Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА 12

ГЛАВА 12

РУТ

Я просыпаюсь на следующее утро, запутавшись в простынях, насквозь пропахших им.

Тепло прошлой ночи еще не рассеялось, и я инстинктивно поворачиваюсь, чтобы найти его, – но его нет. Место рядом со мной холодное. Пустое.

И на секунду меня охватывает страх: я зашла слишком далеко. Я ему не нужна. Я была лишь временной заменой – кем-то, кто ненадолго прогнал его одиночество, а я…

И тут я слышу шум воды в ванной. Он в душе.

О боже.

Молодец, Рут. Опять сразу придумала худший вариант.

Я резко сажусь, едва слышу тихий топот маленьких ножек в коридоре, а затем – как открывается дверь комнаты Луки. Сердце подскакивает к горлу.

О боже. Он уже достаточно взрослый, чтобы понять, что это значит, если я выйду вот так из спальни Вадьки?

Я вскакиваю, натягиваю толстовку – волосы растрепаны, сердце колотится – и вылетаю из комнаты как раз вовремя, нырнув в гостевую за секунду до того, как Лука показывается из-за угла.

Я как ни в чем не бывало распахиваю дверь, потягиваясь, будто все это время была там, поднимаю руки над головой и делаю вид, что только что не устроила поспешный побег из постели его отца.

– Доброе утро, – бодро говорю я, заставляя себя спокойно улыбнуться.

Он выглядит очаровательно: щеки розовые, а волосы торчат непослушной копной спутанных после сна кудряшек.

– Доброе утро. – Он расплывается в улыбке, сияя всеми зубами, сама невинность. – Я голоден.

– Конечно, голоден. Давай найдем тебе что-нибудь поесть, дружок.

Я бросаю взгляд в сторону спальни Вадьки, но он все еще в ванной. Внутри вспыхивает неуверенность. Мы будем говорить о том, что случилось прошлой ночью? А я вообще этого хочу?

Теперь я знаю распорядок Луки – я здесь уже достаточно давно. Усаживаю его за кухонный стол и ставлю перед ним тост, нарезанный кружочками банан и чашку молока. Его ноги радостно болтаются под стулом, а на маленьком личике застыло тихое довольство.

– Ты можешь сегодня остаться? – спрашивает он почти робко. – Я не хочу разговаривать с той злой тетей.

Я понимаю, кого он имеет в виду. Его няню. И чувство вины бьет меня куда сильнее, чем из-за всего, что мы с Вадькой делали прошлой ночью.

– Да, милый, я могу остаться. Не знаю, что там запланировал папа, но…

– Но она скоро придет, – говорит он.

– Она злая. Она говорит про папу плохое.

Я выпрямляюсь и прищуриваюсь, глядя на него.

– В смысле – говорит про папу плохое?

– Кто говорит? – доносится из коридора голос Вадьки.

А когда он входит в кухню – господи помилуй, – мои яичники взрываются.

Он только что из душа: темные волосы еще влажные и зачесаны назад. Кожа раскраснелась от горячей воды, и выглядит он так, будто только что шагнул из какого-то томного, запретного сна. На нем темно-серая рубашка, расстегнутая у ворота, – никакого галстука, одна лишь уверенность. Классические брюки на тон темнее, идеально скроенные и облегающие каждый мускул, словно их шили прямо по его телу. Он убийственно хорош. А рядом с сыном, с этим напряженным взглядом, прикованным ко мне, кажется еще опаснее, еще притягательнее.

Я не могу дышать. Не могу думать. Я могу только чувствовать.

Он подходит ко мне, упирается ладонями по обе стороны от моего стула и целует меня в щеку – медленно, намеренно, нежно. Это не просто проявление чувств. Это послание. Заявление. Он ни черта не жалеет о том, что мы делали прошлой ночью.

Я улыбаюсь, встречаясь с ним взглядом.

И я тоже.

И впервые за долгое время чувствую себя свободной.

Даже несмотря на то, что волосы у меня растрепаны, одежда измята, а бедра все еще липкие после прошлой ночи. Все это кажется восхитительно грязным – неправильным настолько, что у меня перехватывает дыхание. То, как между нами распределена власть, это неравенство заставляют меня замереть. Заставляют задуматься, что будет дальше.

– Умница, Лука, – говорит Вадька, взъерошивая волосы сына. – Твоя мама гордилась бы тобой за то, что ты выпил молоко.

