Текст книги "Полная история Китая"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 51 страниц)

Несмотря на отсутствие императора – он как раз вовремя бежал в Маньчжурию – двор в тот же день запросил мира. Переговоры, результатом которых стала Пекинская конвенция 1860 г., интересны не столько обозначенными в них условиями (ратификация договора 1858 г., еще одно крупное возмещение убытков, добавление части полуострова Цзюлун к Гонконгу, превращение Тяньцзиня в открытый порт), сколько их участниками. От имени двора на переговорах выступал князь Гун, брат императора Сяньфэна, проявивший себя как реалистичный и находчивый политик. Он играл ведущую роль в международных отношениях империи в течение следующих тридцати лет, завоевав уважение своих противников и репутацию смелого реформатора. Когда император Сяньфэн умер в возрасте тридцати лет через год после заключения Пекинской конвенции, его мать, вдовствующая императрица Цыси, позаботилась о том, чтобы после него трон достался несовершеннолетним правителям. Это обеспечило ее господство, но ввело элемент неопределенности в престолонаследие. Князь Гун был одним из тех, кто обеспечивал порядок, преемственность и реалистичную политику, благодаря которым этот период получил название чжунсин, «реставрация».

Другим новичком на переговорах стала Россия. Воспользовавшись тем, что Цин запуталась в отношениях с западными державами и не могла избавиться от тайпинов, царское правительство снова подняло вопрос о северо-восточных границах Маньчжурии. Российские экспедиции повторно исследовали Хэйлунцзян (Амур) и нашли крайне мало признаков маньчжурской администрации к северу от нее и в длинной прибрежной области к востоку от ее притока Усули (Уссури). Цин утверждала, что вся эта обширная территория является частью ее маньчжурского наследия, однако запретила создавать ханьские поселения там или в любых других областях Маньчжурии. Русские претендовали на этот район главным образом ради возможности приобрести в его самой южной оконечности незамерзающий тепловодный порт на Тихом океане.

Русско-китайские переговоры по этому вопросу совпали с переговорами между англо-французскими войсками и Цин по Тяньцзиньскому договору. Умело вклинившись в роли посредника, втайне пообещав поддержку Цин и обратив в свою пользу все ее слабости, русские дипломаты добились подписания договора, «который открыл всю северную границу империи Цин от Маньчжурии до Синьцзяна для политического и коммерческого влияния России»; более того, последующая демаркация маньчжурской границы отдала России всю территорию к северу от Амура и к востоку от Уссури[778]778
  . Joseph Fletcher. Sino-Russia relations 1800–1862 // CHC. Vol. 10, pt 1. P. 347.


[Закрыть]. Там через некоторое время был построен Владивосток – единственный в России тихоокеанский порт, пригодный к использованию круглый гол.

В Нанкине «поклоняющиеся Богу» тайпинского царства с интересом наблюдали за всеми этими событиями. Однако они не предпринимали никаких попыток воспользоваться ими до 1861 г., когда было уже слишком поздно. В том году войска тайпинов двинулись на восток в дельту Янцзы, заняли Сучжоу, затем Ханчжоу и Нинбо и угрожали Шанхаю. Восставшие заверили иностранцев, что их концессии и торговые предприятия не пострадают, и действительно, в оккупированном договорном порту Нинбо тайпины вели себя вполне образцово. Но западные державы к этому времени уже добились от Пекина выполнения всех своих требований и хотели мирно наслаждаться новыми привилегиями, особенно доступом к портам Янцзы. Поэтому они не меньше Цин были заинтересованы в том, чтобы покончить с восстанием. Империи Цин предоставили пушки и канонерские лодки, транспорт, боеприпасы и финансовые займы. Вместе с войсками Цин сражались знаменитые подразделения добровольцев, состоявшие в основном из китайских нерегулярных частей, однако снаряженных и обученных по западному образцу и находившихся под командованием французских, американских и британских офицеров. Отряд под командованием французов назывался «армией, не знающей поражений», его англо-американский эквивалент – «всегда побеждающей армией». Это был всего лишь перевод названий, выбранных китайцами во время вербовки: звания не были честно заработаны в бою; на самом деле обе армии не раз терпели поражения. Но с современными винтовками, гаубицами, полевыми орудиями на конной тяге и харизматичными командирами (сначала это был американский авантюрист Фредерик Т. Уорд, позднее богобоязненный британский герой Чарльз Гордон) они помогли отбить нападения на Шанхай и вернуть города Чжэцзян и Цзянсу.

