Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 51 страниц)

Около 119 г. до н. э. находчивый Чжан Цянь ответил на новый интерес императора еще одним масштабным планом. На этот раз Бактрия играла в нем второстепенную роль. Важнее было обезопасить Синьцзян и проходившие через него транзитные маршруты. Лишенные китайского зерна и товаров, сюнну пополняли свои запасы из оазисов Синьцзяна. Оазисы, каждый из которых представлял собой маленький город-государство, превращали Синьцзян в «правую руку сюнну» (как это назвал Чжан Цянь). Эту руку следовало «отсечь», и он знал людей, которые могли бы это сделать. Речь шла об усунях, племени, которое отпало от сюнну и, подобно юэчжам, было вытеснено ими. Теперь усуни закрепились где-то на севере Синьцзяна (возможно, в окрестностях современного Урумчи[310]310
  Чаще всего считается, что в это время усуни кочевали в долине Или, в Семиречье, то есть на северо-западе современного Синьцзяна и в восточном Казахстане.


[Закрыть]); они будут польщены, если Хань предложит им дипломатические отношения, и их легко будет склонить к наступательному союзу. «Император одобрил это предложение», – сообщает Сыма Цянь.

Вновь восстановленный в высокой должности в 115 г. до н. э. путешественник Чжан Цянь приготовился к последнему походу в страну обветренных красных щек и клочковатых бород, тучных овец и лохматых верблюдов с болтающимися горбами. Вероятно, для императора рассказы об этой земле звучали как выдумка – впрочем, обходившаяся довольно дорого. Чжан Цяню были вручены дары, в том числе «золото и шелк стоимостью сто миллиардов монет»[311]311
  Что, конечно, стоит понимать не как буквальную оценку, а просто как указание на крайнюю ценность этих даров.


[Закрыть] и «десятки тысяч голов крупного и мелкого скота». Кроме того, его сопровождала свита из трехсот человек и достаточно прислуги, чтобы отправить послов во все дальние страны.

Рассматривая Внутреннюю Азию как арену имперской экспансии, некоторые ученые несколько неожиданно уподобляют ее Средиземному морю в греко-римской истории[312]312
  . J. K. Fairbank. Introduction; varieties of the Chinese military experience // Kierman and Fairbank. Chinese Ways in Warfare. P. 11.


[Закрыть]. Сравнение пустыни с морем, а суровой засушливой местности с мягким климатом побережья на первый взгляд ставит в тупик. Однако пески той земли, которую позднее назвали Туркестаном, тоже светились на закате, словно «винно-красное море», и там тоже произрастал виноград. Чжан Цянь ранее заметил, что виноград при ферментации превращается в прекрасный напиток, который только улучшается с возрастом, и виноградная лоза из Синьцзяна была без промедления перевезена в Китай. Более того, разбросанные по пустыне торговые оазисы во многом напоминали архипелаги островов. Неопытные путешественники могли безопасно перемещаться от одного оазиса к другому. Автономные, но уязвимые, они могли служить местом стоянки и пополнения запасов, а также опорным пунктом для размещения гарнизона и строительства укреплений. Ключ к огромному миру лежал в обеспечении безопасности «морских путей» Синьцзяна.

Чжан Цянь вел людей с уверенностью, рожденной долгими годами трудных путешествий. Усуни были найдены, их силы взвешены, его дары хорошо приняты. Послам, отправленным Чжаном в Бактрию, Индию, Парфию, Фергану и Согдиану (позднее Самарканд), дали проводников-переводчиков. Но усуни переживали кризис управления и плохо представляли себе истинное могущество ханьского Китая. Прежде чем заключить союз, они желали отправить собственных посланников ко двору императора. Чжан сопроводил этих послов обратно в Чанъань и с удовлетворением убедился, что их «почтение к Хань значительно усилилось». Кроме того, он успел увидеть, как в Чанъань прибывают делегации из других среднеазиатских государств в сопровождении отправленных им посланников[313]313
  Ban Gu, Hanshu, 96B, 2B // Hulsewe. China in Central Asia. P. 146–147.


[Закрыть]. Когда Чжан Цянь умер (вероятно, в 113 г. до н. э.), его славили как первопроходца, открывшего дорогу в Западные земли. «Все послы, позднее прибывавшие в эти страны, ссылались на него, если хотели, чтобы их выслушали. Благодаря его трудам иностранные государства благосклонно относились к ханьским посланникам»[314]314
  Sima Qian // Watson. Records of the Grand Historian. Vol. 2. P. 274.


[Закрыть].