Грудь сжимается. Я вспоминаю, как Луке было два или три года и как Мария всякий раз сияла, когда он допивал чашку. Эта боль никуда не исчезает. Но в такие моменты становится мягче.

К дому подъезжает машина. Вадька смотрит в окно, а затем снова на меня.

– Это няня, – говорю я.

– А. Точно, – говорит он чуть тяжелее, чем следовало бы. Он что, забыл?

– Поедешь в офис? – спрашиваю я.

– Нет. – Его челюсть напрягается. – Не поеду. Рафаил хотел отправить меня в Лондон – там случилось что-то срочное, – но я не оставлю вас с Лукой. Не тогда, когда ирландцы все еще где-то рядом. Я не верю, что они не появятся снова.

Я киваю.

– Логично.

И тут до меня доходит, как я выгляжу: волосы растрепаны после сна, одежда вчерашняя, а к коже все еще липнет грех прошлой ночи. В таком виде нельзя встречаться с няней. Особенно если она из тех осуждающих дам старой закалки.

– Я выгляжу ужасно, – бормочу я.

В его глазах вспыхивает огонек, и он целует меня в лоб.

– Ты прекрасна.

Я плыву к комнате, словно не касаясь пола. Я все еще скорблю, все еще раздавлена чувством вины – но какая-то часть меня наконец чувствует, что ее видят. Что ее желают. Мне нужно с кем-нибудь поговорить. С кем-то старше. С кем-то, кто не сломается под тяжестью всего этого.

Я наскоро привожу себя в порядок и переодеваюсь.

А потом слышу голос няни. Резкий. Холодный. Она отчитывает Луку, и я глубоко вдыхаю.

Долго это не продлится.

Я захожу на кухню как раз в тот момент, когда она рявкает: – Поставь тарелку в раковину.

Она с ног до головы одета в черное, руки скрещены на груди, будто она судья, готовый вынести приговор.

– Нечего с ним нянчиться, – чопорно заявляет она. – Я сорок пять лет учила детей его возраста. Чем раньше они приучатся к самостоятельности, тем раньше перестанут от вас зависеть.

За ее спиной Вадька мне подмигивает.

– Да. Думаю, вы правы. Именно это и означает самостоятельность.

Она невозмутимо продолжает: – Я понимаю, что молодые матери в наши дни любят носиться со своими детьми как с младенцами. И знаю, что вашей жены больше нет, но она не сделала сыну никакого одолжения, постоянно убирая за ним. – Она закатывает глаза. – Не удивлюсь, если она до сих пор подтирала ему зад.

На челюсти Вадьки дергается мышца. Мои кулаки сжимаются.

– Моя сестра была прекрасной матерью, – отрезаю я ледяным голосом.

Женщина резко разворачивается и без малейшей попытки скрыть это осматривает меня с головы до ног. Оценивает: растрепанные волосы, мятую одежду, то, как сильно я не вписываюсь в безупречную картинку, которую и она, и Вадька выставляют напоказ.

Я сладко улыбаюсь.

– Я Рут.

Протягиваю руку. Она ее не принимает.

– Слышала о вас, – бормочет она.

Мои брови взлетают.

– Вот как? Лука вам обо мне рассказал?

Она качает головой.

– Нет.

Очаровательно.

– Сегодня мне нужно кое-что сделать по дому, – непринужденно говорю я, – но я буду то уходить, то возвращаться, съезжу по делам. Дайте знать, если вам что-нибудь понадобится.

Я подхожу к холодильнику и начинаю оценивать наши запасы. Продукты, домашние дела, все как обычно. Но под всем этим уже тлеет искра. Медленно разгорается пламя, и я знаю: это только начало.

Я не хочу оставлять здесь племянника. Только не с этой няней-мегерой, которую, судя по всему, сама же и наняла.

– Сегодня работаешь? – спрашивает Вадька тихим, приглушенным голосом – таким тоном он говорит, только когда что-то гложет его изнутри. Губы сжаты в ровную, непроницаемую линию, между бровями залегла складка. Он глубоко задумался – наверняка уже перебирает в голове все способы, которыми все может пойти наперекосяк.

Я слишком хорошо знаю этот взгляд, даже продолжая составлять обычный список покупок. Записываю только самое необходимое – продукты, из которых можно что-нибудь приготовить на плите или гриле.

Что-нибудь, что поможет снова почувствовать себя нормально.