В 1863 г. силы тайпинов окончательно утратили сплоченность, а их столица была взята в осаду. Ее падение в следующем году сопровождалось очередной резней (увы, не первой и не последней в истории Нанкина). «Небесного царя» Хун Сюцюаня, в последнее время не появлявшегося на публике, среди жертв не было. Он умер за несколько недель до этого от сверхъестественных причин: его лекари диагностировали переедание «манны небесной». Принять вслед за Сыном Божьим мученическую кончину ему не удалось. Убедительно предсказанное отмщение Небес также ни в чем не проявилось. Остатки его войска рассеялись по разным уголкам империи и слились с другими повстанческими группами, и к 1870 г. движение прекратило свое существование.

Сегодня в Нанкине в минском садовом комплексе находится небольшой Музей истории Небесного государства тайпинов. Следуя современной моде, экспонаты и фотографии рассказывают не столько о самих тайпинах, сколько о тех, кто с ними боролся. Много внимания уделено подвигам «всегда побеждающей армии» и «армии, не знающей поражений». Но хорошо представлены армии из Хунани и Аньхоя под командованием провинциальных генералов Цзэн Гофаня и Ли Хунчжана. Цзэн, его протеже Ли (оба участвовали в подавлении восстаний еяньцзюней) и Цзо Цзунтан (положивший конец мусульманским восстаниям на западе в 1870-х гг.) представляли собой наследие двух десятилетий мятежа.

К этому времени маньчжурские «знамена» безнадежно отстали от жизни и не могли обуздать повстанцев, поэтому губернаторам и генерал-губернаторам провинций рекомендовали, взяв пример с Цзэн Гофаня из провинции Хунань, собирать и тренировать собственные войска. Чтобы платить солдатам жалованье, им предоставили право сбора налогов, в том числе право на продажу степеней и пошлины на внутреннюю торговлю. Последние (лицзинь) приносили особенно большие доходы, предназначенные исключительно для провинциальных администраций, в то время когда имперские доходы от регулярного налогообложения падали из-за беспорядков. Новые армии, лучше оснащенные и получавшие больше денег, хорошо зарекомендовали себя и в основном успешно сдерживали тайпинов во второй половине 1850-х гг. Но в перспективе эта ситуация была такой же взрывоопасной, как в конце эпохи Тан, когда обладавшие собственными армиями генерал-губернаторы приграничных провинций запросили высокую цену за помощь династии.

В конце XIX века пострадала не столько династия, сколько империя. Обладая собственными военными и финансовыми ресурсами, провинциальные администрации обрели немалое влияние и проявили активность, которая помогла укрепить династию и стабилизировать экономику. Но это возвращение, или «реставрация», было достигнуто дорогой ценой. По мнению иностранных наблюдателей, империя созрела для раздела. Русские обсуждали планы отделения Монголии, Маньчжурии и Синьцзяна, англичане начали интересоваться Тибетом, французы, недавно закрепившиеся в так называемом Индокитае, проявляли собственнический интерес к провинциям Гуанси и Юньнань, а преображенная реформами Мэйдзи Япония предъявила претензии на острова Рюкю и демонстрировала интерес к Корее, вскоре распространившийся и на Маньчжурию.

16
Республиканцы и националисты
(1880–1950)

От кисти к перу

Рассматривая историю Китая в XX веке, историки будущего, вероятно, увидят ее иначе. Войны и революции, занимавшие огромное место в жизни современников, их предводители и раскалывавшие общество на части идеологические течения, скорее всего, встанут в один ряд с малозаметными событиями, которые в то время казались второстепенными и эпизодическими. Уже сейчас все эти революции – республиканские, националистические, коммунистические, культурные – можно заключить в единые скобки законченного периода – бурного шестидесятилетнего отрезка, ужасы которого милосердно смягчают перспектива и прагматический взгляд из настоящего. Идеологи лишились своих когтей, революционеры спустились с небес на землю, войны отправились в музеи и застыли в памятниках. Внимание привлекают другие явления, источники более основательных перемен.