Однако совсем не благосклонно к ханьским хождениям туда и обратно через Синьцзян относились сюнну: в последнее десятилетие века они не раз совершали крупные нападения в коридоре Ганьсу и на северной границе. Это окончательно убедило усуней. Оттесненные сюнну, они вскоре заключили с Хань союз, условия которого подготовил Чжан Цянь. В 105 г. до н. э. был подписан договор, суть которого составлял не столько «мир через родство», сколько «война через родство». У-ди получил тысячу лошадей, нового верного вассала и защитника интересов Хань в Синьцзяне и за его пределами, а усуни – щедрые подарки, могущественного покровителя и заплаканную принцессу-невесту.

Принцесса Сицзюнь[315]315
  Принцесса Сицзюнь скончалась вскоре после свадьбы с усуньским владыкой. К усуням взамен нее около 101 г. до н. э. отправили принцессу Цзею. Песня же действительно повествует о Сицзюнь.


[Закрыть] и ее многочисленная свита оказались наиболее влиятельным элементом заключенного договора. Став женой седобородого вождя усуней, а затем его внука, ни с одним из которых она не могла объясниться, принцесса все же пользовалась значительным влиянием среди своих новых родственников и иногда выступала представительницей ханьского императора. Но она так и не смирилась со своей судьбой и написала песню, которую помнили еще много сотен лет после того, как сами усуни были забыты. Песня рассказывает о ссылке принцессы Сицзюнь в «чужой земле по ту сторону неба», где домом ей служил войлочный шатер, а едой – простое «мясо с соусом из кислого молока». «Я живу с постоянными мыслями о доме, – пела принцесса, – мое сердце полно горя. Я хотела бы обернуться желтым лебедем и вернуться на родину»[316]316
  Ban Gu, Hanshu, 96B, 3A // Hulsewe. China in Central Asia. P. 148–149.


[Закрыть]. Песня вошла в «Хань шу», вторую из официальных историй, продолжавшую «Исторические записки» Сыма Цяня и составленную семьей Бань. Среди составителей была Бань Чжао, сестра главного автора, и, конечно, именно она, известная писательница и ученый, и в этом случае особенно сочувствующее лицо, позаботилась о том, чтобы в сборник попало горькое отражение тоски китайской невесты по дому.

Пока принцесса привыкала к жизни в юрте, попытки обезопасить проход через Синьцзян продолжались. Хотя их вряд ли можно назвать безоговорочно успешными, в 104 г. до н. э. они позволили отправить военную экспедицию в столицу Ферганы (Даюань), лежавшую между Ходжентом и Самаркандом. Это был самый масштабный и амбициозный поход Хань в Центральной Азии – войско, состоявшее из 6000 всадников и более 100 тысяч пехотинцев, отошло от Чанъаня на расстояние около 4000 километров. Поход имел двойную цель: наказать Фергану[317]317
  Топоним Фергана относится к гораздо более поздним временам.


[Закрыть] за нежелание вступать в подчиненные отношения с Чанъанем и заполучить знаменитых «небесных лошадей». Чистокровные лошади, всегда занимавшие важное место в торговле между кочевниками и Хань, были и долгое время оставались особой гордостью этих земель. В этом смысле командовавший походом военачальник Ли Гуанли был далеким предшественником Уильяма Муркрофта, управляющего конным заводом Английской Ост-Индской компании, который в 1820-е гг. провел шесть лет в поисках лучших жеребцов в тех же самых местах, способствовав началу европейского исследования Центральной Азии и вступлению Европы в «большую игру».

Муркрофт погиб в своем походе; у Ли Гуанли поначалу дела шли лишь немногим лучше – противник и местность оказывали одинаково упорное сопротивление. Он с позором вернулся в Дуньхуан, но ему было запрещено возвращаться на территорию Хань, и он, собрав подкрепление, снова отправился в Фергану в 102 г. до н. э., чтобы сделать новую попытку. На этот раз его ждал успех. Он одержал несколько побед, добыл голову царя Ферганы (которого обезглавили собственные подданные), захватил три тысячи отборных лошадей и однозначно дал понять соседним государствам, что Хань настроена серьезно. После такой демонстрации «все государства Западных земель пришли в трепет», – говорит «Хань шу»[318]318
  Ibid., 61, 12B // Hulsewe. China in Central Asia. P. 234.


[Закрыть]. Большинство оазисов Синьцзяна отправили послов в Чанъань, Бактрия и Парфия последовали их примеру.

Но цена этих побед была несоизмерима с полученными выгодами. Из сотни с лишним тысяч солдат, выступивших под началом Ли Гуанли из Дуньхуана, назад приковыляли лишь десять тысяч. Даже ханьский Китай не мог позволить себе снова и снова нести такие огромные человеческие потери и расходовать столько средств, сколько требовала верность усуней и других союзников. Новая государственная монополия на производство алкоголя приносила доход, но вызывала немало возмущения, а протесты против экспансионистской политики, которая разоряла империю, удовлетворяя при этом только императорский двор, раздавались все чаще.

