Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Я прислоняюсь лбом к стене, и из груди вырывается новый мучительный всхлип. Безопаснее плакать в душе. Здесь можно скрыть следы, да и услышать меня труднее.

Горе обрушивается приливной волной. Ее больше нет. Я никогда ее не обниму. Никогда больше с ней не заговорю. Никогда не увижу, как она становится свидетельницей всех первых мгновений в жизни нашего сына. Эта реальность слишком чудовищна, чтобы я мог ее принять.

Плечи трясутся, а в груди что-то ослабевает. Горе словно вырывают из меня силой – обнаженное и такое мучительное, что от него можно умереть.

Я плачу, пока наконец не приходит облегчение.

Отец избивал меня до полусмерти за слезы.

Какая ирония. Наверное, поэтому, когда я плачу, мне хочется спрятаться. Но, черт возьми, мужчина должен хотя бы иногда выпускать все это наружу.

Я подставляю лицо под струи воды, смывая слезы, протираю глаза и выглядываю из-за занавески. Лука все так же крепко спит.

Блядь. Нос заложен и течет одновременно, голова болит. Ненавижу это. Не могу же я разваливаться на части каждый раз, когда встаю под гребаный душ.

Выключаю воду и тянусь за полотенцем, но тут понимаю, что не принес его с собой.

Стиснув зубы, смотрю на грязную одежду, брошенную на пол, а потом на крошечное полотенце для рук. Оно висит криво, его давно пора сменить, да и высушить им не получится даже плечо.

Ну пре-елесть.

Не хочется будить Луку, но…

– Рут, – шиплю я, оборачивая вокруг себя душевую занавеску, чтобы хоть немного прикрыться.

Я слышу, как она возится на кухне, а кухня не так уж далеко.

– Рут.

Лука шевелится.

Я замираю. Ребенку нужно выспаться.

Черт.

Можно выскочить из ванной голым, добежать до коридора, где лежат чистые полотенца, и рискнуть тем, что свояченица увидит, как я насквозь мокрый и в чем мать родила ношусь по собственному дому.

А можно не делать этого.

Я закатываю глаза и коротко, резко свищу. Лука не двигается, а шум на кухне стихает.

Свищу снова.

Через несколько секунд слышу приближающиеся шаги. Поворачиваю голову и вижу, как Лука переворачивается на другой бок, но продолжает тихонько посапывать.

– Ты что, мне свистишь? – шипит Рут с порога.

– Я забыл полотенце.

Она фыркает, мелкая нахалка.

– И?

– Рут. Принеси мне полотенце.

– Скажи пожалуйста.

Я стискиваю зубы. Как только она уберется отсюда, поменяю замки.

– Пожалуйста.

– И отдай мне свою кредитку.

– Ты шантажируешь меня полотенцем? – шиплю я.

Господи.

– Нет. Тебе нужны продукты, – отвечает она с самодовольным видом. – Подожди.

Слышу, как ее шаги удаляются – медленно и неторопливо, словно она хочет, чтобы я замерз насмерть или как следует помучился.

Наверное, и то и другое.

Но полотенце она мне не передает. Эта зараза нарочно вешает его на крючок возле занавески – чуть дальше, чем я могу дотянуться.

Она прекрасно понимает, что делает.

– Держи, – говорит она, склонив голову набок. – И никогда больше не говори, что я тебе ничего не давала.

Я сердито смотрю на нее сквозь пар, пока вода продолжает стекать по моему телу.

– Могла бы подать его мне.

– Пожалуй, могла бы. А ты мог бы вести себя как взрослый и не забыть полотенце. Серьезно, Вадька. От тебя требовалась всего одна вещь.

Эта улыбка. Ее озорная, сладкая усмешка – это вся Рут.

– Ты правда хочешь поиграть в эту игру? – рычу я.

Оборачиваю полотенце вокруг бедер и отдергиваю занавеску. Ее глаза распахиваются. За одно короткое мгновение она успевает скользнуть взглядом по моей обнаженной груди, покрытым татуировками плечам и торсу – и только потом осознает, что делает.

Щеки вспыхивают красным.

Я вижу момент, когда она понимает, что я плакал: ее собственные глаза наполняются слезами, и она отводит взгляд.

– Давай, – шепчет она. – Одевайся. Я приготовила завтрак.

