Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9

РУТ

Я не вижу ни одного из них два дня, и от этого все внутри болит.

Но когда я окончательно трезвею и туман в голове начинает рассеиваться, мне требуется какой-нибудь знак – хоть что-нибудь, способное доказать, что все хорошо.

После конспиративного дома прошло несколько дней. Я лежу в постели и смотрю в потолок. Об ирландцах ничего не слышно, и я принимаю это за хороший знак.

В нашем мире отсутствие новостей – уже хорошая новость.

Я беру телефон и пролистываю старые сообщения, пока взгляд не останавливается на том, которое знаю наизусть.

Сообщении от сестры.

Я читала ее последние слова столько раз, что уже не сосчитать. Стоит увидеть текст, как в голове начинает звучать ее голос.

Мария: Уже еду, красавица. Недавно увидела для тебя милейший топ и сразу купила. Лука с Екатериной и Полиной, они отправляются на прогулку на весь день. Сегодня устроим девичник?

Она была взволнованной.

Милой.

Такой Марией.

После этого я позвонила и сказала, что хочу поговорить о расставании с бывшим.

Она приехала.

Без колебаний – просто встретилась со мной в баре.

Это было последнее сообщение, которое она мне отправила.

И последний раз, когда пришла в бар.

Потому что именно той ночью в нее выстрелили.

Убили.

Ее свет и жизнь просто исчезли из мира, словно пламя свечи от порыва ветра.

Вот так.

А я не могу избавиться от чувства вины, потому что она находилась там только ради меня.

Она вообще не должна была быть в гребаном баре.

Я смотрю на телефон и задумываюсь…

Вадька до сих пор оплачивает ее номер?

Хочет, чтобы он оставался активным?

Чтобы сохранялась тонкая нить, все еще удерживающая ее в этом мире?

Проверяю время.

Он на работе.

Зная Вадьку, телефон Марии наверняка находится у него. Сегодня Лука с Зоей, а новая няня должна проходить испытательный день.

Я нажимаю на имя сестры.

С трудом сглатываю, игнорирую жестокую вспышку боли в груди и совершаю вызов.

В носу начинает щипать, глаза наполняются слезами.

Пока идут гудки, я желаю невозможного.

Хочу, чтобы она ответила, как отвечала всегда: – Привет, красавица.

В нашем детстве любви и похвалы было мало. Добрые слова выдавались редко и маленькими порциями.

Но Мария…

Она всегда следила, чтобы я знала: меня любят.

Каждый раз называла красавицей.

Разумеется, она не отвечает.

Звонок переходит на голосовую почту.

Ее голос.

Все еще здесь.

Сильный, нежный и каким-то образом такой живой.

– Привет! Прости, что не ответила. Ты знаешь, что делать. Надеюсь, у тебя будет прекрасный день.

Кто-то мог бы назвать это обычной стандартной фразой.

Но не я.

Я знала: каждое гребаное слово она говорила искренне.

Я сжимаю пальцами переносицу и позволяю боли захлестнуть меня.

Не знаю, что еще делать.

Сигнал.

Пора оставить сообщение.

– Привет, – тихо начинаю я. – Наверное, какая-то часть меня хочет верить, что ты это получишь. Может, на небесах есть голосовая почта. Не знаю. Я даже не уверена, что верю в подобные места… Но если они существуют, ты точно там. Если туда вообще кто-то попадает, то ты обязательно попала.

Я замолкаю.

Сглатываю.

Мне столько всего хочется ей рассказать.

Что Лука становится выше. Что его глаза все сильнее напоминают ее.

Что после ее смерти я не купила себе ни одной новой вещи – ни одежды, ни обуви, вообще ничего. Даже не могу зайти в магазины, где мы раньше вместе делали покупки.

Что заработала какую-то дурацкую инфекцию, потому что постоянно страдаю от обезвоживания. Звучит безумно, но я отказываюсь ходить в туалет на работе – ведь именно там она умерла.

Что хочу уволиться, но это кажется предательством. Будто я отказываюсь от нее и ухожу из последнего места, где она находилась.

Что меня тянет к ее мужу, и это пугает.

Что, по-моему, он чувствует то же самое.

Но я не говорю ничего из этого.

