Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"
Автор книги: Джейн Генри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Наверняка возбуждаться на кладбище неправильно. Люди боятся, что их ударит молния, если они ведут себя как язычники в церкви, а я едва ли не оглядываюсь через плечо, ожидая кары за то, как отчаянно его хочу.
Я ему верю. Мне не нужно спрашивать, любит ли он меня, – я и так знаю, что любит.
И я тоже его люблю.
Безрассудно. Беспорядочно. Отчаянно.
Но все же… какая-то часть меня должна убедиться, что это не просто реакция на горе. Что он не стал для меня каким-то извращенным утешением. Он заслуживает большего, чем быть попыткой забыться после утраты.
И я заслуживаю большего, чем быть ошибкой.
Мы добираемся до машины, и он осторожно усаживает меня на пассажирское сиденье. Я даже не возражаю, когда он пристегивает меня и закрывает дверь.
До дома Копыловых мы едем молча, погруженные в странное умиротворение. В какой-то момент его большая ладонь ложится на мою ногу – просто лежит, никуда не скользит, – и он медленно, размеренно поглаживает мое колено.
В этом нет ничего сексуального. Не в этот раз. Его прикосновение не разжигает похоть.
Но в груди все равно сворачивается что-то теплое.
Мне нравится чувствовать там его руку. Рядом с ним я ощущаю себя… в безопасности.
Словно нахожусь на своем месте.
Впереди появляется дом. Вокруг тихо. На подъездной дорожке мало машин, и я испытываю облегчение. Чем меньше свидетелей, тем меньше осуждающих взглядов. Тем реже придется лгать или объяснять то, с чем я и сама еще не до конца примирилась.
Если кто-нибудь спросит, я не смогу оправдать то, что мы сделали.
Не сейчас.
Пока нет.
Но кто вообще устанавливает сроки скорби? Кто пишет правила, определяющие, сколько нужно оставаться во тьме, прежде чем тебе позволят снова найти хотя бы крошечный луч света?
Бывает ли вообще подходящее время, чтобы влюбиться в мужа своей покойной сестры?
А может быть… может быть, значение имеет только наш собственный путь.
В доме тихо.
– Зои нет дома, – говорю я, слегка разочарованная.
Мне бы сейчас не помешал старый добрый разговор по душам между подругами. Нужно, чтобы кто-нибудь сказал, что я не сошла с ума. Что все это нормально. Что любовь, пришедшая после смерти, – не предательство.
Что мне все еще позволено хотеть.
– Кто сейчас дома? – спрашиваю я, разглядывая пустую подъездную дорожку. – Судя по машинам.
Он весело фыркает.
– На дворе что, восьмидесятые? Мы уже давно не определяем это по машинам.
Он открывает приложение на телефоне, и я вижу светящиеся точки, пляшущие по экрану.
– Погоди. Это я? – спрашиваю я, прищурившись.
– Конечно.
– Кто за мной следит?
– Мы отслеживаем всех, кто находится под нашей защитой, – отвечает он так, словно это само собой разумеется.
Не знаю, что я об этом думаю.
Я наблюдаю, как он изучает приложение.
– Рафаил дома. Матвей, Анисса.
Он щурится, вглядываясь в экран.
– Нет, погоди. Зоя тоже дома. Ее машины нет, потому что кто-то, наверное, ее одолжил. Или она в ремонте.
Я выдыхаю.
– Странно.
– Что именно?
– Ее местоположение не обновлялось уже три часа. Тебе это не кажется странным?
Он пожимает плечами.
– Может, она готовит. Ты же ее знаешь. Иногда она занимается заготовками по несколько дней.
– Да, но в ближайшее время нет никаких праздников.
Но когда мы входим в дом, Зои нигде нет. Ни на кухне. Вообще нигде.
Вадька не останавливается. Несет меня прямо в гостиную.
В Коттедж.
Это место всегда удивляет меня своим уютом. Ожидаешь увидеть что-то холодное и суровое – особенно учитывая всех этих каменнолицых мужчин, постоянно врывающихся сюда, – но нет.