– Да, – отвечаю я, не поднимая глаз. – Мне нужно работать, Вадька. У меня почти не осталось оплачиваемых больничных.

Его челюсть напрягается, словно он хочет возразить, но мы оба смотрим на няню. Она наблюдает за нами с тем холодным, безжизненным выражением, которое я ненавижу. Так смотрят на проблему, которую им платят, чтобы терпеть.

Нижняя губа Луки выпячивается.

О нет.

– Не уходи, папа, – умоляет Лука, крепко обхватывая крошечными ручками ноги Вадьки, будто может физически удержать его на месте.

Сердце ноет. Я ненавидела такие моменты еще при жизни Марии: как Лука рыдал и умолял ее не уходить, как потом она сама плакала, закрыв за собой дверь. Ничего не изменилось. Это по-прежнему разрывает на части, и я понимаю, что это просто часть жизни с маленьким ребенком.

Но никто не говорил, что мне обязано это нравиться.

Я замечаю тень, скользнувшую по лицу Вадьки, и то, как он прижимает к себе маленького сына, словно никогда не хочет его отпускать. Наверное, теперь каждое расставание несет в себе совсем другую тяжесть.

– Я скоро вернусь, дружок.

Вадька опускается на колени и целует Луку в лоб, но его голос дрожит. Он тоже не хочет уходить.

Наконец нам удается отцепить Луку, и, конечно же, Вадька совершает привычный обход: связывается с охраной, просматривает записи с камер и оценивает все подходы, словно генерал, готовящийся к осаде. Наконец он тяжело и протяжно выдыхает, качая головой.

У нас обоих есть работа. Мы не можем просто сидеть здесь, изображая мишени.

И я не могу взять Луку с собой. Не в бар. Ребенку там не место. А сегодня худший день недели – единственный, когда мы открываемся раньше ради спецпредложений: дешевой выпивки и сомнительных личностей. Уж лучше в любой день полупустой бар с одними завсегдатаями.

Черт.

– Все будет хорошо, – тихо говорит Вадька, кладя ладонь мне на поясницу.

Его прикосновение одновременно заземляет и бьет током. Его руке словно самое место там, хотя кожу покалывает, будто я вся в огне. Воспоминание о прошлой ночи полыхает на краю сознания и отказывается меня отпускать. Я переживаю ее снова, снова и снова, желая остановить этот миг, удержать каждую частицу воспоминания.

Так долго я брела сквозь темноту. Одна. Будущее казалось туманным и пугающим, но теперь… теперь я словно действительно могу заглянуть в будущее, в котором меня ждет надежда.

Может быть… может быть… вместе с мужчиной, который мне по-настоящему дорог.

И я не знаю, что по этому поводу чувствовать.

Поправка – знаю. Я точно знаю, что чувствую, и меня, мать его, насквозь разъедает вина.

Будто я в аду.

Вина липнет ко мне, словно вторая кожа. Я чувствую себя недостаточно хорошей. Запятнанной.

Но, если быть честной… я не считала себя достойной любви даже тогда, когда Мария была жива.

До моего дома мы едем молча. Когда добираемся до моей машины, Вадька, как всегда, открывает передо мной дверь. Я сажусь, а он машинально наклоняется и пристегивает меня. Проверяет ремень, тянет за него, словно хочет убедиться, что тот надежно закреплен, а затем выпрямляется и удовлетворенно кивает.

Он всегда был таким – заботливым. Не жестким, как Рафаил, не холодным, как Семен, и не слегка неуравновешенным, как Матвей. Нет. Вадька – защитник.

И, возможно… только возможно, мне стоит позволить кому-нибудь заботиться обо мне.

В груди распускается что-то теплое и незнакомое.

– Все-таки поедешь в офис? – спрашиваю я неожиданно хриплым голосом.

Он кивает, отводя взгляд.

– Да. Чуть позже. Нужно кое с чем разобраться. Поговорить с Рафаилом. Матвей перехватил сообщение. Нам нужно его изучить.

Я киваю и пожимаю плечами.

– Понятно.

Я глубоко засовываю руки в карманы пальто – один из тех бессмысленных жестов, за которыми пытаешься спрятать слишком многое, даже от самой себя.

– Осторожнее за рулем, – снова тихо говорит он. – Приедешь сегодня вечером?

Он тут же осекается.

– Нет, погоди. Ты же работаешь.