Потому что, возможно, разговариваю с пустотой.

А возможно, кто-нибудь услышит.

– Я скучаю. Так сильно по тебе скучаю, – шепчу я. – И прости меня. Прости, что попросила тебя приехать в тот бар. Прости за все.

А то, чего я не произношу вслух, – тайна, застрявшая в груди, – вызывает сильнейший стыд:

Прости, что я влюбляюсь в твоего мужа.

Теперь я понимаю, почему ты его полюбила.

– Я люблю тебя, – выдыхаю я. – Так сильно.

И завершаю звонок.

Я хотя бы могу принять душ.

Смыть с себя этот день.

Смыть горе – пусть всего на несколько минут.

Я забираюсь под душ. Мою голову. Наношу кондиционер. Очищаю лицо средством из маленького флакончика, который Мария подарила целую вечность назад, а я так ни разу и не открыла. Чищу зубы. Брею ноги.

И разумеется, так сильно режу лодыжку, что приходится наклеить пластырь и зашипеть сквозь зубы.

Болит, сука, невыносимо.

Когда я вытираюсь полотенцем, лежащий возле раковины телефон вибрирует.

И, как всегда, я смотрю на него с той же иррациональной надеждой: вдруг сообщение от нее?

Хотя прекрасно знаю, что этого не произойдет.

Говорят, это нормально.

Скорбь так действует на людей.

Но я до смерти устала от этой ее части.

Провожу пальцем по экрану.

Вадька.

Сердце болезненно вздрагивает.

Я скучаю по ней.

Вадька: Эй, куда ты пропала? Мы по тебе скучаем. Ты в порядке?

Мы.

Они по мне скучают.

Не только Лука.

Вадька тоже.

Разумеется.

Я – живая нить, связывающая его с покойной женой. Последнее, что от нее осталось.

Я не сержусь на него за это, но все же хочу, чтобы он скучал именно по мне, а не по тому, кого я олицетворяю, и не по утешению, которое это способно ему принести.

Я печатаю ответ: Привет. Со мной все хорошо. Просто много работаю и разбираюсь с делами. Нужно постричься.

Вадька: И поменять масло.

Я практически слышу его голос. Низкий, насыщенный – тот самый звук, который теперь преследует меня во снах.

Мы обсуждаем стрижку и замену масла.

Дальше начнем говорить о погоде или о цене молока.

Господи.

Замена масла.

Я ухмыляюсь.

Рут: Да, наверное, и этим тоже стоит заняться.

Вадька: Лука каждый день тебя спрашивает. Когда ты снова будешь свободна?

Сердце сильно ударяется о ребра.

Я медлю, а затем печатаю: Я свободна сейчас. Как дела с новой няней?

Вадька: Пока не знаю. Стараюсь не судить слишком быстро. Но она кажется… строгой.

Почему я сразу об этом не подумала?

Вадьке не понравится няня со старыми школьными представлениями о воспитании. Это не в его стиле. Он повзрослел и изменился. Теперь не хочет, чтобы рядом с Лукой находился кто-то подобный.

Ему нужен другой человек.

Кто-то лучше, тот, кто будет любить Луку так же сильно, как его мать.

И точка.

Вадька: Но я дам ей еще немного времени. Она только начала. Луке она не нравится.

Замечательно.

Неужели собственные эгоистичные, запутанные чувства помешали мне вынести справедливое решение? Я слишком быстро ее осудила? Думала о себе, а не о потребностях Луки?

Да.

Именно так я, блядь, и поступила.

Плохо. Да… дай ей пару дней и посмотри, что получится. Может, она немного смягчится. Эм… А что с ирландцами?

Вадька: Об этом лучше поговорить лично. Но если коротко… тихо.

Рут: Это хорошо?

Вадька: Лично, Рут.

Сердце пропускает удар, а потом переворачивается в груди, словно пытается вырваться на свободу.

Я показываю телефону язык, как влюбленный подросток.

Вспоминаю, как он шлепнул меня по заднице той ночью, когда мы делили кровать. Как все тело вспыхнуло, словно под кожей подожгли фитиль.

Как мысли полностью отключились, оставив лишь чистые ощущения.