Среди этих голосов прозвучал, хотя и несколько неуверенно, голос Сыма Цяня. В 99 г. до н. э., когда великий историк уже около семи лет работал над «Историческими записками», военачальник по имени Ли Лин, служивший под командованием Ли Гуанли в экспедиции против сюнну, потерпел поражение и был вынужден сдаться. Мужество Ли Лина не вызывало сомнений: при огромном численном перевесе противника, имея в распоряжении лишь пять тысяч пеших солдат, он сражался несколько недель, пока у его людей не закончились стрелы. Сыма Цянь знал Ли Лина и уважал его, хотя, по его словам, они не были близкими друзьями. Вступившись за него перед императором, историк намеревался лишь «расширить взгляды его величества» и опровергнуть клевету других придворных. Но каким-то образом «наш просветленный правитель не в полной мере понял смысл моих слов». Сыма Цяня обвинили в попытке выгородить Ли Лина и унизить великого Ли Гуанли. А это, в свою очередь, было истолковано как попытка обмануть императора, то есть уголовное преступление[319]319
  . Watson. Ssu-ma Ch’ien: Grand Historian of China. P. 62.


[Закрыть].

Чиновнику, столкнувшемуся с таким обвинением, следовало совершить самоубийство. Таким образом, его честь могла быть частично восстановлена, его позор не омрачал величия императора, и утопическая система, не требовавшая законов и наказаний, оставалась непоколебимой. Согласно конфуцианскому идеалу, чиновники, привлеченные магнетическим нравственным примером императора, должны быть достаточно возвышенными и благородными, чтобы признать свою вину и самостоятельно наказать себя. Не сделать этого означало бы в первую очередь признать свою негодность для государственной службы, а значит, бросить тень на суждения и безупречное величие императора, а это верный путь к еще более мучительной смерти.

Заявлять о своей невиновности было бессмысленно, если только обвиняемый не хотел потянуть время. Тюремное заключение в ожидании суда на самом деле означало пытки с целью выбить признание, а сам судебный процесс предназначался только для того, чтобы выслушать признание и назначить наказание; оправдание обвиняемого было делом почти неслыханным. Но в последнее время возник новый обычай: обвиняемый мог откупиться огромной суммой от смертного приговора, который в таком случае заменяли менее жестоким наказанием – понижением в должности или ссылкой. Так поступил путешественник Чжан Цянь, когда опозорился в битве с сюнну. У-ди особенно благосклонно относился к этой практике: она позволяла пополнить казну, и поэтому ею нередко злоупотребляли.

Великий историк Сыма Цянь отклонил оба варианта. Он не мог ни собрать необходимые средства для смягчения наказания, ни пойти на самоубийство: это означало бы, что он не закончит свой великий труд. Составлять «Исторические записки» начал его отец, и он поручил Сыма Цяню закончить дело. «Как могу я, его сын, посметь пренебречь его волей?» – спрашивал он. Сыновняя почтительность, а также личная заинтересованность побуждали его упорно держаться за жизнь. И он выбрал третий вариант, хотя одна только мысль о нем вызывала ужас. Хуже, чем самоубийство, позорнее, чем казнь, слишком унизительный, чтобы прямо назвать его в длинном письме, которое он написал, объясняя свое решение, – этот вариант, по крайней мере, позволил бы ему закончить дело своей жизни.

Это крайнее наказание – «тепличная казнь» – подразумевало короткое заключение в «покоях шелкопряда»[320]320
  У В. М. Алексеева – «камера тута». См.: Алексеев В. М. Китайская классическая проза. 2-е изд. М.: АН СССР, 1959. С. 89. Описание судьбы Сыма Цяня встречается в его письме Жэнь Шао-цину. – Прим. ред.


[Закрыть], помещении, предназначенном для проведения судебных кастраций. Принужденный побоями к неизбежному признанию, Сыма Цянь видел в своем оскоплении жалкую капитуляцию, сродни капитуляции Ли Лина. «Тяжелым посмешищем я стал для мира всего! О горе! О горе! Об этом не так ведь легко одно за другим говорить человеку толпы»[321]321
  Цит. по: Алексеев В. М. Китайская классическая проза… С. 89.


[Закрыть]. Физический позор, бесчестье, которое он навлек на своих предков и семью, презрение, с которым к нему относились всю оставшуюся жизнь, вырвали у великого историка эти горькие слова. Такова была цена образованности, такова была жертва, благодаря которой потомки получили первую и лучшую из официальных историй Китая.

«И я действительно закончил эту книгу, и сохранил ее в горе́ известной нашей. Ее читал я настоящим людям, но и распространял среди городских, столичных. И если так, то, значит, я плачу свой долг за прежний срам, и если бы даже я десятки тысяч раз бывал казнен, я разве стал бы каяться, жалеть?»[322]322
  Там же. С. 96.