Одним из них стала интеграция в общественную жизнь полумиллиарда жителей Китая, ранее обреченных на подчиненное положение по признаку пола. Женская эмансипация продолжается, и, разумеется, не только в Китае. Но, как часто отмечали иностранцы, женщинам в цинском Китае предстояло пройти более долгий путь, чем в большинстве других стран. Не просто малозначительные, они были по сути невидимыми. Образование оставалось абсолютно недоступным для всех, кроме горстки упрямых одиночек. Всех остальных ожидала жизнь, полная бесконечной тяжелой работы, а строгое заключение считалось привилегией. Наблюдателям в конце XIX века это казалось особенно ироничным, учитывая, что в то время Китаем фактически управляла женщина. Однако миниатюрная вдовствующая императрица Цыси, стоявшая во главе империи как регент или серый кардинал в течение последнего полувека ее существования (1862–1908), делала это молча, не показываясь из-за широкого шелкового экрана. Скорее невидимое присутствие, чем живой человек, настолько же пугающая и коварная, насколько печальной и добродушной была ее викторианская коллега, она не проявляла свойства своего пола так темпераментно, как императрица У Цзэтянь.

Однако указом 1902 г. Цыси в конце концов запретила бинтование ног. Протестантские миссионеры, среди которых были женщины, начиная с 1850-х гг. бурно протестовали против убийства новорожденных девочек. Китайские реформаторы и некоторые католические миссии ранее тоже пытались положить конец этой практике. Но протестанты, как правило американцы, были более многочисленными и лучше организованными[779]779
  Практически все миссии содержали сиротские дома, куда в основном попадали дети (почти всегда девочки), оставленные родителями у дорог, – такой вариант смягчения собственного чувства вины за детоубийство был крайне распространен в Китае. Парадоксальным образом именно эти сиротские дома вызывали бурю негодования у противников христиан в Китае: они утверждали, например, что миссионеры спасают китайских детей потому, что для темных христианских обрядов нужны человеческие глаза.


[Закрыть]. Детоубийство и браки по сговору вызывали у них бурю возмущения, но всю тяжесть своего праведного негодования они обрушили на бинтование ног. В 1874 г. в открытом порту Сямынь было сформировано первое общество борьбы с бинтованием ног (за ним последовало множество других). В 1895 г. влиятельное «Общество естественных ног», основанное в Шанхае, активно требовало вмешательства властей. Реформаторски настроенные активисты подхватили этот клич и убедили вдовствующую императрицу, которая, как маньчжурка по происхождению, не пострадала от бинтования и, вероятно, в любом случае не одобряла его, запретить этот обычай. Христианские школы, куда, в отличие от конфуцианских академий и местных курсов подготовки к экзаменам, принимали девочек с тех пор, как мисс Олдерсли открыла первую школу в Нинбо вскоре после Опиумной войны, сделали небинтованность ног обязательным условием для учениц. Но связь между большими ногами и иностранным образованием имела и оборотную сторону: в 1909 г. «лишь около тринадцати тысяч девочек во всем Китае были зачислены в школы [все принадлежавшие христианским миссиям] и еще несколько сотен за границей»[780]780
  . Cheng et al. The Search for Modern China. P. 239.


[Закрыть].

Несмотря на усилия миссионеров, общественных вольнодумцев наподобие тайпинов, и горстки реформаторов, успевших познакомиться с западной философской и социальной мыслью, радикальные перемены произошли только после войн и революций. Мобилизация масс смогла стать более обширной, когда в нее включили женщин; реализация потенциала страны означала расширение возможностей получения образования для всех независимо от пола; дисциплину, лишения и другие тяготы возрождения следовало делить поровну. Но нигде в мире такое количество людей не освободилось от унизительного положения и не преодолело настолько калечащие ограничения, как женщины Китая в XX веке.

Важное место во многих программах реформ, призванных уравнять возможности населения, занимал китайский язык в его устной и письменной форме. Это было дело крайней важности. Знакомство со сложным корпусом литературы, написанной изысканным архаичным письменным языком (вэньянь), отличало правящую элиту Китая от остальных слоев населения и давало ей исключительное право занимать государственные должности. Управление страной осуществлялось только на этом языке[781]781
  Поскольку к началу XX века говорить на древнекитайском языке было уже нельзя (озвученные древние тексты практически невозможно воспринять на слух), устная часть управления (и немалая сравнительно неформальная часть письменной речи) функционировала на упомянутом выше жаргоне чиновников гуань-хуа – несколько архаизированном, наполненном профессионализмами и очищенном от просторечий пекинском диалекте.