Коттедж дышит теплом.
Таким, которое проникает глубоко в кости.
Глубокие кожаные диваны, потертые от долгого использования. Огонь, от которого едва уловимо пахнет кедром. Стеганые одеяла, словно сшитые чьей-то бабушкой несколько десятилетий назад.
Здесь чувствуешь себя дома.
Из соседней комнаты доносятся голоса. Затем – тяжелые, безошибочно узнаваемые шаги Рафаила. Его тень пересекает дверной проем, но что бы он ни подумал, увидев меня на руках у Вадьки, вслух он этого не произносит.
– Что случилось?
Щеки розовеют. Несчастные случаи происходят со всеми, но мне не нравится, что я сразу чувствую себя виноватой, будто сделала что-то не так.
– Кажется, я растянула лодыжку. Или сделала что-то столь же идиотское.
– Это не идиотизм, – тихо говорит Вадька. – Не говори так о себе, Рут. Травмы случаются. Ты человек.
Рафаил фыркает, пока Вадька осторожно опускает меня на диван.
– Господи, видела бы ты, через что мне пришлось пройти с Родионом, когда он был ребенком. Этот мальчишка годами не вылезал из ходячего гипса. – Он качает головой. – Мы знали по имени почти каждую медсестру в больнице.
Я улыбаюсь, представив эту картину.
– Я позвоню. Тебя осмотрят.
Он поднимает глаза на Вадьку.
– В любом случае вы вовремя. Матвей в кабинете.
Они обмениваются серьезными взглядами, но ничего не объясняют.
– Господин?
В дверях появляется высокий молодой мужчина в костюме. В свете поблескивает наушник в его ухе.
– К вам посетитель.
– Кто?
– Морофф, – отвечает мужчина и ждет дальнейших указаний.
Рафаил смотрит на часы и ругается.
– Черт. Я забыл, что назначил ему встречу на сегодня.
– Провести его в кабинет?
Рафаил хмурится.
– Нет. Матвей разложил там все свое оборудование. Пока приведи его сюда. Если понадобится уединиться, перейдем в другое место.
В комнату входит мужчина лет двадцати. Есть в нем что-то от зайца, готового в любой момент дать деру. Улыбка отрепетированная, слишком натянутая. Он пожимает руки Вадьке и Рафаилу, скаля зубы, словно хищник. Я наблюдаю, как его взгляд перебегает с меня на Вадьку, потом на Рафаила и наконец устремляется к двери.
Да, совсем не жутко.
Вадька встает рядом с диваном, словно гребаный часовой, – неподвижный, непроницаемый и смертельно опасный даже в полном покое. Его присутствие обвивает меня, и я невольно выпрямляю спину, хотя лодыжка продолжает пульсировать.
Сидящий напротив Рафаил даже не пытается изображать впечатление.
– Господин Копылов, – начинает парень, стараясь говорить почтительно, словно это способно его спасти. – Благодарю, что уделили мне время. Рад вас видеть.
Он начинает болтать без умолку, и нервозность просачивается сквозь фальшивое обаяние. С его губ льется бессмысленная, банальная светская чушь.
Рафаил не намерен это терпеть. Он качает головой, одним движением отсекая всю эту херню.
Я смотрю на него как завороженная. Мне еще не доводилось видеть этих парней в деле.
– Переходи к причине своего визита, – отрезает он голосом, похожим на лезвие, скользнувшее по камню.
Парень моргает, ошеломленный такой резкостью. Но вместо того, чтобы изменить тон, он начинает защищаться – и совершает ошибку, повышая голос.
– Я как раз к этому веду, – огрызается он. – Если бы вы не пересекли южную границу и не захватили собственность моей семьи…
Упс.
Неверный ход.
Вадька поднимается.
Медленно. Намеренно.
И вместе с ним меняется вся комната. Словно пространство искривляется вокруг него. Мой строгий, но нежный великан внезапно становится по-настоящему страшным.