[Закрыть][323]323
  Ibid. P. 60–70.


[Закрыть]

Перед смертью Сыма Цянь успел довести свой великий труд до царствования У-ди. Он неоднократно намекает потомкам о недостатках императора, а также о собственной вероятной предвзятости. Пережил ли он своего мучителя, неясно.

Управление империей

Империя Хань достигла своего максимального размера около 90 г. до н. э. Наньюэ (включая весь Северный Вьетнам), остров Хайнань (хотя его оставили в 46 г. до н. э.), некоторые части Юньнани, вся Ганьсу, «морские пути» через Синьцзян и многие города-оазисы этой провинции теперь считались территорией Хань. Кроме того, на крайнем северо-востоке были основаны новые военные округа, включавшие в себя большую часть Маньчжурии и Северной Кореи. Феодальные или даннические отношения были установлены с усунями и многими государствами Центральной Азии. После смерти У-ди в 87 г. до н. э. ни империей Хань, ни другими китайскими империями в течение следующих восьмисот лет не было сделано никаких существенных новых приобретений.

Сюнну превратились из угрозы в досадную помеху. Союз степных народов распался, с частью отколовшихся племен в 51 г. до н. э. подписали новый договор, и множество подчиненных сюнну осело на приграничных землях внутри империи. Границы продолжали тревожить цяны с Тибетского плато и ухуани из лесостепей Маньчжурии. Свернув политику экспансии, Чанъань обратился к консолидации через колонизацию. Преемники У-ди постепенно отказывались от того, что не могли удержать, интриги раздирали империю изнутри, династический цикл достиг своего зенита.

В других странах – Персии, Греции, Индии и Риме – империи возвышались и приходили в упадок. В Китае возвышались и приходили в упадок династии, но империя всегда оставалась незыблемой константой[324]324
  Это во многом миф, созданный китайскими летописцами, которые изображали историю Китая как смену династий на одном вечном и незыблемом троне Сына Неба. На деле исторический процесс в Восточной Азии нужно описывать как череду сменяющих друг друга государств и империй.


[Закрыть]. Небесный мандат мог переходить из рук в руки, однако его условия оставались неизменными. Во главе государства мог стоять только один законный император, один Сын Неба[325]325
  Известно немало периодов, когда одновременно существовало множество претендентов на этот титул, и выбор, сделанный много позже летописцами, нередко мог бы удивить людей, живших во времена противоборства.


[Закрыть]. Власть императора, даже если ее иногда существенно ограничивали политические реалии, постепенно становилась неотделимой от китайского самосознания, также как подчеркнутое уважение к образованию и культуре. Благодаря централизующим усилиям и долговечности империи Хань, а также ее чиновникам, генералам и ученым, Чжунго преобразилось и в физическом, и в интеллектуальном смысле в безоговорочно цельное «Срединное царство» или «Центральное государство».

Существовавшая примерно в то же время и сопоставимая по размерам Римская империя продержалась несколько столетий. Китайская империя существовала несколько тысячелетий[326]326
  На смену политическому единству Восточной Азии всегда приходила раздробленность, иногда длившаяся веками.


[Закрыть]. Множество догадок – географического, психологического и даже генетического характера – высказывалось о причинах столь непохожих судеб двух империй и порожденных ими политических строев: разобщенных, но постепенно приходящих к скоординированному сосуществованию национальных государств Европы и единой империи Китая с однозначно авторитарной властью. Убедительнее всего звучат объяснения, указывающие на эффективную административную структуру и идеологическую гибкость Китая, хотя их, безусловно, нельзя назвать самыми захватывающими. К этому следует добавить, что и сам административный механизм, и его идеологическая смазка были усовершенствованы именно в эпоху Хань.

Один из современных аналитиков назвал ханьскую бюрократию «самой впечатляющей формой правления, созданной в мире»[327]327
  . Bielenstein. The Bureaucracy of Han Times. P. 157.


[Закрыть]. Бюрократия была повсеместной и навязчивой[328]328
  Ханьская бюрократия во многом отличалась от циньской. Чиновники получали жалованье (в отличие от циньских, которые были мобилизованы на службу), а главное – не были обязаны столь же скрупулезно оценивать состояние хозяйств своих подопечных крестьян. Дело в том, что ханьские налоги были многократно ниже циньских (они составляли примерно 3 % от среднестатистического урожая, не меняясь из года в год). Даже при плохом урожае такой налог можно было заплатить без особого труда; в случае же засух и прочих катаклизмов область могли, как и прежде, вовсе освободить от уплаты налогов. Низкий налог благодаря многочисленности населения с лихвой покрывал нужды империи, при этом создавая почву для заметной экономии на бюрократическом аппарате: такой налог собирать гораздо легче, чем высокий. Многое было отдано на откуп местным старейшинам и землевладельцам, которые собирали налог для империи совершенно бесплатно. Кое-что оседало в их карманах, но общая необременительность налогового гнета позволяла закрыть на это глаза. Ко всему прочему низкие налоги оставляли возможность введения чрезвычайных сборов (что широко использовалось во времена войн У-ди), а у циньских чиновников, отбиравших у крестьян все, что можно отобрать, такого ресурса не было.