Вадька: Сегодня ранний ужин?

Рут: Да. Пожалуйста. Я буду рада.

Вадька: Я заеду за тобой. Увидимся через час?

Рут: Идеально.

Вадька: До встречи.

Я кладу телефон и смотрю на свое отражение.

Волосы собраны в небрежный пучок. На мне футболка, под которой нет бюстгальтера. Я не приводила в порядок брови уже… даже не помню сколько.

И… о боже.

Это седой волос на подбородке?

Какого, блядь, хуя?

Когда он там появился?

Одежда холодная и немного задубевшая. Она старая и сидит уже не так, как раньше.

Если честно, ничего удивительного.

Я ношу вещи, пока они не развалятся. Ненавижу покупать одежду. Всегда ненавидела. На свете существует разве что пара занятий, которые мне неприятнее шопинга, и это о многом говорит.

Мне нравилось ходить по магазинам только с Марией, потому что она превращала это в игру. В то, над чем мы могли вместе смеяться. Она делала покупки терпимыми и даже веселыми.

Мария была выше и стройнее меня, поэтому мы никогда не обменивались одеждой.

Но господи, как бы мне этого хотелось.

Я отдала бы все за какую-нибудь ее вещь, в которую можно завернуться и крепко прижать к себе.

Как в броню.

Как в утешение.

Хоть что-нибудь.

Я натягиваю черные легинсы и черную футболку.

И уже слышу в голове голос сестры, с любовью отчитывающий меня: – Тебе нужны цвета, красавица. Ты каждый день одеваешься так, словно носишь траур.

Теперь так и есть.

Возможно, только ее голос способен убедить меня примерить что-нибудь кроме этой черной брони, в которой я постоянно живу.

Я больше не хочу оставаться здесь.

Не хочу застывать во времени.

Мы что, в старой Италии, где траур полагалось носить всю жизнь?

Я буду оплакивать сестру – свою лучшую подругу – до самой смерти.

Но скорбь не означает, что я должна перестать жить.

Скорбь не означает, что нужно наглухо задернуть шторы над всей своей жизнью.

И все же…

Я больше не умею подбирать себе одежду.

Разговор с ее голосовой почтой помог.

Поэтому я решаю написать ей сообщение.

Увидит ли его Вадька?

Он вообще читает ее сообщения?

Не знаю, с какой стати стал бы это делать…

Кто пишет покойной женщине, правда?

Рут: Мне нужна новая одежда. Я не умею выбирать вещи для себя. Однажды ты сказала, что во всем черном я выгляжу так, словно ношу траур. И никогда еще это не было настолько правдой. Я больше не хочу выглядеть как воплощение скорби, Мария. Потому что, может быть… если я перестану выглядеть так, будто скорблю… то и чувствовать это буду не так сильно.

Я вытираю глаза.

Сообщение доставлено.

Снова беру телефон, потому что еще не готова останавливаться.

Не готова отпускать.

Отправлять следующее сообщение я не стану, но могу его напечатать.

Могу хотя бы где-нибудь это произнести.

Пусть только для себя.

Возможно, мне станет легче.

Рут: Прости меня, пожалуйста, прости, но, кажется, я влюбляюсь в твоего мужа.

Вот.

Я это сказала.

И теперь хочется сказать еще больше.

Рут: Теперь я понимаю, почему ты его любила, Мария. Я всегда была тебе хорошей сестрой. Никогда не позволяла себе смотреть на него иначе, чем на брата. Но господи, какой же он сексуальный. Он смешной. Нежный. Работает как проклятый. И рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Мне нравится, какой я становлюсь рядом с ним. Нравятся мои чувства.

Палец зависает над крестиком.

Просто удали.

Удали.

Но когда я пытаюсь это сделать, телефон зависает. Экран блокируется, корпус становится горячим.

Опять перегрелся.

Я забыла, что в последнее время такое случается.

Ох, черт.

Блядь.

Теперь сообщение невозможно удалить.

Паника разгорается в груди огнем.

– Ах ты, тупой гребаный…

Поэтому я перехожу к радикальным мерам. Зажимаю кнопку питания и удерживаю, пока экран не гаснет.

Телефон выключен.

Полностью.