Мне это нравится.
– Ты сейчас повысил голос на господина Копылова? – Его тон тихий, убийственно спокойный и оттого еще более угрожающий. – Ты приходишь в его дом и позволяешь себе так с ним разговаривать? Ты вообще, блядь, понимаешь, к кому обращаешься?
Ему не нужно кричать. Его спокойная ярость действует сильнее любой угрозы, выкрикнутой во все горло.
По позвоночнику пробегает дрожь.
Черт. Мой сексуальный силовик только что заставил меня сжать бедра.
Вадька придвигается к мужчине, нависая над ним.
– Еще раз, блядь, повысишь голос на господина Копылова, – отчетливо произносит он каждое слово, – и это будет последний раз в твоей жизни, когда ты вообще заговоришь. Ты меня понял?
Парень бледнеет и вскидывает руки в общепринятом жесте капитуляции.
– Я не хотел проявить неуважение. Я не имел в виду…
– То, что ты имел в виду, и то, что ты сделал, – совершенно разные вещи, – перебивает Вадька.
Он похож на гребаного ангела возмездия. Опасного. Божественного.
Я могла бы часами слушать этот тон… пока он не обращен на меня.
– Мы тебя услышали, – холодно и невозмутимо произносит Рафаил.
Он кивает в мою сторону.
– Здесь есть свидетель.
– Рут? – обращается он ко мне. – Ты услышала неуважение в его тоне?
Я удивленно поднимаю брови. Он спрашивает меня.
Меня.
Но ему нужно мое мнение, а приукрашивать я не собираюсь.
– Думаю, этот тон расслышал бы даже третьеклассник, – отвечаю я, пожимая плечами. – Так что да. Громко и отчетливо.
Уголок рта Рафаила приподнимается. Он откидывается на спинку кресла. Без сомнения, он прекрасно способен защитить себя сам, но явно не возражает, чтобы это сделал Вадька.
Эту сторону Вадьки – защитника, оружие, острого и непреклонного – я видела нечасто. Но мне необходимо ее узнать. Потому что она – часть его сущности. Так же как моя работа в баре и забота о матери – часть меня.
Все это разные кусочки одной мозаики.
– Не лезь, – огрызается на меня парень.
Глаза Вадьки становятся смертельно холодными, а голос опускается почти до рычания.
– Ты сейчас еще и неуважительно заговорил с моей женщиной?
Моя женщина.
Его женщина.
О боже.
– Тебя пришла осмотреть медсестра высшей квалификации, – тихо говорит Рафаил. – Подруга Полины. Она оценит повреждение.
Вадька хрустит костяшками пальцев и хватает парня за воротник.
– Хочешь сказать что-нибудь еще, Морофф? – добавляет он тоном, не допускающим возражений.
Морофф торопливо качает головой.
– Нет. Мы рассмотрим возможные варианты. Спасибо, что приняли.
Рафаил встает и открывает дверь, а Вадька выводит Мороффа из комнаты.
Я не отрываясь смотрю вслед Вадьке, когда внутрь входит женщина. Высокая, широкоплечая, с крупным телосложением и властным присутствием, невольно вызывающим уважение. Но голос у нее мягкий, почти нежный.
– Здравствуйте, – говорит она. – И что же тут у нас?
Она не тратит время на любезности. Сразу видно, что эта женщина занимается своим делом уже давно: говорит прямо, без лишней чуши, но за ее деловитостью чувствуется доброта.
– Определенно ушиб и легкое растяжение, – говорит она после осмотра. – Признаков перелома нет. Рекомендую не наступать на ногу, прикладывать лед и держать ее приподнятой. Будете соблюдать рекомендации – через несколько дней все вернется в норму.
Она профессионально улыбается и начинает складывать инструменты.
Дверь снова открывается, и в комнату торопливо входит Зоя – щеки порозовели, дыхание слегка сбилось, словно она бежала всю дорогу.
– Привет, милая. Ну и вид у тебя… Что случилось?