[Закрыть], на нем писали научные труды и литературные произведения. Экзаменационная система с ее «восьминогими» сочинениями предназначалась не столько для оценки интеллекта или способностей кандидата, сколько для оценки его знакомства с этой возвышенной культурой и его морального права присоединиться к ней. Согласно статистике, грамотность среди мужского населения в период поздней Цин достигала 30–45 % (среди женского населения лишь 2–10 %), но в основном это была грамотность другого рода. Неформальное основное образование опиралось на ограниченное количество письменных иероглифов, необходимых для передачи на письме разговорной речи[782]782
  Эти иероглифы не слишком хорошо передавали устную речь множества самых разных диалектов (и даже иных языков, например некоторых южнокитайских). Записываемый ими текст нередко был ближе к очень приблизительной передаче смысла, чем к настоящей записи языкового потока.


[Закрыть]. Оно не давало возможности понять классический язык, тем более древние тексты, в которых раскрывались богатые оттенки и тонкие нюансы этого языка. Популярные произведения давно писали на разговорном языке (среди них и знаменитый роман XVIII века «Сон в Красном тереме», или «Записки о камне»)[783]783
  К началу XX века байхуа, близкий к разговорному языку конца эпохи Мин, также был далек от повседневной речи, но это не мешало ему оставаться нормативным языком литературы и частично театра.


[Закрыть]. Но все, что касалось высокой культуры и государственного управления, то есть самой сути китайского самосознания, подавляющему большинству китайцев было недоступно.

Чтобы принести культуру в массы, тем более познакомить их с точными и гуманитарными науками, на которые, как выяснилось, опиралось превосходство иностранцев, требовалось вернуться к основам. В 1859 г. Юн Вин, учившийся в миссионерской школе и ставший первым китайцем, получившим американскую ученую степень (в Йельском университете), был приглашен в Нанкин. Обосновавшиеся там вожди тайпинов интересовались приобретением иностранного огнестрельного оружия. Однако разработанная Юн Вином программа реформ оказалась слишком претенциозной даже для них. Четыре года спустя Юн Вина вызвал к себе Цзэн Гофань, образованный генерал и губернатор провинции Хунань, чья собранная в провинции армия в это время теснила тайпинов. Горячий сторонник модернизации, Цзэн Гофань планировал открыть первый в Китае военно-производственный комплекс (в Шанхае) и хотел посоветоваться с Юн Вином относительно оборудования. Юн Вин, вместо того чтобы порекомендовать станки для «производства пушек, двигателей, сельскохозяйственных орудий, часов и т. д.», посоветовал купить станки для производства станков, способных изготавливать все нужные предметы. «Машинный цех, способный создавать… другие машинные цеха» – вот что было действительно необходимо. Его следовало оснастить «токарными станками всех размеров, строгальными станками и сверлами». «Я должен сказать, что распространение машинных цехов в нынешнем положении в Китае должно не просто преследовать конкретные цели, но носить общий и фундаментальный характер», – заявил он[784]784
  Ibid. P. 153.


[Закрыть]. Губернатор согласился. Юн отправился обратно в Америку, нашел нужные станки, и в 1868 г. Шанхайский военный завод выпускал уже не только артиллерию, но и корабли, и паровые котлы.

Для решения языковой проблемы требовался такой же «общий и фундаментальный» подход, хотя в этом случае решение нашлось ближе к дому. Оно заключалось в универсализации народного разговорного языка, точнее, письменной формы северного разговорного языка байхуа, который иностранцы называли мандаринским диалектом. Произношение в разных областях и среди разных сообществ (например, в Кантоне) по-прежнему различалось[785]785
  В диалектах, не входящих в группу гуань-хуа, заметно отличаются не только произношение, но и грамматика, поэтому внедрение пекинского диалекта в качестве общего языка для значительной части китайцев никак не решало проблему разговорного языка в письменной речи.