Я дышу так, словно только что пробежала марафон. Руки дрожат.

Хорошо.

Все нормально.

Нужно рассуждать рационально.

Во-первых, даже если сообщение отправилось, какова вероятность, что он увидит его немедленно?

Во-вторых, если выключить телефон, разве отправка не остановится?

В-третьих, что самое страшное может произойти?

Худший вариант?

Он прочитает.

Поймет, что я в него втрескалась.

И не ответит взаимностью.

Пиздец.

Моей.

Гребаной.

Жизни.

Я снова включаю телефон.

Желудок скручивается.

Открываю сообщения.

И кричу.

Вслух.

– Нет! О боже.

Сообщение отправлено.

Гребаное сообщение отправлено.

Черт, черт, блядь, черт.

Я быстро набираю Вадьку. Нужно попасть к нему домой. Найти телефон Марии.

Удалить сообщение.

Пытаюсь удалить его со своей стороны, но на экране появляется лишь уведомление: Это сообщение может быть удалено не у всех участников переписки.

Прекрасно.

Гребаная бесполезная функция.

Он отвечает совершенно спокойно и непринужденно.

– Привет, что случилось? Мы еще не выехали. Ты в порядке?

Господи, разумеется, это его первая мысль.

Ты в порядке?

Да.

Все хорошо.

Нет.

Ничего не хорошо.

– Может, я сама приеду к тебе? Необязательно забирать меня на ужин. Можем придумать что-нибудь другое.

Вот.

– Ну… – медленно начинает он. – Я уже пообещал Луке, что отведу его туда, где подают картошку фри и молоко в стаканчиках в форме животных.

– …Есть заведение, где молоко подают в стаканчиках в форме животных?

Я тоже такой хочу.

Черт.

Сосредоточься.

– Здорово. Но после можем вернуться к тебе, если хочешь. Немного посидим, посмотрим фильм. Уложим Луку спать. Ну, понимаешь? Чтобы это было похоже на настоящий семейный ужин, а не на торопливую встречу посреди дня.

Я быстро отправляю Зое сообщение с просьбой о помощи и рассказываю столько, сколько успеваю.

Зоя: О боже. Я разберусь. Знаю, что телефон по-прежнему у него. Возможно, мне удастся его найти: Рафаил отслеживает все наши устройства, а номер Марии входил в семейный тариф. Сохраняй спокойствие.

Хорошо.

Все еще может обойтись.

Я справлюсь.

Я напряженно смотрю в окно, пока наконец не замечаю их. Вадька как раз подъезжает. Не успеваю добраться до двери, а он уже вышел из машины и отстегивает Луку от детского кресла.

Подождите.

У Луки в руках цветы?

О боже.

Да.

Этот маленький мальчик действительно держит цветы.

Я открываю дверь и вижу его на пороге – с гордой улыбкой и красочным букетом в маленьких ручках. Позади стоит Вадька и выглядит… немного смущенным.

Если честно, это самая удивительная часть происходящего.

Я никогда не видела у него такого мальчишеского обаяния.

– Вадька, – с улыбкой произношу я, пока сердце совершает медленный, невесомый кувырок. – Я сама вышла бы к машине. Необязательно было отстегивать Луку и все такое.

Вадька серьезно пожимает плечами. Хмурит брови и взъерошивает волосы сына. От него естественно исходит тихая защитная сила.

Горло сжимается.

Почему-то, когда я вижу, как он обращается с маленьким сыном, моя собственная потребность в защите, заботе и любви становится еще острее.

– Я должен научить его быть мужчиной, – говорит Вадька так, словно это очевиднейшая вещь на свете. – Настоящий мужчина не ждет свою женщину у обочины. Он подходит к двери. Лука, открой дверь перед тетей. Помоги ей сесть.

Мое сердце окончательно сдается.

– Правильно, – торжественно кивает Лука, словно десятки раз репетировал эту фразу. – И приносит ей цветы. Ты такая красивая, тетя. Такая-претакая красивая.

Он сияя протягивает букет, а на щеке появляется та самая ямочка – тайное оружие, которым он прекрасно умеет пользоваться.

Я приседаю, целую его милую щечку и обнимаю так крепко, что не хочется отпускать.