– Здесь ты в безопасности, – говорит мне Рафаил, прежде чем они с Вадькой выходят из комнаты.
Зоя устраивается рядом, а я рассказываю ей о произошедшем, опуская подробности. Говорю лишь, что споткнулась о корень дерева.
– Ох, Рут. – Она сочувственно морщится. – Вот отстой. Так, тебе дали обезболивающее? Ты хоть что-нибудь ела?
Я качаю головой.
– Не ела после завтрака.
Я вспоминаю Луку и няню… и тревожное чувство снова поселяется в груди. Он не выглядел расстроенным, но я все равно беспокоюсь.
Неправильно было оставлять его в таком положении.
– Хочешь о чем-нибудь поговорить, милая? – осторожно спрашивает Зоя.
Горло сжимается. Я открываю рот, но не знаю, что сказать. Я не из тех, кто легко раскисает, однако вот она я.
– Кажется, я влюбилась, – шепчу я.
ГЛАВА 13
ГЛАВА 13
ВАДЬКА
– Дело плохо, – бормочет Матвей.
Его челюсть напряжена, мышцы подергиваются.
Матвей, двоюродный брат Рафаила, – один из самых холодных и блестящих умов в нашей команде. Если нужно расшифровать сообщение, взломать систему или найти закономерность в хаосе – обращайся к нему.
– Взгляните.
Он поворачивает экран к нам.
– Ублюдки. – Мой голос звучит тихо. Пальцы сжимаются в кулаки. – Им нужен мой сын? Только через мой гребаный труп.
– Я знаю, – медленно и размеренно произносит Рафаил. – Но мы должны действовать осторожно. Никаких необдуманных шагов.
– У твоего дома есть охрана, верно?
– Разумеется. Лука в безопасности.
И все же ради собственного спокойствия я открываю приложение на телефоне. Няня моет посуду, а Лука сидит за кухонным столом и весело рисует. У каждого входа стоят охранники, повсюду камеры.
Через этот периметр никто не пройдет.
И все же… тяжелое чувство не исчезает. Потому что только чудовище способно выбрать своей мишенью ребенка.
А чудовища существуют.
– Что насчет Рут? – напряженно спрашиваю я. – На нее у них что-нибудь есть?
Матвей прокручивает данные.
– Нет. Пока ничего.
– Откуда мы знаем, что это не ловушка? Или дезинформация?
– Ниоткуда, – отвечает Рафаил. – Поэтому продолжаем вести дела как обычно. Пока не узнаем больше.
Он шумно выдыхает, а затем показывает мне сообщение в своем зашифрованном канале.
Оборвать род.
Буквы багровые, жирные.
– Оборвать род, – повторяю я.
Рафаил кивает.
– Они имеют в виду нас. Род Копыловых. А значит, и наших детей. Наших жен. Теперь они все стали мишенями.
Я горько смеюсь.
– Какого хуя, Рафаил?
– Скольких из них ты убил? – резко спрашивает он.
Я медленно качаю головой.
– Ты не знаешь… потому что перестал считать.
Я проверяю Wi-Fi – зашифрован и защищен. Глушилки GPS работают. Камеры. Патрули. Датчики движения.
Никто сюда не проберется, если только мы сами его не впустим.
И все же.
– Ничего, – говорю я. – Но мне нужно поговорить с Рафаилом. Наедине.
Матвей встает и выходит из кабинета.
Рафаил смотрит на меня.
– Между тобой и Рут происходит что-то, о чем мне следует знать?
Я хмурюсь.
– Осуждаешь?
– Конечно, блядь, нет, – отвечает он. – Думаешь, я стал бы тебя осуждать? После всего, что случилось? Считаешь меня бессердечным ублюдком?
Я пожимаю плечами.
Он бьет меня кулаком в плечо – несильно, но ощутимо.
– Не отвечай.
Затем его выражение смягчается.
– А если серьезно, Вадька. Что происходит между вами?
Он имеет право знать. Он мой брат во всех смыслах, которые действительно важны.