[Закрыть], она настойчиво вмешивалась в жизнь подданных империи и была не то чтобы совсем равнодушной, но не слишком восприимчивой к протестам. Все население страны – 57,6 миллиона человек, согласно данным первой сохранившейся переписи 1–2 гг. н. э. – было поделено на двенадцать миллионов семейных подворий. Они были сгруппированы в связанные взаимной ответственностью соседские общины по пять-десять дворов, как во времена Цинь. Соседские общины объединялись в поселения, во главе которых стояли старосты, поселения – в сельские волости во главе с начальниками. Соседние волости составляли округ или уезд, соседние уезды – префектуру, а соседние префектуры – военный округ (или один из немногочисленных ослабленных подчиненных уделов).

В последних трех административных подразделениях управление осуществляли наемные чиновники, назначенные сообразно их заслугам и прибывшие издалека, чтобы избежать конфликта интересов среди местных жителей. Их функции заключались не просто в сборе налогов. Они отвечали за учет населения, исполняли судебные обязанности, организовывали общественные работы (строительство дорог, мостов, плотин, зернохранилищ), регулировали местную торговлю и производство, а также контролировали общественный порядок и безопасность. Из собранных в денежном или в натуральном виде налогов ежегодно отправляли в центр лишь часть, остальное оставляли для обеспечения местных нужд. То же касалось трудовых повинностей, гражданской и военной службы. Воинская повинность (обычно два года для каждого взрослого мужчины) и трудовая повинность (один месяц в году), как правило, не подразумевала отправку на северную границу или на строительство одного из грандиозных императорских сооружений: ее отрабатывали в своем районе или префектуре с какой-либо взаимовыгодной целью, например для борьбы с разбоем или улучшения ирригации.

В 5 г. до н. э. общее число бюрократов в центральных и местных органах управления составляло более 130 тысяч человек. Государственная служба была открыта для людей, имевших необходимое образование и способности, и здесь, так же как в гражданской службе, должности были организованы в иерархическую «очередность клева», которая охватывала все ведомственные подразделения. Размер жалованья, которое получал чиновник, напрямую зависел от его места в этой классификации, хотя приписанное каждому рангу количество «четвериков зерна» (ши)[329]329
  Имеется в виду дань (ши) – китайская мера объема, при Хань равная примерно 20 литрам. Впрочем, ши, в которых исчислялось жалованье чиновника, был единицей довольно условной и мог сильно отличаться от настоящей меры, тем более что часть жалованья выплачивалась деньгами.


[Закрыть], сохранившееся с далекого безмонетного прошлого, имело мало общего с действительностью.

Даже многотысячный гарем императора подчинялся строгой системе. К началу I века н. э. наложниц и прислужниц тоже распределили по рангам, эквивалентным рангам правительственных чиновников. «Блистательная спутница» занимала такое же по значимости положение, как канцлер, один из самых высокопоставленных чиновников в стране, и имела доход десять тысяч ши, «прекрасная госпожа» получала две тысячи ши, «благосклонным подругам» было назначено по тысяче ши, а «девушкам для разных надобностей» – триста ши. Младшие фрейлины, получавшие сто ши, имели примерно такой же низкий ранг, как канцелярские клерки[330]330
  Не исключено, что эта система выглядела так в основном в описании конфуцианских летописцев, испытывавших явную страсть к систематизации, а также довольно ханжески очищавших описание придворной жизни от всего связанного с плотскими контактами. При таком подходе даже гарем казалось более верным описывать как министерство.


[Закрыть].

Точно так же обстояло дело с домашней прислугой самого императора, а также императрицы и вероятного наследника. «Старший главный мясник», его помощники и ученики, общим числом сорок два, также имели свою систему рангов, хотя их забрызганные кровью подчиненные, которые на самом деле занимались разделкой туш, никаких рангов не имели; в 70 г. до н. э. из соображений экономии число последних сократилось до 272[331]331
  . Ban Gu. The History of the Former Han. Vol. 2. P. 213.


[Закрыть].