– Ты сам выбрал для меня цветы?

– Нет, – с детской честностью отвечает он. – Папа выбрал. Но он сказал, чтобы я их тебе принес.

Я пытаюсь сдержать улыбку, но она все равно прорывается.

Поднимаю взгляд на Вадьку и клянусь…

Клянусь, он краснеет.

Огромный, покрытый татуировками силовик в кожаной куртке, разъезжающий на мотоцикле, стоит на моем крыльце и краснеет, потому что сын раскрыл его мягкую и нежную сторону.

Мое гребаное сердце.

– Тогда, пожалуйста, передай папе, что они прекрасны, – говорю я, подмигнув Луке.

– Она сказала, что они прекрасны! – кричит Лука Вадьке, подпрыгивая на месте, словно на пружинах.

– Я слышал, – отвечает тот низким, плавным голосом, в котором звучит тепло, доступное только Луке.

Он подмигивает мне, и внизу живота мгновенно разгорается опасное трепетание.

– Давайте поставим цветы в воду. Я найду вазу, а потом поедем ужинать. Слышал, там подают молоко в стаканчиках в форме животных?

– Стаканчики-животные! – сияет Лука.

Серьезно, детей настолько легко обрадовать?

– Мы пойдем с тобой, – говорит Вадька, направляясь следом за нами.

Но я не хочу впускать их внутрь.

Я не успела прибраться.

Мария постоянно ворчала из-за моего беспорядка. Сама она всегда была безупречной и собранной – словно ожившая картинка из Pinterest.

Но и у меня не полный кошмар.

Есть корзина с бельем, пара стаканов в раковине, покосившаяся башня нераспечатанных писем и, да, несколько пакетов с покупками, которые я еще не разобрала.

Просто видно, что здесь живут.

Не грязно и даже не хаотично.

Пока я вожусь с цветами, замечаю, как Вадька смотрит на входную дверь, словно она лично его оскорбила. Трогает замок, осматривает окна, оценивает дверную коробку с тем суровым выражением, которое ясно говорит: он недоволен.

– Это твой замок? – спрашивает он так, словно я сообщила, что по ночам вообще не закрываю дверь.

– Что?

– Я выбью его пластиковым молотком Луки. Это никуда не годится.

Я закатываю глаза и резко выдыхаю.

– Разве ты не сказал, что угрозы со стороны ирландцев не существует?

– Нет, – огрызается он, и глаза становятся темными, грозовыми. – Я сказал, что конкретная информация оказалась ложным следом. Но тебе определенно угрожает опасность, Рут. Мы приставили к тебе охрану.

Я застываю.

– И когда ты собирался мне об этом рассказать?

– Сегодня, – отвечает он, качая головой, словно уже устал от разговора. – Они следят за тобой со вчерашнего вечера. Но этот замок? Нет. Здесь не место самодеятельности. Я поговорю с хозяином квартиры.

– Я сама могу с ним поговорить.

– Можешь. Но я решу вопрос быстрее. И прежде чем начнешь свою речь о сильной самостоятельной женщине, вспомни…

– Это самая большая кровать, которую я видел! – кричит Лука из спальни.

Он уже скачет на моем матрасе, словно вместо ног у него пружины.

Я испуганно ахаю.

– О боже, Лука, не делай этого! Ты можешь упасть!

Я направляюсь к нему.

– Лука! – отцовский голос Вадьки рассекает комнату – резкий и властный. – Слезай. Немедленно.

Лука плюхается на попу. Глаза широко раскрыты, нижняя губа уже дрожит.

– Я просто хотел попрыгать, – тихо произносит он.

Вадька быстро подходит, опускается на колени и одним стремительным защитным движением обнимает сына.

– Знаю, приятель. Но ты можешь сильно пострадать. Мой двоюродный брат упал с кровати и сломал ключицу.

– Что сломал? – спрашивает Лука, широко распахнув глаза.

– Вот эту кость.

Вадька осторожно касается его плеча.

– Приятного мало. Тебе было бы больно, и пришлось бы несколько недель носить руку на перевязи.

Губа Луки снова начинает дрожать.

– Но я хочу.

Он хмурится.