Поэтому я рассказываю ему.
Не все, но достаточно.
– Я люблю ее, – произношу тихо, словно эти слова могут разбиться, если сказать их слишком громко. – И чувствую себя пиздец как виновато.
Он наклоняется вперед, соединяя пальцы под подбородком, и внимательно меня изучает.
– Именно поэтому большинство людей стараются не влюбляться, Вадька. Любовь делает тебя уязвимым. Я могу убить человека, но не могу уничтожить боль, которая приходит, когда теряешь того, кто тебе дорог.
– Знаю.
– Тогда в чем проблема?
– Она сестра моей жены.
Рафаил медленно кивает. Затем подается ближе и намеренно отчеканивает: – Поправка, брат. Она сестра твоей покойной жены. Есть разница.
Я вздрагиваю. Знал, что он это скажет.
И все равно больно.
– Думаю, ей кажется, что она интересует меня только потому, что напоминает Марию.
Он откидывается назад. Неисправимый прагматик.
– А это так?
– Нет. Господи, конечно нет. Они с Марией – как день и ночь.
– Они даже внешне не были похожи, – соглашается он. – Да, было видно, что они родственницы. Но в остальном между ними не было ничего общего.
– Именно.
– Тогда решение простое, – безучастно говорит он с тем самым прагматизмом, который невыносимо раздражает, когда ты едва удерживаешь себя в руках. – Хочешь проверить ее чувства? И свои? Убедиться, что не бросаешься во все это с головой, не дав себе ни гребаной секунды, чтобы перевести дух и осмыслить происходящее? В этом проблема?
Я пожимаю плечами, хотя кажется, будто горло сжимается само по себе.
– Не знаю. В этом?
Из груди вырывается пустой, безрадостный смешок.
– Да кто теперь вообще хоть что-нибудь знает?
– Тогда дай себе время, – говорит он, как всегда рассудительный. – Не лезь к ней в постель.
Он бросает на меня жесткий взгляд.
– Даже не смотри в ту сторону. Как бы сильно тебе ни хотелось заглушить горе сексом, это лишь затуманит твое суждение, брат.
Он прав.
Конечно, прав.
Но, блядь, как же я ненавижу, что он прав.
– Ты беспокоишься о Луке, – добавляет он уже мягче. – Она хорошо с ним ладит. Это понятно. Если бы моей жены больше не было, я бы тоже беспокоился о детях.
Он умолкает, давая словам осесть, а затем продолжает: – Но меня больше волнует, как она относится к тебе.
– Какого черта это значит? – выпаливаю я резче, чем собирался.
Он долго и внимательно смотрит на меня.
Я только что заставил парня уткнуться лицом в асфальт за неуважение к Рафаилу и теперь сам не собираюсь совершать ту же ошибку.
Рафаил пригвождает меня взглядом. Мы лучшие друзья столько, сколько я себя помню, но сейчас я вспоминаю, что он немного старше и сам вырастил младших братьев и сестер.
Он скрещивает руки на груди.
– Мы будем разговаривать честно? Или ты собираешься принимать на свой счет каждое мое слово?
Моя спина напрягается. Я медленно и протяжно выдыхаю.
Рафаил продолжает: – Ты богат. Влиятелен. Привлекателен. Женщинам нравится вся эта хрень. Их к ней тянет. И как твой брат – и, откровенно говоря, твой босс – я должен убедиться, что ты нравишься ей по правильным причинам.
– И что это за причины? – спрашиваю я, сжав челюсть.
Он склоняет голову набок.
– Видишь? Ты и сам не уверен.
Я не отвечаю, потому что он прав.
Все происходящее – все, что связано с ней, – кажется запутанным, зыбким и наполненным таким напряжением, с которым я не умею справляться.
– Принимает ли она тебя таким, какой ты есть? Ты вообще знаешь, совпадают ли ваши ценности? Есть ли между вами настоящая химия? Потому что перед тобой может стоять самый идеальный человек на всей гребаной планете, но если нет искры, нет огня – все обречено, еще не начавшись.