Мясники и поставщики прочих продуктов, как и женщины для опочивальни, нужны были не только ради удовлетворения гигантских аппетитов императора. И те и другие исполняли важные для династии функции. Дамы несли ответственность за продолжение и будущее императорского рода, поставщики продуктов обеспечивали потребности его прошлого: отборное мясо и первые плоды урожая предназначались в жертву предкам. Безудержная роскошь служила привычной мерой величия живых и мертвых. В святилищах предков имелся собственный штат прислуги, которая заботилась о нуждах умершего и поддерживала порядок в его гробнице и окрестностях. Близ гробниц возникали целые могильные города, заселенные и получавшие особое финансирование именно с этой целью. По данным «Хань шу», в правление Юань-ди (49–33 гг. до н. э.) насчитывалось более двухсот святилищ предков; за ними ухаживали примерно 57 тысяч чиновников[332]332
  Автор включил в число чиновников жителей городов-мавзолеев, которые вплоть до правления Юань-ди основывались при императорских мавзолеях – формально для охраны и участия в приличествующих ритуалах. В такие города переселяли тысячи семей – прежде всего богатых купцов и ремесленников; чаще всего поселения сразу получали статус уездных центров. Благодаря полученным льготам такие города очень быстро росли (в крупнейшем из городов-мавзолеев, Маолине, к концу Западной Хань население почти сравнялось со столичным и достигло почти трехсот тысяч человек) и превращались в города-спутники западноханьской столицы Чанъань. Так не слишком удачно спланированная столица, четыре пятых площади которой приходилось на дворцы, обзавелась удобными соседями, куда можно было переместить часть многолюдных рынков, шумных мастерских и быстрорастущее население. Благодаря городам-мавзолеям столичная область превратилась в огромный мегаполис, уникальный для Древнего мира, где столица была лишь одним из компонентов.


[Закрыть], и в течение года в них устраивали 24 455 ритуальных трапез[333]333
  . Michael Loewe. Crisis and Conflict in Han China. P. 179–180.


[Закрыть].

Верная служба или милость императора могли повысить в ранге, но система рангов ничего не говорила о профессиональной компетентности или влиятельности человека – только о его социальном статусе. Способным, честолюбивым или состоятельным людям система обеспечивала шанс на признание. Протекция и кумовство были довольно распространены, но почти никогда не приводили к передаче должности по наследству. Хотя Сыма Цянь, например, сменил своего отца на должности верховного астролога (ханьский эквивалент верховного предсказателя), это произошло не в силу преемственности, а благодаря тому, что отец лично подготовил его к исполнению связанных с этой должностью сложных обязанностей[334]334
  . Bielenstein. The Bureaucracy of Han Times. P. 19.


[Закрыть]. В то время должности великого историографа еще не существовало[335]335
  Чиновники ши (историографы) отмечены в источниках еще западночжоуского времени. Они занимались не фиксацией происходящего, а астрологическими прогнозами, расчетом календаря и прочее. Сыма Цянь гораздо больше времени занимался именно этим, а не созданием своей летописи, хотя сам явно считал более важным именно свой труд историка.


[Закрыть]; хотя сам автор «Исторических записок» называет себя именно так, официально этот термин возник только после того, как Бань Гу получил высочайшее повеление написать историю империи Хань («Хань шу») в конце I века н. э.

Ранговая иерархия поддерживала бюрократическую структуру, но индивидуальные звания, должности и обязанности как центральной, так и местных властей менялись с изумительной частотой. Аккуратная схема, в которой три превосходительства (канцлер, главнокомандующий и верховный распорядитель общественных работ) стоят над девятью министрами (мастер церемоний, управляющий дворцовым хозяйством, главный судья, главы различных казначейств и т. д.) и министерствами, поделенными на различные подчиненные ведомства, не вполне соответствует действительности. Система была далеко не статичной. И ответственность нередко делили или делегировали, поскольку все должностные лица подвергались бдительной проверке отдельного цензурного управления[336]336
  Цензорат в Китае традиционно обладал большой степенью независимости. Его сотрудники, представлявшие отдельную, контрольную ветвь власти, были подотчетны только самому императору (по крайней мере, в теории).


[Закрыть], канцелярии, ревизора или инспектора. Указания могли исходить сверху, но поправки вносились со стороны или даже снизу. Параллельное администрирование было широко распространено в правительстве задолго до его переосмысления Коммунистической партией Китая.

Иногда должность делили между собой два чиновника, иногда должности были парными – «левому» чиновнику соответствовал одноименный «правый». Нередко дублировались целые иерархии. За главнейшим верховным врачевателем и его свитой помощников и аптекарей надзирал инспектор верховного врачевателя, имевший собственный штат помощников, лекарей и учеников лекарей. В военных округах и подчиненных царствах команды инспекторов, которых иногда называли «пастухами», погоняли своих подопечных кистью для письма и пристально следили за местными властями в поисках неблаговидных действий. Впрочем, они должны были сообщать не только о проступках, но и о заслугах: цензор, пренебрегавший этой обязанностью, мог сам подвергнуться цензуре. Это была система сдержек и противовесов, вполне достойная цивилизации, которая изобрела первые в мире механические часы[337]337
  Имеются в виду астрономические часы, призванные моделировать движение небесных тел по небосводу. Первые такие часы, использовавшие не только возможности водяных часов, но и некоторые механические приспособления, впоследствии легшие в основу работы собственно часового механизма, были созданы в Китае в начале VIII века н. э.