В его глазах мелькает что-то похожее на разочарование. Или надежду? Не могу понять.

– Может быть, после работы, – отвечаю я, но это звучит скорее как вопрос.

Он наклоняется ближе, опираясь рукой о дверцу машины, и его теплые карие глаза пристально всматриваются в мои.

– Со мной тебе будет безопаснее.

Правда? Физически – да. А вот эмоционально я не уверена.

– Я подумаю, – бормочу я.

– Рут, если ты…

– Вадька, – мягко перебиваю его я. – Пожалуйста. Я знаю, что ты хочешь меня защитить. Но это… все это в новинку для меня. Я ни разу в жизни не ехала домой к мужчине. Не вот так.

Особенно к мужчине, который был женат на моей сестре. Господи.

– Дело не в этом, – говорит он, медленно качая головой. – Боже, я вовсе не это имел в виду.

Я отворачиваюсь, застигнутая врасплох острым уколом отвержения.

– Рут, – произносит он уже мягче. – Послушай. Чем ближе мы друг к другу, тем проще мне тебя защищать.

– В баре есть охранники, да? – спрашиваю я.

Он шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы.

– Да.

– У меня включена передача геопозиции. Ты можешь отслеживать, где я.

– Я знаю, Рут, но…

– Я не из Копыловых, Вадька, – мягко напоминаю я.

Я не жена одного из них, не принцесса братвы и даже не их сотрудница.

– Я прекрасно это знаю, Рут Мари.

Сердце совершает маленький кульбит, хотя я и прищуриваюсь.

– О, уже второе имя пошло в ход? Решил строить из себя старшего брата?

Мы оба знаем, что ничего братского между нами нет.

– Какая же ты, блядь, упрямая, – рычит он.

Я широко улыбаюсь.

– И тебе это нравится.

– Послушай. – Он тяжело выдыхает. – Можешь спать в гостевой. Или я буду там спать. Как захочешь. Дело не в сексе, Рут.

Он действительно произнес это вслух? Да. Прямо здесь, у всех на виду, где его мог услышать кто угодно.

Где могла услышать я.

Щеки вспыхивают. Достаточно одного этого предложения, чтобы тело выдало меня с головой.

Я вспоминаю, каково это – лежать в его постели. И хочу снова. Сейчас, потом, всегда.

– Жаль, – бормочу я прежде, чем успеваю остановиться. – Чертовски жаль.

Он не отвечает. Просто смотрит на меня так, словно хочет сказать все и ничего одновременно.

– Ладно, – произношу я, и голос слегка ломается.

Почему между нами вдруг столько напряжения и эмоций? Какого черта?

– Мне пора. Пожалуйста, Вадька. Дай мне уехать.

Он выдыхает так, словно слишком долго задерживал дыхание. Но все-таки отпускает меня. Наконец. Неохотно.

И мне это нравится.

Он не хочет, чтобы я уезжала.

Какое-то время я еду бесцельно, пока руль не перехватывает инстинкт. Он приводит меня к старой церкви, но мне и не туда.

Я сворачиваю с дороги и еду по гравийной тропе к старому кладбищу, прижавшемуся к опушке леса. Оно древнее, потрепанное временем. Знакомое.

Сердце ноет.

Здесь похоронены частицы прошлого. Родители Копыловых. Родители моей матери. Слишком рано умерший школьный друг. Моя любимая учительница. Старушка, которая сидела возле пекарни и кормила птиц хлебными крошками.

Мария.

Но пока я мысленно перечисляю всех остальных, о ней не думаю.

Небо отяжелело от темных туч. Я не раз оглядываюсь через плечо, уверенная, что кто-то за мной следит. Я ведь не настолько важная персона, чтобы за мной по пятам шел охранник, правда? То есть на работе они будут, но…

Вадька наверняка нашел бы что на это сказать, и я не уверена, какие чувства это у меня вызывает.

Я глушу двигатель и смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида. Волосы растрепаны, под глазами залегли темные круги, а брови давно пора привести в порядок. Но каким-то образом я выгляжу… сияющей. Раскрасневшейся. Словно женщина, которая влюблена.

Я запрокидываю голову на спинку сиденья, захлестнутая эмоциями.

Так и есть.

Я влюблена, хочу я этого или нет.

Может быть, я всегда его любила. Кажется, так и есть. Просто раньше было легче, когда любовь оставалась тихой – приглушенной, безопасной. Платонической.