– Да, я понял. – Я провожу рукой по волосам. – Ответ на все эти вопросы? Я, блядь, не знаю. Правда не знаю.
– Может, сейчас тебе и не нужно знать, – мягче произносит он. – Просто принимай решения. Защищай то, что принадлежит тебе. А потом… пусть все остальное идет своим чередом.
На бумаге звучит хорошо.
Чертовски хорошо.
Но все гораздо сложнее, когда на кону твое сердце – и сердце другого человека.
Да и что я вообще могу ей предложить?
Я отправляюсь ее искать.
Но Рут уже не там, где я ее оставил.
Зоя – там.
– Где Рут?
Мне даже не приходит в голову сразу проверить приложение для отслеживания – она ведь только что была здесь.
Теперь я открываю его.
– Прости. – Зоя морщится, словно ребенок, который знает, что натворил. – Она сказала, что ей нужно на работу. Я пыталась уговорить ее остаться, но она заявила, что работа для нее важна.
– Ты ее хотя бы проверила? – Мой голос звучит резко, слишком резко, и Зоя вздрагивает.
Я хочу сам о ней заботиться. Сам оберегать ее.
– И что она, блядь, сделала со своей лодыжкой?
Позади меня меняется атмосфера в комнате. Рафаил в ярости из-за того, как я разговариваю с его сестрой. Его присутствие напоминает надвигающуюся бурю, душит скрытой угрозой.
Я вздыхаю.
– Прости. Ты не виновата.
– Не виновата, – повторяет Рафаил.
Затем он обращается к Матвею, и, пока они обсуждают дела, я продумываю, как поскорее убраться отсюда, разыскать Рут, проверить ее состояние и устроить ей разнос за то, что сбежала.
Матвей снова работает в кабинете. Я слышу тихое гудение его ноутбука. Знаю, что он не просто работает, а строит планы, наверняка просматривая видеозаписи, от которых любой другой задрожал бы.
Именно он удерживает все под контролем – тактический разум, стоящий за этой войной.
Война.
Теперь дело не только в ирландцах. Речь идет о власти, выживании и сохранении семьи Копыловых на вершине. Ирландцы осмелели – слишком осмелели – и решили, что могут нас сломать. Они растревожили не один темный уголок этого города и объединились с силами, угрожающими нашей стабильности.
Я видел разведданные, слышал шепот в тенях.
Все гораздо серьезнее, чем мы думали.
Ирландцы наносят удары по нашим путям снабжения, отрезают нас от ресурсов, пытаются ослабить нашу хватку. Но по-настоящему опасной ситуацию делает личная вражда.
Предательство ранит глубже, когда предатель – твоя родная кровь.
А еще есть давление, лежащее на Матвее. Именно он должен удержать все вместе и не позволить врагам ускользнуть у нас между пальцев. Я чувствую тяжесть решения, которое взвалили на его плечи, – войны, о которой он не просил, но которую теперь вынужден вести.
Ставки высоки. На кону не только богатство семьи.
Речь идет о территории. Верности. Контроле.
Насилие неизбежно. И когда оно начнется, то будет жестоким.
На улицах напряжение продолжает нарастать. Люди разговаривают, и каждый шепот звучит как угроза. Все, кто верен Копыловым, настороже и не знает, что произойдет дальше.
Нам пришлось заключить союзы с людьми, которым при иных обстоятельствах мы бы никогда не доверились. И каждая встреча, каждая скрепленная рукопожатием сделка кажется мгновением, когда одно неверное движение способно развязать полномасштабную войну.
Затишье перед бурей.
Я почти чувствую его вкус в воздухе – ожидание, страх, уверенность в том, что мы стоим на краю чего-то, что уже не сможем остановить. Ярость Рафаила, холодное самообладание Матвея и моя собственная неуверенность в том, как долго нам еще удастся сохранять равновесие, – все это лишь подпитывает ужас.
Война приближается.
И она разорвет на части все и всех, кого я люблю.