Мы оба смотрим на спящего малыша.

– Он всегда спит в твоей кровати?

Я качаю головой.

– Нет. Но после смерти Марии – довольно часто.

Она кивает, оглядывая разбросанную по полу грязную одежду. Мой взгляд задерживается на паре носков. До ее смерти я не был таким неряхой. Я взрослый, мать его, мужик и люблю, чтобы все было чисто.

А Мария из-за гребаных носков каждый раз выходила из себя. Стоило оставить их на полу, как она вела себя так, будто я бросил посреди гостиной гранату с выдернутой чекой.

Я вспоминаю нашу последнюю ссору из-за них – резкие слова, вспышки гнева. Я прижал ее к стене и целовал, пока она не перестала злиться, а потом перестирал все до последней тряпки в доме, пока она наблюдала – самодовольная и прекрасная.

Голос Рут вырывает меня из воспоминаний.

– Мусорное ведро переполнено, – бросает она через плечо, выходя из комнаты. – Вынеси мусор по дороге. Я чищу холодильник, с мусором справишься сам.

Я хмыкаю, но не отвечаю. Вместо этого отдаю честь ее спине.

Вынесу.

Достаю из ящика одежду и кладу на комод.

– Вот моя карта, – говорю я, вытаскивая ее из бумажника.

– Я передумала, оставь себе, – все так же шепотом отвечает она. – Потрать на стрижку. И заодно, может, побрейся.

Я вскидываю бровь.

– Моей сестре нравилось, когда ты был гладко выбрит, – шепчет она.

Ее голос дрожит. Слова бьют прямо в грудь – ясные и искренние.

– Да. – Я отворачиваюсь. – Нравилось.

Рут уходит, а я одеваюсь и провожу пальцами по слишком отросшим волосам.

Но не бреюсь.

Перед уходом наклоняюсь и целую Луку в растрепанную макушку.

– Он просыпается не в настроении. Заставь его сходить в туалет. Не давай сок, пока не поест.

– Ты мной командуешь?

– Кто, я? – Я прижимаю ладонь к груди. – Никогда. До скольких ты останешься?

Она с трудом сглатывает и отводит взгляд, снова поворачиваясь к плите.

– Столько, сколько буду нужна. Моя смена начинается в шесть вечера, а перед этим надо заехать домой и собраться.

Я киваю.

– Я пришлю кого-нибудь сменить тебя гораздо раньше. И сегодня же проведу собеседования с другими нянями.

Она смотрит на меня. Глаза наполняются слезами, нижняя губа дрожит.

Я не могу удержаться.

Подхожу и заключаю ее в крепкие объятия. Она легко помещается в моих руках и кладет голову мне на грудь, но не плачет.

– Я скучаю по ней, – шепчет Рут. – Мне тяжело здесь находиться. Прости. Поэтому я и не приходила.

Я снова не могу сдержаться и целую ее в макушку.

Зачем я это сделал?

Рут застывает, словно не знает, как реагировать.

– Я понимаю. Тебе необязательно оставаться. Могу отвезти Луку к Копыловым, там обязательно кто-нибудь будет.

Теперь они и моя большая семья.

Она качает головой.

– Нет. Я по нему тоже скучаю. Хочу его увидеть. Мне это нужно. Прости меня, Вадька.

Примерно в этот момент я осознаю, что все еще держу ее в объятиях.

Что от нее приятно пахнет, что она фигуристая, красивая и… уязвимая.

Как и я.

Я отпускаю ее так резко, словно она обжигает.

Поспешно отворачиваюсь.

– Я вернусь, как только смогу, – говорю я, и дверь захлопывается за моей спиной.

Горе заставляет людей совершать безумные поступки.

Я ухожу, прежде чем сделаю то, о чем пожалею.

ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

ВАДЬКА

Стоит мне добраться до мотоцикла, как с плеч будто сваливается тяжесть. Няня Луки была женщиной средних лет. Она научила его вежливо сидеть за столом и жевать с закрытым ртом. Но она была строгой и немного отстраненной, поэтому, хотя я и знал, что Лука в безопасности, он плакал каждый раз, когда я уходил.

Проснувшись и увидев Рут, он придет в восторг.

Он ее любит.