[Закрыть].

Даже император не был избавлен от всепроникающей цензуры. Конфуций твердо стоял на том, что высокопоставленные чиновники, по определению обладающие высочайшими нравственными качествами, обязаны наставлять и журить императора, а также давать ему советы. Они делали это неявным образом, часто проявляя известное бесстрашие, и иногда действительно небезрезультатно. Например, если Небеса делали зловещее предупреждение в виде потопа и голода, местные чиновники должны были сообщить об этом, министерства должны были устранить последствия, астрологи и прочие – истолковать происшествие, а старшие советники – довести его (или не доводить) до сведения императора и побудить его задуматься о своем поведении. Самодержавие, таким образом, сдерживалось бюрократией. В идеале одно должно было уравновешивать другое, но порой бюрократия перевешивала.

Многое зависело от личных качеств императора. В рамках этой системы хорошо проявляли себя правители, следовавшие философии недеяния у-вэй – У-ди и его миролюбивые преемники Чжао-ди (пр. 87–74 гг. до н. э.), Сюань-ди (пр. 74–49 гг. до н. э.) и Юань-ди (пр. 49–33 гг. до н. э.). Все они удостоились горячих похвал на страницах «Хань шу». Сюань-ди олицетворял собой идеал отзывчивого правителя, и его царствование смело «можно было назвать возрождением [династии]», а Юань-ди отличался «широтой взглядов, и подчиненные могли свободно высказывать при нем свои мнения»[338]338
  . Ban Gu. The History of the Former Han. Vol. 2. P. 265, 338.


[Закрыть]. Правление преемников У-ди в середине I века н. э. было отмечено сокращением чрезмерных расходов, которыми запомнилось долгое царствование их предшественника. «Все земли в пределах четырех морей были истощены», – сообщает «Хань шу»; население сократилось[339]339
  Сокращение налогоплательщиков произошло из-за того, что увеличившиеся налоги заставили часть крестьян пуститься в бега и всеми силами избегать включения в податные списки.


[Закрыть]. Но благодаря освобождению от повинностей, снижению налогов и различным послаблениям и мерам экономии люди снова открывали для себя «отдых и покой» и «стали богатеть». Урожаи были хорошими; Небеса опустили свою тяжелую руку и улыбнулись земле, простиравшейся под ними.

Но диктаторы, такие как Первый император Цинь (владыка терракотовой армии и манящей гробницы), вряд ли особенно поощряли чиновников, которые «свободно высказывали свои мнения». Прославившийся сожжением книг министр Ли Сы предлагал императору совет, только убедившись, что его слова будут приняты благосклонно, или старался сделать так, чтобы сначала совет подал кто-то другой. Немало хлопот доставляли императоры с независимым характером. Бюрократам и дворцовым чиновникам приходилось либо вступать в сговор, чтобы переключить их внимание на разврат и удовольствия, либо стараться отнимать у них как можно больше времени церемониями и канцелярскими вопросами. Еще хуже была ситуация, когда императора, по сути, не было, то есть он был слишком юн или неопытен, чтобы должным образом играть свою роль. Вакуум заполняли регенты и императрицы, враждовавшие между собой и создававшие огромную нагрузку на бюрократический аппарат в стремлении поставить его себе на службу или помешать его работе.

Именно такая ситуация сложилась, когда подходил к концу I век до н. э. Вряд ли это стало для кого-то сюрпризом. Кризис преемственности преследовал Хань с момента смерти великого прародителя династии Гао-цзу. Вздорная вдовствующая императрица Люй первой попыталась изменить порядок престолонаследия, чтобы вместо Хань привести к власти собственный клан Люй, и после этого с нее брала пример практически каждая следующая императрица и ее сторонники[340]340
  Планы Люй-хоу по смене династии однозначно придуманы заговорщиками, готовившими свержение всесильных Люй после ее смерти. Точно так же во всех случаях усиления регентш-императриц речь шла лишь о захвате ключевых постов их родней (сами императрицы довольно редко интересовались политикой и выступали только как обоснование права их рода на участие во власти) и более-менее бессовестном обогащении временщиков, отлично понимавших непрочность своего положения. Обвинения в планах узурпации трона обычно писали на своих знаменах их противники из числа желавших занять их места, прикрываясь идеей защиты законного императора.


[Закрыть].