Но теперь она изменилась.

У нее выросли клыки.

И я не знаю, как во всем этом разобраться.

Я бы отдала все, чтобы поговорить с Марией. Но даже если бы Вадька был другим мужчиной, а Мария прямо сейчас стояла передо мной, не знаю, смогла бы я признаться ей в этом.

Но он не другой мужчина.

А ее здесь нет.

Я влюблена в твоего мужа.

– Ох, Мария, – шепчу я, глядя в небо.

Вздохнув, открываю дверь и выхожу навстречу ветру.

Я иду по истертой тропинке к ее могиле. Знаю, что ее здесь нет. Не по-настоящему. Только тело и кости, разлагающаяся оболочка, в которой когда-то теплилась жизнь. Но, может быть… может быть, осталось что-то еще. Присутствие. Дух. Едва слышный отголосок той, кем она была.

Я не религиозна. Не могу заставить себя поверить в рай. Но мысль о том, что яркие, живые люди превращаются в ничто… в пищу для червей… кажется неправильной.

Должно быть что-то еще.

Может быть, она переродилась. Может быть, стала частью земли. Может быть, наконец обрела покой.

Господи, надеюсь, она обрела покой.

Я иду среди потрескавшихся, покосившихся и забытых могил. Здесь стоят деревянные кресты и черные железные ограды, к каменным надгробиям прикреплены православные иконы. Четки, свечи в стеклянных подсвечниках, кириллические имена, высеченные на крошащемся мраморе.

Русские кладбища отличаются от остальных – они больше похожи на святилища, чем на места скорби. На надгробиях вырезаны портреты, семейные склепы увенчаны куполами, а оставленные кем-то свечи все еще мерцают на холоде. Это уединенные места горя, памяти и благоговения.

Я вздыхаю и сжимаю пальцами переносицу. Это ничуть не помогает сдержать подступающие слезы. Грудь болит. Сердце колотится, отбивая ритм боли, а голова словно переполнена до отказа.

Могила Марии находится на небольшом холме и окружена белыми лилиями – ее любимыми цветами. Несмотря на нависшие над головой тучи, трава здесь ярко-зеленая. Рядом голубыми островками цветут незабудки.

Я не была здесь две недели, и чувство вины разрывает меня изнутри. Неужели так все и происходит? Недели незаметно перетекают в месяцы, а потом – в годы?

Но сюда тяжело приходить.

Всегда тяжело.

Здесь я плачу. А я больше не хочу плакать. Но мне нужно поговорить с сестрой.

Я ускоряю шаг, помня, что времени мало и мне нужно ехать на работу. Только завернув за угол, я замечаю их – блестящие, до боли знакомые хромированные колеса.

Я замираю. Сердце переворачивается в груди, пока сознание пытается осмыслить увиденное.

О боже. Нет. Нет, этого не может быть.

Не я одна приехала навестить ее могилу.

Его тоже привело сюда чувство вины?

Я думала, что справлюсь. Думала, что едва-едва, но удерживаю себя в руках. Однако увидеть его здесь?

Господи, нет.

Он стоит на коленях перед ее надгробием, и кожаная куртка облегает широкие плечи, словно вторая кожа. Голова опущена, руки безжизненно лежат на коленях, и, клянусь, выглядит он так, будто несет на плечах тяжесть всего мира.

Он скучает по ней. Конечно, скучает.

Пусть я и не религиозна, древние слова – и станут двое одной плотью – почему-то кажутся правдой.

Вадьке нужно поговорить с ней так же, как и мне.

– Прости меня, – шепчет он, и эти слова остро и мучительно рассекают воздух.

Он сидит ко мне спиной, не подозревая о моем присутствии. Я чувствую себя подглядывающей, но поворачивать назад уже слишком поздно.

– Прости, – снова шепчет он. – Я не должен… Знаю, что не должен… Раньше я никогда даже не смотрел на нее так. Но я скучаю по тебе. Господи, как же я по тебе скучаю. А она тебя любила.

Его голос ломается – нет, раскалывается, словно переломленная кость.

– Ей так сильно тебя не хватает. А я… я люблю ее. Прости.

Он качает головой, и по дрожи его плеч я вижу, насколько он отчаялся.