[Закрыть]. Более того, название языка менялось в соответствии с политическим климатом: националисты называли его гоюй, «государственный язык», коммунисты – путунхуа, «всеобщая речь». Сам язык подвергся обширной переработке с включением новых грамматических структур и множества заимствованных иностранных слов. Тем не менее он остался узнаваемо китайским и сохранил явную связь с языком, существовавшим три тысячи лет назад, что делает его старейшим из всех широко используемых языков мира. Агитация за принятие байхуа последовала за отменой экзаменационной системы в 1905 г. и была тесно связана с деятельностью второго поколения реформаторов, в том числе Ху Ши и Чэнь Дусю. Оба они путешествовали и учились за границей, прежде чем начали преподавать в Пекинском университете, и оба выступали за народную разговорную речь в рамках своей борьбы с конфуцианской системой ценностей, которую считали несопоставимой с современным государством. В 1920 г. Чэнь Дусю стал одним из основателей Коммунистической партии Китая, и именно под эгидой партии классический язык полностью вышел из употребления.

Письменность сталкивалась с теми же трудностями. Миссионеры и переводчики, такие как Томас Уэйд, главный посредник при обсуждении Тяньцзиньского договора 1858 г., а затем первый преподаватель китайского языка в Кембридже, изучал возможность перевода китайских иероглифов в принятую в большинстве западных языков латиницу. Это привело к появлению по-прежнему широко распространенной системы транслитерации Уэйда – Джайлса (Герберт Джайлс был преемником Уэйда в Кембридже). Во Вьетнаме, где китайские иероглифы в течение двух тысяч лет были единственным письменным языком[786]786
  С X–XIII веков во Вьетнаме использовался тьы-ном («южные знаки») – письменность, созданная на основе китайской иероглифики. Тысячи знаков были созданы вьетнамцами самостоятельно, пусть и на базе известных в Китае графических элементов.


[Закрыть], в 1906 г. в школах была введена эквивалентная система латинской транскрипции, а в 1920-х гг. она распространилась на всю страну. Благодаря поддержке французов и стремлению вьетнамцев обособить свою культуру от китайской, новая письменность куокнгы полностью вытеснила китайские иероглифы.

Но в Китае реформаторы подходили к таким фундаментальным изменениям с осторожностью. Подобные меры неизбежно обесценили бы все письменное наследие страны и, конечно, добавили бы работы цинскому бюро переводов, и без того уже обремененному необходимостью переводить все официальные документы с китайского на маньчжурский и монгольский язык[787]787
  В число государственных языков империи входили еще тибетский, тюркский (чагатайский) и ойратский (джунгарский), но на них переводили далеко не все документы.


[Закрыть]. Неожиданное, хотя и не идеальное решение, позволившее сделать письменную систему более доступной, принесли технологии. Когда мягкая кисть и чернильница – заветные атрибуты ученого – уступили место стальному перу и свинцовому карандашу, а затем шариковой ручке, пишущей машинке и клавиатуре, письменные иероглифы неизбежно упростились и стандартизовались, распавшись на отдельные компоненты. Письменность освободилась от возвышенных сложностей каллиграфии, лишенные украшений иероглифы широко распространились в качестве народного письма[788]788
  Упрощение знаков отделили китайский язык материкового Китая от языка Тайваня, Гонконга и диаспоры. Даже в упрощенном виде письменность, которая требует заучивания 2–3 тысяч знаков для возможности читать простейшие тексты, конечно, не может соперничать с алфавитом в области решения задач по ликвидации безграмотности.


[Закрыть]. Как и разговорный язык, они по-прежнему сохраняют узнаваемые очертания, вполне сопоставимые с древними надписями на гадательных костях и черепаховых панцирях эпохи Шан.

Одновременно пережили революцию печатное и издательское дело. Хотя наборный шрифт был известен в Китае уже несколько сотен лет, его мало использовали и в целом предпочитали ксилографию. В 1859 г. американский миссионер ирландского происхождения Уильям Гэмбл, стремившийся забросать население Китая христианскими листовками, начал использовать метод электротипии для изготовления металлических литер. «Благодаря изобретению Гэмбла типография американской пресвитерианской миссии смогла обеспечить полным набором китайского шрифта издателей в других областях Китая (в том числе ведущую шанхайскую газету “Шэньбао”) и во всем мире»[789]789
  . Wilkinson. Chinese History: A Manual. P. 452.