Телефон подключается к Bluetooth в шлеме, и я морщусь, увидев огромное количество пропущенных звонков и сообщений от Рафаила.

Он мне задницу надерет.

Пусть Рафаил мой лучший друг, но ко всему, что касается братства, он относится предельно серьезно. Уж кому это знать, как не мне. Я один из немногих членов братвы, не принадлежащих к семье Копыловых по крови. Мы дружим с детства – задолго до того, как умерли его родители и он, сам едва достигший совершеннолетия, стал опекуном своих младших братьев и сестер.

Когда мы были детьми, ни один из нас не мог представить, что обоим придется столкнуться с потерей, после которой уже никогда полностью не оправиться.

Я нажимаю кнопку вызова.

– Где тебя, блядь, носило? – рычит он.

– Уснул. Не заметил, что телефон разрядился.

На другом конце линии слышится резкий выдох. Когда Рафаил понижает голос и становится спокойным, скоро полетят головы.

Я стискиваю зубы.

– Вадька. Мы же говорили. Я не могу позволить, чтобы это продолжалось.

Я почти вижу, как он качает головой.

– Клянусь богом, брат, если еще раз так облажаешься, я тебя понижу.

Понижение в братве – наказание хуже смерти. Я лучше умру, чем переживу такое унижение.

– Это больше не повторится, брат. Прости.

Он вздыхает.

– Рут у тебя дома?

– Да. Она тебе написала?

– Да. Ладно. В дом не приезжай. Встретимся в «Блэк Лайн». Нам нужно кое-что обсудить, и там мы управимся быстрее.

– Понял.

Я всего в нескольких минутах езды.

Паркую мотоцикл на месте владельца и, зажав шлем под мышкой, проверяю телефон.

От Рут ничего.

Вадька: Лука уже проснулся?

Ненавижу оставлять его.

Через несколько секунд приходит ответ. На фотографии Лука сидит за кухонным столом, широко улыбается и ест что-то, покрытое пышными облаками взбитых сливок.

Я невольно улыбаюсь.

Вадька: Сок дала только после того, как он поел?

Рут: Да-да.

Мелкая нахалка.

Я закатываю глаза. До сих пор вижу, как она стояла в гостиной и разглядывала мою щетину, словно хотела прикоснуться.

Моей сестре нравилось, когда ты был гладко выбрит.

Почему-то эти слова застряли у меня в голове. Наверное, потому, что я вспомнил, как они с сестрой постоянно спорили на эту тему. Мария терпеть не могла бороды, а Рут говорила, что обожает их, и всегда поддразнивала меня, когда встречала рано утром.

Глупый, бессмысленный спор, о котором я, как мне казалось, давно забыл.

Да что со мной, блядь, такое?

Нельзя так думать.

Господи.

Я прохожу через приемную охранной компании «Блэк Лайн». Мои люди кивают. Некоторые негромко здороваются, но никто не пытается завести разговор.

Я их понимаю.

Они не знают, какая версия меня сегодня явилась на работу.

Черт, я и сам не знаю, какой сегодня буду версией себя.

Мой отец был бесполезным мудаком, но обожал пословицы и сыпал ими при каждом удобном случае. Некоторые я помню до сих пор.

Горе не спросит, когда придет.

Вот же сука.

Я прикладываю пропуск к считывателю у входа в закрытую комнату – ту, где находятся карты, экраны и зашифрованные средства связи. «Блэк Лайн» – не обычная охранная компания, а крепость и прикрытие.

И каждый работающий здесь человек знает, по какую сторону этой границы стоит.

Рафаил уже ждет меня.

Когда я вхожу, он даже не поднимает головы – просто указывает на экран.

Вот же злопамятный ублюдок.

– Они переместились.

Ну разумеется, блядь.

Я рассматриваю мигающие на карте красные точки.

– Есть жертвы?

– Сегодня нет, но это лишь вопрос времени, Вадька. И в этот раз они были возле гребаной школы.

– Господи.

Челюсти сжимаются.

– А флешка?

– Все еще зашифрована. Даже Матвей ни хрена не добыл.

Я не отвечаю. Подхожу к экранам, беру мышь и открываю файлы. Работаю быстро.

Ирландцы не идиоты.

Они бьют, когда мы наиболее уязвимы.

– Сейчас нельзя давать слабину, Вадька, – тихо говорит Рафаил.