– Мне так, блядь, жаль. Но это… это правильный выбор. В нем есть смысл. Она любит Луку, Мария. Никто не любит его так, как я. Кроме Рут. И ты знаешь, что со мной она будет в большей безопасности, чем с кем-либо еще на земле. Ты это знаешь.

Я не должна этого слышать. Знаю, что не должна. Я последний человек, которому следует сейчас здесь находиться. Самый последний.

Вина и без того разъедает меня, словно кислота, но я не могу пошевелиться.

И не стану.

Он обнажает душу перед мертвой женой, а мне остается лишь слушать, застыв на месте, пока сердце раскалывается в груди.

Если я сейчас тихо уйду, он вообще заметит? Знает ли он, что я здесь?

Господи, как же я это ненавижу. Чувствую себя шпионкой, будто вторглась во что-то священное, глубоко личное.

Но я не хотела.

Я не знала.

Я просто пришла повидаться с ней.

Я пытаюсь осторожно и бесшумно отступить. Но стоит мне повернуться, чтобы уйти, как носок ботинка цепляется за проклятый древесный корень. Я спотыкаюсь и с вскриком тяжело падаю на оба колена. Пытаясь смягчить падение, с силой ударяюсь ладонями о землю, и грязь впивается в кожу. Влажная почва холодно прижимается к ладоням.

Несколько мгновений я слышу только собственное резкое дыхание и сдавленный стон.

– Черт.

– Рут?

Его испуганный голос рассекает воздух слишком близко.

– Прости, – бормочу я, пытаясь подняться.

Прости за что? Да за все, мать его. За то, что я здесь. За то, что упала. За невыносимую тяжесть всего происходящего.

Я чувствую его раньше, чем вижу, – знакомое притяжение в груди, похожее на далекий рокот грома перед бурей. Воздух меняется. Становится тяжелее. Наполняется электричеством.

Стоит мне попытаться перенести вес, как ногу пронзает яркая, беспощадная боль. Я подавляю крик.

Блядь.

– Черт! Что случилось, Рут?

Шаги, шелест ткани – и вот он уже рядом, опускается передо мной на колени, словно ему всегда суждено было оказаться именно здесь: возле меня, среди воспоминаний, призраков и боли.

Я не хочу поднимать глаза. Не хочу сейчас видеть его лицо. Только не когда я такая – слабая. Застигнутая на месте преступления, будто вторглась куда-то без разрешения, хотя всего лишь пришла на могилу собственной сестры.

Но стоит мне наступить на лодыжку, как ее насквозь пронзает острая, словно лезвие, боль. Я теряю равновесие и снова начинаю падать, но его крепкая рука ловит меня за локоть.

– Я споткнулась. Об этот дурацкий корень, – шепчу я, испытывая стыд и боль, а слова беспорядочно срываются с губ. – Я не знала, что ты будешь здесь.

– Ты следила за мной?

Хотя в его голосе слышится лишь любопытство, а не обвинение, мне сразу хочется оправдаться.

– Нет!

Я так резко мотаю головой, что начинает кружиться.

– Нет, я просто… Я просто приехала повидаться с сестрой. Хотела… поговорить с ней.

Удивительно, какие разные вещи могут пробудить горе. Запах. Воспоминание. Осознание того, что она не возьмет трубку, когда ты наберешь ее номер.

Понимание, что тебе больно, а старшей сестры, которая, как прежде, могла бы все исправить, больше нет.

Мой голос дрожит. Я пытаюсь сдержаться, пытаюсь не развалиться на части, но не могу.

Я ломаюсь.

Рассыпаюсь вдребезги.

Слезы обрушиваются быстро и неумолимо, а я сгибаюсь под тяжестью всего, чего не могу произнести вслух.

Я не могу с ней поговорить. Не могу ее увидеть.

И он тоже не может.

Слезы льются без предупреждения. Быстрые. Горячие. Злые.

Я ненавижу это.

Ненавижу, что ее больше нет.

Ненавижу чувствовать себя такой потерянной и одинокой, словно я барахтаюсь в мире, полном неизвестности, а единственный якорь исчез.

И ненавижу, что единственное настоящее, незыблемое, что осталось в этом мире неопределенности, – это… он.

– Прости, – всхлипываю я, прижимая руку к боку. – Мне просто нужно было с ней поговорить.

Поначалу он не тянется ко мне. Пока я содрогаюсь от рыданий, его дыхание остается ровным. Но я чувствую, как сильно он сдерживается, как все внутри него натянуто до предела, словно тугой поводок.