[Закрыть]. Шрифты Гэмбла оставались в употреблении более ста лет, «до появления компьютерных шрифтов в 1970-х гг.». Шанхай стал центром полиграфической промышленности, а также многих других отраслей производства. «Шэньбао», основанная англичанином Эрнестом Мэйджором в 1872 г., приобрела репутацию главной китайской газеты и первопроходца в области фотолитографии, а затем ротационной печати. Среди многочисленных других публикаций и периодических изданий, выходивших под эгидой «Шэньбао», был первый журнал на разговорном языке. Он выходил только в 1876 г. Опередив свое время, он стал предвестником нескольких сотен подобных изданий, появившихся в 1920-х гг..

Первый период модернизации, к которому относятся все эти имевшие долгосрочные последствия перемены, – примерно с 1860 г., когда англо-французские войска взяли штурмом Летний дворец, и до 1880-х гг., когда еще одна череда катастрофических поражений спровоцировала более радикальные изменения – обычно ассоциируется с широко распространенным в то время «движением самоусиления» (цзыцян). Этот термин впервые появился в серии эссе, написанных обеспокоенным ученым Фэн Гуйфэнем в 1860 г. Они подчеркивали необходимость учиться у иностранцев, осваивать их языки и науки, брать с них пример в использовании ресурсов и рабочей силы своего народа. Однако целью этих действий было возрождение империи и возвышение власти Цин, а не ее свержение. Как и в Японии, где в это время происходила похожая трансформация, инициатива исходила изнутри, а не со стороны, и сверху, а не от необразованных народных масс[790]790
  Главным рефреном идеологов «самоусиления» была аксиоматическая уверенность в превосходстве китайской культуры и цивилизации над «заморскими варварами». Они лишь признавали, что в ряде прикладных наук иностранцы достигли некоторых успехов, которым следовало выучиться. В Японии стремление к модернизации и вестернизации, будучи столь же вынужденным, как и в Китае, было гораздо более искренним на уровне широких масс населения, которые в основном не слишком жалели о том, что им приходится расставаться со многими реликтами прошлого. В Китае же реформы, даже нередко довольно деятельные, не вызывали энтузиазма не только у народа, но и у проводившего их правительства.


[Закрыть].

Заметную роль в политике самоусиления сыграла группа провинциальных генерал-губернаторов, сумевших самостоятельно собрать и обеспечить собственные войска, не полагаясь на отставшие от жизни маньчжурские «знамена» или помещичье ополчение, и успешно подавивших ряд восстаний в середине века. Классический пример – Цзэн Гофань, генерал-губернатор провинции Хунань, который воевал с тайпинами. Выдающийся конфуцианский ученый, Цзэн Гофань соглашался с необходимостью использовать иностранные технологии (он основал Шанхайский военный завод) и иностранный опыт (он поддерживал существование «всегда побеждающей армии»), но вместе с тем не отказывался от традиционных взглядов. Например, генерал считал, что положение в стране смогут изменить только чиновники самых высоких моральных принципов. Эти взгляды разделял Цзо Цзунтан, генерал-губернатор провинции Шэньси и Ганьсу, непреклонно подавлявший мусульманские восстания на своих территориях и в Синьцзяне. Прежде чем отправиться на северо-запад, Цзо Цзунтан создал в Фучжоу военный завод и верфь. И там тоже, как и в шанхайском комплексе Цзэн Гофаня, на его основе позднее возникли военно-морская база и офицерская академия.

Ли Хунчжан, представительный протеже Цзэн Гофаня, был моложе и отличался большим прагматизмом. На посту губернатора провинции Аньхой он помог подавить восстание тайпинов, затем уничтожил группы мятежников няньцзюней. Затем его перевели в Тяньцзинь в качестве генерал-губернатора Пекинского столичного округа, где он получил также должность уполномоченного по торговле во всех портах округа и занимал ключевые позиции до своей смерти в 1901 г. В рамках совместной инициативы под девизом «власти наблюдают, торговцы управляют» Ли Хунчжан открыл судоходную компанию, которая взяла на себя прибрежные перевозки зерна с Янцзы на север, затем угольную шахту, чтобы обеспечить свои корабли грузом на обратном пути, затем железную дорогу, чтобы доставлять уголь на корабли, затем телеграфную линию, чтобы передавать заказы на шахту. Телеграф и железная дорога были одними из первых в Китае. В Тяньцзине Ли Хунчжан построил еще один военный завод и верфь, в Шанхае – хлопчатобумажную фабрику. Во всех этих начинаниях активно участвовали иностранные специалисты и офшорный капитал. В 1870-х гг. Ли Хунчжан отвечал за программу, в рамках которой более ста студентов отправились в Соединенные Штаты для дальнейшего обучения. Программа прервалась, когда правительство США отказало студентам в доступе к академиям в Аннаполисе и Вест-Пойнте; вместо этого студенты были отправлены в Европу, а затем в Японию.