– Ты не можешь запретить мне прыгать на кровати!

О нет.

Начинается.

– Это моя кровать, – твердо вмешиваюсь я. – Если папа сказал, что прыгать нельзя, значит, нельзя. Даже если бы он разрешил, я все равно сказала бы нет. Кровати предназначены не для этого.

Начинается небольшая истерика: Лука размахивает руками и ногами, громко и непрерывно выражая недовольство.

Вадька снова подхватывает его и крепко прижимает к себе. Его челюсти сжаты, взгляд затуманен.

Я вижу это.

Острую грань, на которой держится его самообладание.

Вспоминаю, как Мария рассказывала, что в подобные моменты садилась рядом с Лукой, помогая Вадьке смягчить собственные острые углы и избавиться от жестокости, передававшейся ему словно проклятие.

Он проделал огромный путь.

Люди любят выставлять чудовищами мужчин, которые хотя бы на секунду теряют контроль, но я понимаю это давление.

Родительство жестоко.

Постоянно.

Безжалостно.

И порой кажется, что здравый рассудок раскалывается на части.

– Ты в порядке? – мягко спрашиваю я, вспоминая слова Марии о том, что в такие моменты нужно просто быть рядом.

– Все нормально, – слишком тихо отвечает он.

Я понимаю, что это неправда.

Мы поговорим позже.

Обязательно.

Думаю, разговор поможет нам обоим.

– Теперь у меня уже много опыта, – наконец говорит он низким голосом. – И если честно, глупо ожидать от ребенка контроля над эмоциями, когда воспитывающие его взрослые не умеют контролировать собственные.

Он усмехается.

– Меня не пугает маленький шарик неуправляемой эмоциональной энергии.

Хм.

Я это запомню.

Вадька усаживает Луку к себе на колено и спокойно встречает его взгляд.

– Но послушай. Если не будешь хорошо себя вести, мы не пойдем в ресторан. Поедем домой. Ты поешь – и сразу в постель. Никаких стаканчиков-животных. Никаких мультиков. Никакого десерта.

Уф.

Он играет жестко.

– Но я…

– Лука, – перебивает Вадька непреклонным тоном. – Ты меня слышал.

Лука надувает губы, но кивает.

Истерика растворяется.

Буря проходит.

А я?

Просто стою и наблюдаю, как мужчина, в которого я, возможно, влюбляюсь, превращается в отца, на которого его сын всегда сможет положиться.

И мне кажется абсурдным…

Нет, это и есть абсурд.

Некоторые родители ожидают от детей безупречного контроля над эмоциями, хотя сами не способны совладать с собой и пяти гребаных минут.

Серьезно?

Вы устраиваете истерики в дорожных пробках, но ребенку запрещено плакать, услышав нет?

Да ладно.

А я тем временем умею проявлять эмоции строго по расписанию. Раскладываю их по отдельным ящикам как профессионал. Запираю в коробке, приклеиваю ярлык с улыбкой и продолжаю двигаться.

Вадька все тем же глубоким и спокойным голосом продолжает: – Но если начнешь плохо вести себя в ресторане, то знаешь, что произойдет.

Он смотрит на Луку – тем молчаливым и невозмутимым взглядом, который пресекает любой спор еще до его начала.

Лука не произносит ни слова.

Ни единого.

Только слегка надувает губы и кивает.

Вадька не доверяет внезапному прекращению истерики.

Что-то подсказывает, что это основано на личном опыте.

И я не могу объяснить – господи, как бы мне хотелось, – но вид мужчины, способного так себя контролировать…

Это равновесие суровости и нежности, власти, пронизанной любовью…

Оно растапливает меня.

Полностью.

Распускает тугой узел внутри, о существовании которого я даже не подозревала.

Возможно, потому, что у меня такого никогда не было.

Возможно, именно о такой любви я мечтала в детстве – непоколебимой, надежной и сильной.

У меня не было даже человека, способного заменить отца, или матери, активно участвовавшей в моей жизни. До появления Вадьки я либо оставалась предоставлена самой себе, либо находилась под опекой Марии.

Поэтому давным-давно решила, что не создана для материнства.

Я к нему не приспособлена.