Он рядом. Его глаза ищут мои, а рука зависла в воздухе, готовая поймать меня, если я снова оступлюсь. В его голосе столько тепла и сочувствия, что слезы начинают течь еще сильнее. Я судорожно хватаю ртом воздух, стирая влагу с глаз, когда он наклоняется и обхватывает ладонями мое лицо.

– И что бы ты ей сказала, малышка? О чем тебе понадобилось поговорить так срочно, что ты приехала сюда? Скажи мне.

Я шмыгаю носом и сглатываю, не в силах отвести взгляд.

– Ты прекрасно знаешь, что мне нужно ей сказать.

Он всматривается в мои глаза с надеждой и болью.

– Я хочу услышать, как ты произнесешь это вслух.

Я с шумом выдыхаю. Голос дрожит.

– Я хочу сказать ей, что влюбляюсь в ее мужа. И до ужаса боюсь, что он не чувствует того же, что и я. Хочу сказать, как мне жаль, что я…

И тут его губы накрывают мои – отчаянно, безотлагательно. Мы оба плачем, наши слезы смешиваются в поцелуе, а его пальцы запутываются в моих волосах.

– Я знаю, – шепчет он у моих губ таким же надломленным голосом, как мой. – Я знаю, малышка.

До него меня никто так не называл, и мне это нравится.

До безумия нравится.

Поцелуй короткий, но исцеляющий. Мы одновременно отстраняемся и встречаемся взглядами.

– Тебе не нужно ничего объяснять, Рут, – шепчет он.

Я никогда не забуду, как увидела его – такого сильного, могущественного – поставленным на колени собственным горем. В этом есть какая-то сокрушительная красота.

Я тянусь к нему, чтобы вытереть слезы, а он нежно убирает волосы с моего лица.

– Дай посмотрю лодыжку, – тихо говорит он.

Вот что-то осязаемое. Настоящее.

Он осторожно наклоняется и бережно обхватывает мою лодыжку ладонями. Я морщусь – господи, как же охрененно больно.

– Синяк. Как минимум растяжение, – бормочет он, внимательно осматривая ногу. – Не думаю, что она сломана, но ты определенно что-то потянула. Ходить на этой ноге не сможешь.

Я вздыхаю.

– Прекрасно. И как мне теперь работать?

– Купим тебе ортопедический ботинок, может быть, костыли. Но, если честно, лучше бы ты вообще не работала.

– Лучше бы я вообще не растягивала лодыжку, – отвечаю я со вздохом.

Он тоже вздыхает.

– Да. Знаю. Черт, малышка.

Господи, как же мне нравится, когда он так говорит. Нравится звук его голоса.

Мне нравится в нем все.

– Уверена, что пришла сюда не шпионить за мной? – спрашивает он, приподняв бровь.

Я качаю головой, и на губах появляется тень улыбки.

– Просто нам одновременно пришла в голову одна и та же гениальная, трагическая идея.

Никто из нас не произносит вслух то, о чем думают оба: вчерашний беспорядок, этот клубок горя, утешения и потребности друг в друге привел нас сюда.

Может быть, горе так и действует. Толкает тебя в объятия единственного человека, который способен понять.

Интересно, могу ли я доверить это Зое? Эта женщина – настоящий сейф, да еще и укрепленный сталью.

– Здесь очень красиво, – шепчу я, и голос срывается, когда я смотрю на могилу. – Ты прекрасно за ней ухаживаешь.

– Спасибо, – тихо отвечает он. – Так, ладно. Давай разберемся. Как ты сюда добралась?

– На машине.

– А я на мотоцикле. – Он хмурится. – Тебе сейчас нельзя на него садиться. С такой лодыжкой ты не сможешь удерживаться, да и ногу нужно держать приподнятой. Я поведу твою машину, а за мотоциклом пришлю кого-нибудь из своих ребят.

– Я думала, ты никому не доверяешь свой мотоцикл.

Он медлит.

– Не доверяю. Но твоя безопасность важнее.

Я прижимаю ладонь к груди, чувствуя, как трепещет сердце.

– О-о-о. Ты сейчас заботливый? Вадька, это точно ты?

– Не вредничай, – рычит он.

И именно этот голос гарантирует, что я продолжу вредничать – хотя бы ради того, чтобы он снова заговорил со мной так.

По правде говоря, я не люблю нуждаться в помощи. Ненавижу от кого-то зависеть. Я горжусь своей силой.