Я замираю.

Ненавижу этот тон. Он хуже, чем когда Рафаил кроет меня матом.

– Знаю.

– Твой телефон был выключен. Ты пропустил вчерашнее предупреждение. Проверил его только спустя несколько часов, да и то лишь потому, что Рут тебе все рассказала. Так ведь?

Я молчу.

Он прав.

– Раньше ты первым прибывал на место. Теперь мне приходится отправлять людей, чтобы они тебя подменяли.

Я поворачиваюсь к нему.

– Прости. У Луки выдалось несколько тяжелых ночей.

Он холодно и невозмутимо вскидывает бровь.

– Думаешь, ирландцам есть дело до режима сна Луки? Думаешь, они подождут, пока ты выпьешь утренний кофе?

Рафаил наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

– Брат, я был точно в таком же положении.

Знаю.

Я отчетливо помню то время. Именно тогда отец впервые меня ударил, а я ударил в ответ.

– Мне было восемнадцать, когда родители умерли и оставили все на меня. За одну ночь я, блядь, стал и отцом, и паханом. Я не мог позволить себе развалиться. – Он качает головой. – В день похорон я предал земле родителей, а потом отправился прямиком в мясную лавку и перерезал глотку предателю, решившему воспользоваться нашей временной слабостью. Гребаный мудак задолжал нам и решил сбежать. Думал, горе сделало меня мягким.

Я киваю.

Этого я не знал. Тогда я еще не состоял в братве.

– Хочешь дать волю чувствам, Вадька? Сделаешь это после войны. Когда будешь уверен, что сын в безопасности. Когда будешь знать, что утром можно проснуться и не сомневаться: солнце снова взойдет.

Голос Рафаила рассекает туман у меня в голове и проникает глубже любого клинка.

Я на него не смотрю. Не свожу глаз с красных точек, пульсирующих на экране и сияющих, словно свежие раны.

Цели.

Одна из них выглядит странно.

Я так сильно стиснул челюсти, что чувствую пульсацию за ушами.

Или это болит голова?

Я уже не понимаю.

– Я никогда не стану говорить, что тебе пора прекратить горевать, – хрипло произносит Рафаил.

Он говорит, опираясь на собственный опыт.

– Не знаю, проходит ли это когда-нибудь окончательно. Но я говорю тебе: преврати горе в оружие, пока кто-нибудь невинный не попал под перекрестный огонь. Стань гребаным чудовищем, которого они до смерти боятся. Не безрассудным психом, палящим во все стороны без подготовки. Не человеком, который выжег себя дотла и теперь слишком измотан, чтобы явиться, когда он нужен.

Я резко вскидываю на него глаза.

Он не утверждает, что я уже стал таким. Просто предупреждает, что это может произойти.

Мы оба видели подобное раньше.

И оба знаем, что можем увидеть снова.

Я думаю о Матвее. О том, как он видел смерть сестры. Как погиб его брат – от руки самого Матвея, потому что предал его. Но Матвей продолжал приходить и выполнять свой долг даже после того, как выяснилось, что родители тоже его предали, что вся его гребаная семья ничего не стоила.

И все же он по-прежнему здесь.

Но теперь он влюблен, и мне интересно, было бы все так же, случись это сейчас.

Я подавляю желание огрызнуться на Рафаила – срабатывает старый защитный механизм. Мог бы сказать, что делаю все возможное. Что в одиночку воспитываю сына. Что каждый гребаный день прохожу сквозь призрак своей погибшей жены.

Но я знаю его.

И знаю себя.

Ему не нужны оправдания.

А я не хочу быть слабым.

Ему нужен результат.

Как и мне.

Я глубоко вдыхаю и медленно выпускаю воздух.

А потом почему-то начинаю думать о том, что сейчас делает Рут.

Лука рядом с ней? Они уютно устроились на диване и смотрят телевизор? Он помог ей загрузить посуду в посудомоечную машину после завтрака? Или она сидит с ним на полу и катает маленькую гоночную машинку, которую он так любит?

На такие вещи у нее всегда хватало больше терпения, чем у меня, – прямо как у ее сестры. Но Рут была безумнее.

Необузданнее.

Мария напоминала бы Луке, что нужно почистить зубы, а Рут размышляла бы, сколько еще печенья они успеют съесть перед сном.