Сторонник политики самоусиления, Ли Хунчжан был не против усилить и собственные позиции. Но его личное благосостояние было связано не столько с бизнесом, сколько с международной дипломатией. Он пользовался в этой сфере непревзойденным влиянием благодаря взаимопониманию с вдовствующей императрицей Цыси, уважению со стороны иностранного сообщества, а также стратегическому и коммерческому значению его силовой базы в Тяньцзине. Даже князь Гун, племянник Цыси, номинальный глава внешнеполитического ведомства, не стремился оттеснить Ли Хунчжана. Что касается Цзунли ямэня, недавно созданного агентства иностранных дел, то, по словам иностранцев, это была просто захудалая канцелярия, полная бестолковых клерков. В череде разрушительных кризисов, полностью разоблачивших международную слабость Китая, самым ценным помощником Ли Хунчжана стал почтенный ирландец Роберт Харт, служивший главным инспектором морской таможни с резиденцией в Пекине.

Сбор морских пошлин в Китае впервые перешел в надежные руки британских чиновников, когда в 1854 г. таможенным доходам двора угрожала оккупация Шанхая антиманьчжурской «Триадой». На самом деле «Триада» вела себя довольно разумно, однако таможенные сборы снова передали британцам позднее, когда городу угрожали тайпины. Иностранное регулирование и надзор были весьма выгодными. Они гарантировали существенное повышение сборов, и поскольку этот устойчивый доход переправлялся непосредственно в имперское казначейство, двор мог получить кредиты для строительства новых верфей и военных академий. Поэтому систему сохранили и распространили на другие договорные порты, а штаб-квартиру ведомства перенесли в Пекин. То, что выглядело как обширное нарушение суверенитета Китая, стало дружеским и выгодным сотрудничеством – прекрасным примером воплощения на практике девиза политики самоусиления («власти наблюдают, торговцы управляют»). Харт, изучавший китайскую философию и представлявший собой подлинный образец умеренности и осмотрительности, был идеальным сотрудником Цин. Он приобрел репутацию чиновника исключительной честности; при нем таможенные поступления составляли до 20 % общего дохода империи, но более 50 % ее использованного дохода, «и могли считаться основой финансового обеспечения цинского правительства»[791]791
  . Ting-Yee Kuo. Self-strengthening: the pursuit of Western technology // CHC. Vol. 10, pt I. P. 515.


[Закрыть].

Международные кризисы, ставшие нелегким испытанием для самоусиливающегося Ли Хунчжана (при содействии осмотрительного Харта, приветливого князя Гуна и бестолкового Цзунли ямэня), начались с малого. В 1871 г. царская Россия неожиданно оккупировала Илийский район к западу от Урумчи в северном Синьцзяне. Предполагалось, что это временная мера для защиты российских торговцев, направлявшихся через этот район. В этом смысле ее можно сравнить с британским захватом Гонконга в 1841 г. (иностранное посягательство одних держав на бесконечные сухопутные границы Китая вообще нередко имело подозрительное сходство с посягательством других держав на его побережье)[792]792
  Главной причиной оккупации Илийского края было восстание в Синьцзяне, которое, казалось, навсегда поставило крест на власти Цин в регионе. Формулировка «оккупации до того времени, когда цинские власти восстановят свою власть в Синьцзяне» тогда казалась почти гарантированным (и более-менее прилично выглядевшим) вариантом присоединения бесхозной территории на веки вечные.