Вся эта ситуация – полный отстой.

– Давай посадим тебя в машину и покажем врачу.

– Я ненавижу ходить к врачам, – ною я, прекрасно понимая, что звучу как ребенок.

И даже надуваю губы.

– У Рафаила разве нет своего врача?

– Есть. – Он ухмыляется, приподнимая брови. – Но ты же не из братвы, помнишь? Кажется, именно ты недавно мне об этом напомнила.

Блядь, ну за что мне все это?

– Думаю, со мной все хорошо, – пытаюсь возразить я, поднимаясь.

– Рут.

Он даже не дает мне попробовать. Просто подхватывает на руки и несет.

– Пусть врач решает, все ли с тобой хорошо.

– А тебя кто спрашивал? – ворчу я.

Он наклоняется ближе, и его шепот обжигает мое ухо.

– Я знаю, как ты ненавидишь, когда тебе указывают, что делать, Рут, – произносит он тихо и угрожающе. – Но тебе нравится, когда тебя шлепают по заднице. А сейчас ты, маленькая вредина, нажимаешь на все мои гребаные кнопки. Продолжай. Посмотрим, что будет.

Я бы отвернулась от него, но куда, черт возьми, мне деваться? Повернусь в одну сторону – буду смотреть в эти прекрасные глаза. В другую – еще сильнее прижмусь к этой абсолютно греховной груди.

Не самое плохое положение.

По крайней мере, мы больше не говорим о моей мертвой сестре, с горечью думаю я.

И да, я знаю, насколько это пиздецовая мысль.

Подайте на меня в суд.

– Где ты припарковалась? – спрашивает он, даже не запыхавшись.

Как? Как он умудряется даже не дышать тяжелее? Он несет на руках целого человека. Я умудряюсь запыхаться, пока несу канистру молока.

– За углом.

Мы идем молча, и теперь, когда ступня свободно болтается в воздухе, боль усиливается. Лодыжка горит. В глазах скапливаются слезы, и, кажется, дело уже не только в ноге.

Мне больно целиком.

Вся эта ситуация причиняет боль.

– Ты в порядке? – спрашивает он так нежно, что у меня сжимается горло.

Когда мы были моложе, я не знала этой его мягкой стороны. Отцовство его изменило.

– Очень больно, – шепчу я, с трудом сглатывая. – Прости.

– Мы уже это обсуждали, Рут, – произносит он с легким укором.

– Что именно?

– Твою привычку извиняться за то, за что вообще не нужно просить прощения. Ты не должна извиняться за то, что тебе грустно, что ты приехала на могилу сестры. Или что подвернула здесь лодыжку. Ты уже должна была понять: я не стыжусь своих слез. И тебе тоже не следует. Люди плачут. Это естественно. Это помогает выжить. Выпустить боль.

– И твои братья думают так же?

Он фыркает, кривя губы, словно сама эта мысль оскорбительна.

– Да какая, блядь, разница, что думают мои братья?

Хотя ему не все равно. Просто мне он в этом не признается.

И я больше не спрашиваю. Только киваю, потому что, пусть его слова и слегка противоречат друг другу, в них все равно скрыта правда.

И на одно короткое, хрупкое мгновение, от которого перехватывает дыхание, он прижимается лбом к моему. Такой миг исчезнет, если мы заговорим слишком громко или слишком поспешно.

Под пальцами трепещет его пульс – быстрый, живой, настоящий. Ровный и дикий, словно буря, выбравшая меня своим центром.

– Расскажи, что творится в этой твоей голове, – тихо говорит он голосом, в котором смешались гравий и бархат. – Я отвезу тебя к Копыловым. Там осмотрят твою лодыжку. Но сейчас есть только ты и я, Рут. Ничто нас не отвлекает. О чем ты думаешь?

Я медлю, а затем шепчу: – Я слышала, что ты говорил Марии.

Его тело замирает.

– Ты жалеешь о том, что мы сделали? – Мой голос слегка дрожит. – Потому что я уже чувствую себя ошибкой, о которой жалеют. Я была случайностью. Мать меня не хотела. А теперь…

Он крепче прижимает меня к себе, впиваясь взглядом в мои глаза.

– Я ни о чем не жалею, Рут. Ни о чем. Я бы повторил все снова. Еще раз. И еще. И еще. Каждую гребаную ночь.