовались самой широкой поддержкой. В середине 756 г. император и Ян Гочжун, выведенные из себя этой дерзостью, заставили своих военачальников начать массовую контратаку. Но их силы заманили в ловушку и разгромили. Поражение оставило столицу беззащитной. Когда Ань Лушань двинулся вперед, чтобы взять главный приз, все, кто мог, бежали из великого города.
Я помню, как мы бежали от повстанцев,
Спешили на север опасными тропами.
Ночь сгустилась над дорогой в Пэнъя,
Луна сияла над холмами Байшуй.
Семья бесконечно плелась вперед,
Жалко умоляя о помощи каждого встречного.
Пели птицы в долине звенящими мягкими голосами,
Но мы не видели, чтобы хоть один путешественник возвращался назад…[492]492
. Tu Fu. Song of P’eng-ya // Watson, The Columbia Book of Chinese Poetry. P. 223.
[Закрыть]
Поэт Ду Фу вместе с наследником, будущим Су-цзуном, бежал на север. Если Ли Бо называют Байроном, то Ду Фу был Робертом Бёрнсом, во всяком случае, он тоже многое мог рассказать о жизненных разочарованиях. «Невольно попав в жернова истории», он наблюдал за ее влиянием на обычного человека и глубже, чем любой современный ему писатель, смог проникнуть в суть сокровенной трагедии жизни. Способность к сопереживанию и смелое использование языка и композиционных приемов принесли ему мало славы при жизни, но позднее были вознесены на пьедестал как квинтэссенция гуманного позднего конфуцианства. Как и Бёрнс, Ду Фу отражал историю своего времени через обстоятельства собственной жизни. Универсализируя очевидно несущественное, оба поэта наделяли образ культурного героя социальным сознанием, что было по достоинству оценено потомками[493]493
. Chou. Reconsidering Tu Fu. P. 20, 27.
[Закрыть].
Между тем император, прекрасная Ян-гуйфэй и диктатор Ян Гочжун в сопровождении слуг и кавалерийского эскорта бежали в сторону Сычуани. Там была родина семьи Ян; горная тропа через Циньлин, наследница «дороги для каменных коров», должна была задержать преследователей. Приготовления для приема императорской свиты в Чэнду уже были сделаны. Через две недели в месте под названием Мавэй они столкнулись с отрядом тибетских посланников. Тибетцы попросили еды, но то, как Ян Гочжун вел себя с ними, вызвало подозрения у императорского эскорта. Обвиненный в предательстве, Ян Гочжун был избит, а затем убит на месте вместе с членами его семьи.
Император не пострадал во время этих беспорядков, не тронули и Ян-гуйфэй. Но после этого, очевидно для того, чтобы искоренить всех ненавистных Ян, войска потребовали, чтобы император казнил и ее. Рассказывают, что император, не имея сил защитить свою возлюбленную, согласился. Сама Ян-гуйфэй попросила только, чтобы ее не казнили, а задушили шелковым шнурком, что и было исполнено доверенным евнухом императора. Так Ян-гуйфэй перешла в мир духов, не утратив своей красоты, чтобы в конце концов воссоединиться в бесчисленных стихах, пьесах, картинах, песнях и романах с императором, который ее так любил. Романтика переступает границы истории. Нет нужды спрашивать, почему она должна была умереть или почему император, каким бы старым и бессильным он ни был, не смог пройти главное испытание героя – не умер вместе с ней и даже не пытался защитить ее. Потеря преданной ему возлюбленной стала для императора трагедией. С разбитым сердцем великий Сюань-цзун продолжал свой путь в Чэнду, к изгнанию и неизбежному отречению. Он прожил еще пять лет, пережив Ань Лушаня и став свидетелем реставрации Тан. Но ни то ни другое, как гласят хроники, не вызвало у него ни малейшего интереса.