На первый взгляд, поскольку императрица по определению была матерью наследника, будущей либо уже состоявшейся, такие маневры не должны были угрожать правопреемству. Но дело усложнялось тем, что во дворце, как и в бюрократическом аппарате, существовал обычай удваивать должности. Императрицы крайне редко сохраняли за собой титул всю жизнь – они приходили и уходили с удручающей частотой. Причин было множество: императрице не удавалось родить наследника, ее могла уничтожить соперница, она была замешана в заговоре, ее сыну предпочли сына от другой женщины, наконец, она просто перестала интересовать императора. Новые фаворитки из числа «блистательных спутниц» и «благосклонных подруг» проявляли настойчивость, и императору трудно было сопротивляться, особенно если от этой женщины у него уже имелся многообещающий наследник. Еще больше усложняли дело вдовствующие императрицы. Искушенные в дворцовых интригах и меньше зависевшие от личной милости правителя, они сохраняли немалое влияние как наследницы небесной власти своих мужей, а также как матери или бабки правящих императоров (в этом случае они носили титул великой вдовствующей императрицы).

Последние дни долгого правления У-ди омрачил очередной кризис престолонаследия. В 91 г. до н. э. его супругу, урожденную Вэй, обвинили в колдовстве. Истоки этого дела малопонятны, но его последствия были ужасающими. Ее сын, наследник, поднял оружие против отца, стареющего У-ди. В Чанъане вспыхнула гражданская война, и почти весь клан Вэй был уничтожен, включая канцлера, огромное количество военачальников, самого наследника и императрицу Вэй. Но предложение взять на ее место другую фаворитку, тоже родившую от императора сына, принесло точно такой же результат. Был свергнут еще один канцлер, в опалу попали еще несколько военачальников, среди которых был и Ли Гуанли, завоеватель Ферганы. Затем уничтожение рода Вэй сочли ошибкой, и его немногочисленных оставшихся в живых представителей восстановили в должностях. Среди них был малолетний внук непокорного наследника, который позднее взошел на трон как Сюань-ди[341]341
  Лю Бинъи (Сюань-ди) был прощен и вышел из темницы уже после смерти прадеда.


[Закрыть], а также суровая и довольно зловещая фигура – племянник покойной императрицы Вэй по имени Хо Гуан.

Здоровье У-ди слабело, а Хо Гуан проявил себя способным министром, умевшим стабилизировать ситуацию. Когда император умер в 87 г. до н. э., трон занял Чжао-ди, сын У-ди еще от одной супруги, хотя на тот момент ему было всего семь лет. К счастью, У-ди перед смертью ясно выразил свою волю. В обход трех превосходительств (канцлера, главнокомандующего и верховного распорядителя общественных работ) он назначил, по сути, регентский триумвират, во главе которого стоял Хо Гуан. На случай, если его волеизъявление покажется неясным, он подарил Хо Гуану специально заказанную для этого случая картину, на которой был изображен герой всех конфуцианцев великий Чжоу-гун, заботливо наставлявший молодого Чэн-вана во времена Западного (или Раннего) Чжоу около 1043 г. до н. э.

К своей задаче – подражать окруженной благоговением личности, жившей почти тысячу лет назад, – Хо Гуан приступил с почти неприличной уверенностью. Он полностью сосредоточил власть в своих руках, закрепив ее женитьбой молодого Чжао-ди на одной из своих внучек. Затем, когда Чжао-ди, так и не зачавший наследника, таинственно умер, не дожив до двадцати лет, Хо Гуан отмахнулся от закономерных подозрений и приступил к поискам другого подходящего императора. В этом непростом деле ему помогала власть, которой обладала нынешняя вдовствующая императрица – его пятнадцатилетняя внучка.

На единственного оставшегося сына У-ди подчеркнуто не обратили внимания – вероятно, потому, что он был в два с лишним раза старше Чжао-ди и вовсе не нуждался в регенте. Вместо этого в Чанъань вызвали одного из внуков У-ди. Как сообщает «Хань шу», этот молодой человек откликнулся на приглашение излишне быстро, а затем с излишней готовностью принялся пользоваться всеми преимуществами своего небесного положения. Во дворце, где должен был царить траур, раздавались песни и сквернословия. Женщины Чжао-ди были щедро одарены вниманием нового государя, хотя тело их бывшего повелителя еще лежало в прощальных покоях. Наконец, что представляется более достоверным, новый император сразу начал мстить тем, кто критиковал его поведение. Почувствовав надвигающуюся опасность и не собираясь мириться с явным неуважением, Хо Гуан действовал быстро. Через месяц юноша был низложен указом маленькой вдовствующей императрицы. Еще одним указом в столицу вызвали Лю Бинъи, правнука У-ди и императрицы Вэй, того самого, который семнадцать лет назад младенцем избежал «охоты на ведьм» и теперь (в 74 г. до н. э.) занял трон как Сюань-ди.