[Закрыть]. В действительности оккупация, конечно, представляла собой русский ответ на британское проникновение в южную часть Синьцзяна. Там Якуб-бек, авантюрист и исламский фанатик, пользовавшийся поддержкой Коканда, в 1865 г. захватил Кашгар, Яркенд и другие города-оазисы. После этого к нему прибыли с предложением дружбы несколько британских экспедиций из разных концов Индии. Англичане увидели в Якуб-беке потенциального Тамерлана, способного воссоединить мусульманские ханства Центральной Азии и помешать предполагаемому продвижению России в Индию. Цзо Цзунтан поставил крест на этих утопических мечтах. Подавив мусульманские восстания в Шэньси и Ганьсу, он вернул Синьцзян в состав империи Цин в 1876–1878 гг. Однако русские остались в Илийском районе. Хотя их торговля больше не подвергалась угрозе, они требовали в обмен на вывод войск возмещения и концессий. Цзунли ямэнь в ответ отправил в Санкт-Петербург плохо информированного маньчжура Ча Хоа. Он уступил российским требованиям и подписал Ливадийский договор 1879 г. Договор вызвал в Пекине огромное бешенство и был немедленно расторгнут в одностороннем порядке. Ли Хунчжану пришлось спасать то, что еще можно было спасти, с помощью второго договора, заключенного в Санкт-Петербурге в 1881 г. Благодаря советам Харта и поддержке Британии он добился возвращения большей части Илийского района, сокращения выплат и отзыва многих концессий. После этого Синьцзян получил статус официальной провинции империи, открытой для ханьских переселенцев.

Ни одна сторона не стремилась развязывать войну так далеко от дома, однако воинственно настроенные чиновники Цин утешали себя тем, что «благодаря своей силе и решительности заставили русского царя уступить и согласиться на множество требований»[793]793
  . Rossabi. China and Inner Asia. P. 189.


[Закрыть]. Это было опасное заблуждение – в действительности русских заставило отступить международное неодобрение и собственные внутренние затруднения[794]794
  С одной стороны, Российская империя недавно завершила очередную Русско-турецкую войну (1878 г.), с другой – нарастала угроза цареубийства народовольцами: в конце 1879–1881 гг. произошло четыре покушения на императора Александра II, последнее из которых 1 (13) марта 1881 г. достигло цели. Договор с Китаем был подписан 12 (24) февраля 1881 г. – Прим. ред.


[Закрыть]. Между тем на противоположной стороне империи настойчивая Япония проявляла сильный интерес к Корее и захватила архипелаг Рюкю – протянувшуюся между Японией и Тайванем цепь островов (включая Окинаву).

И корейцы, и жители островов Рюкю традиционно отправляли в Пекин посольства с данью. Однако статус даннических отношений был не вполне ясен с точки зрения современного международного права, которое, в свою очередь, представляло собой консенсус, в одностороннем порядке разработанный западными державами и лишь недавно раскрытый перед цинским двором благодаря переводу на китайский язык «Элементов международного права» Генри Уитона. Перевод выполнил американский миссионер У. А. П. Мартин – не без предрассудков и не без затруднений, поскольку он требовал разработки новых сочетаний китайских иероглифов, способных передать хотя бы приблизительный смысл основных понятий, таких как «права человека» и «юрисдикция». Ли Хунчжан и его коллеги тем не менее приняли работу Мартина, сразу заметив обнадеживающие несоответствия между предписаниями Уитона и практическими действиями западных держав. Князь Гун отказался писать предисловие к этому произведению – язык был слишком неизящным, а Китай имел в таких вопросах свои традиции – однако он увидел в международном праве некоторую надежду для правительства, стремившегося пересмотреть односторонние договоры и разоблачить экстерриториальный произвол.

С особенным подозрением к работе преподобного Мартина отнеслись французы. Их дипломатический поверенный призвал своего американского коллегу в Шанхае «придушить его – он принесет нам множество бед»[795]795
  . W. A. P. Martin. Cycle of Cathay. P. 234, цит. по: Liu. The Clash of Empires. P. 122.


[Закрыть]. Но беды, которых ожидали французы, были связаны не столько с Китаем, сколько с Вьетнамом. Из Сайгона, захваченного в 1859 г., Франция, грубо пренебрегая предписаниями Уитона, совершила серию набегов на север Вьетнама. Они не всегда были успешными. Ожесточенное сопротивление оказывали не только вьетнамцы, но и огромная разношерстная толпа других противников: банды «красных повязок», китайские повстанческие армии из Гуанси и Юньнани, искавшие убежища во вьетнамских холмах, и немалые контингенты цинских войск, отправленных на юг, чтобы помочь вьетнамцам их подавить.