Во мне нет той мягкости, которая нужна детям, и я не хочу причинить больше вреда, чем принести пользы. Всегда считала, что из меня не получится хорошей мамы.

Однажды Мария сказала: – Я не согласна. Ты уже умеешь любить безусловно, а это главное. Возможно, самое главное.

Мне хотелось ей поверить.

Правда.

Но я не уверена, что она была права.

Я смотрю, как перед выходом Вадька ведет маленького Луку в туалет, и использую эту минуту, чтобы глубоко подышать и подумать.

В последнее время я держалась от Вадьки подальше.

Все становилось… слишком привычным.

Слишком уютным, кокетливым.

А это небезопасно.

Ни для него, ни для меня.

Той ночью в конспиративном доме, если бы он прикоснулся ко мне – прикоснулся по-настоящему, а не просто целомудренно обнял или по-братски поцеловал в щеку, – остановила бы я его?

Захотела бы остановить?

Нет.

Черт, не захотела бы.

Каждый раз, когда он рядом, кожа словно воспламеняется. Сердце начинает колотиться, и верх берет странная, почти подростковая версия меня – раскованная, кокетливая и безрассудная.

Раньше я никогда так на него не смотрела.

Только в последнее время.

Но жестокая правда заключается в следующем: Теперь он не женат.

И как не влюбиться в человека, который так естественно любит самых дорогих тебе людей?

Мне нравится видеться с Лукой.

Правда.

Но знаю, что будет лучше – и безопаснее, – если я продолжу держаться подальше от его отца.

– Я хочу картошку фри, – говорит Лука, возвращаясь в комнату и выпячивая нижнюю губу, словно маленький утенок, – сплошное упрямство и очаровательная обида.

– Тогда будешь хорошо себя вести? – спрашиваю я, вскинув бровь. – Или тебе нужно вернуться домой и сидеть в своей кровати?

Лука ерзает на месте, переступая с ноги на ногу, словно маленький шарик неугомонной энергии.

Но если даже я ни за что не смогла бы выиграть спор у Вадьки, то у этого мальчика и подавно нет шансов.

Лука хороший.

Да, порой немного неуправляемый, но хороший.

У него сильная воля и мягкое сердце.

– Ладно, – наконец отвечает он, выдыхая так, словно согласие стоило ему огромных усилий. – Я буду хорошо себя вести. Можно мне прыгнуть еще один раз? Пожалуйста?

На губах Вадьки появляется тень улыбки. Он медленно качает головой, а затем отпускает маленькую ручку сына.

– Один раз, – соглашается он, указывая на кровать. – Но прыгай в мою сторону, хорошо? Чтобы я смог поймать тебя, если упадешь.

– Можно, тетя Рут? – спрашивает Лука, широко распахнув глаза.

Почему это самое очаровательное зрелище в моей жизни?

Он разбегается и прыгает посреди кровати, раскинув руки и целясь прямо в Вадьку.

А тот, словно это самая естественная вещь на свете, ловит его в воздухе и прижимает к груди. Затем целует в макушку.

Один из тех нелепо нежных моментов, которые бьют прямо в сердце.

Так чертовски мило, что становится немного больно.

И тут я вспоминаю сообщение.

И голосовую почту.

– Эй… Ты еще когда-нибудь проверяешь телефон Марии? – тихо спрашиваю я.

Он качает головой.

– Нет, не проверяю. Но иногда по-прежнему слушаю ее приветствие на голосовой почте.

Он ненадолго замолкает, затем добавляет: – Теперь ей ничего не приходит. Ни сообщений, ни голосовой почты. Даже когда она была жива, ей почти всегда писала и звонила только ты.

– Хорошо. Просто я, возможно, оставила ей голосовое сообщение. Я скучаю по ней и…

Горло сжимается.

– Все нормально, – мягко говорит он. – Я не стану его слушать.

Я пытаюсь облегченно выдохнуть, но не получается.

О сообщении я ему не говорю.

Не могу.

И даже не знаю, действительно ли чувствую облегчение.

Тут телефон вибрирует.

Сообщение от Зои.

Зоя: Нашла телефон Марии.

Следующее приходит почти сразу.

Зоя: Он у Вадьки в кармане.

Пиздец моей жизни.