Рафаил прочищает горло.

Я опять это сделал – позволил воспоминаниям увести меня, потерял сосредоточенность.

– Каков план? Что от меня требуется?

Он указывает подбородком на экран.

– Видишь эту школу? Она выбрана не случайно. Ты знаешь, что земля за ней принадлежит одной из наших подставных компаний. Что еще можешь об этом сказать?

Я киваю. Знаю, что участок за школой принадлежит одной из наших подставных компаний. Место чистое. Годами там никто ничего не трогал.

Но теперь?

Там началось движение.

– Они используют его как базу.

Желудок проваливается, руки сжимаются в кулаки.

Прямо рядом с гребаной школой.

– Мы должны обезопасить детей.

– Да. Здесь нужно действовать осторожно… Пока никто ничего не сказал. Все продолжают ходить на занятия, словно ничего не происходит. Местная полиция ни хрена не знает.

Его голос ровный.

– Гребаные ирландские отбросы прикрываются невинными людьми, как щитом.

Им насрать, что за преступление, совершенное так близко к территории школы, наказание будет куда суровее.

Я разминаю пальцы. Костяшки хрустят от напряжения.

– Мы их устраним.

Рафаил один раз кивает.

– Тихо. Без жертв. Без грязи. Ты возглавишь операцию.

Разумеется, блядь, возглавлю.

Такова цена возвращения к жизни – приходится выбираться из гребаной бутылки, в которой я тонул, и на время откладывать горе.

Что он там сказал?

Преврати его в оружие.

Я расправляю плечи, уже просчитывая направление подхода. Сколько потребуется людей. Какое время выбрать. Какие инструменты понадобятся.

– Я разберусь.

Он изучает меня чуть дольше, чем следовало бы.

– Уверен, что могу тебе доверять?

На кону слишком многое.

Я встречаю его взгляд.

– Я больше не буду лажать, Рафаил.

Он снова кивает – на этот раз медленнее.

Он мне верит.

Или хотя бы хочет верить.

– Ты не облажался, брат. Ты скорбишь. Это разные вещи. Ты ни разу не сделал ничего такого, чего я не позволил бы. Но ты стоишь на грани решений, о которых впоследствии можешь пожалеть. А я не хочу этого ни для тебя, ни для себя.

Знаю.

В горле жжет.

– Файл пришлют тебе в кабинет. Возьмешь группу зачистки. Матвей добудет записи наблюдения. Зоя, как обычно, займется разведкой изнутри. Срок – до четверга.

– До четверга?

Он усмехается, но выглядит эта усмешка печально.

– В пятницу утром в школе Луки проводят ознакомительный завтрак для родителей. Подумал, ты захочешь пойти. Ему покажут школу, он познакомится с новыми учителями и всякое такое. И…

Вот же ублюдок.

Я ошеломленно моргаю.

– Ты подстроил всю операцию под этот завтрак?

Его усмешка становится шире.

– Я не говорил, что у меня нет сердца. Я просто злой.

Я уже отворачиваюсь, и мысли стремительно набирают ход.

Я справлюсь.

У меня есть цель.

Есть ярость – обузданная и направленная.

Выхожу из оперативной комнаты и направляюсь к своему кабинету, думая о Рут и Луке. Рафаил уже говорит по телефону, собирая совещание, поэтому я трачу несколько секунд, чтобы быстро написать ей.

Вадька: Не позволяй ему съесть все взбитые сливки, а то у него заболит животик.

Рут: Ты сейчас сказал… животик?

Через несколько секунд экран озаряется фотографией. Лука сидит за кухонным столом, волосы после сна торчат во все стороны, щеки надуты, а нос, подбородок и сами щеки измазаны взбитыми сливками. Он улыбается так, словно прошлой ночью не плакал, пока не уснул.

Уголок моего рта невольно приподнимается.

Вадька: Сок ведь еще не давала?

Рут: По-твоему, я первый день с детьми?

Гребаная нахалка.

Рут: Он сказал пожалуйста. Я подкупила его дополнительной порцией взбитых сливок и ни о чем не жалею.

Я тихо смеюсь. Большой палец задерживается над экраном дольше, чем следовало бы.

Что я делаю?

Печатаю сообщение, прежде чем успеваю передумать.

Вадька: Ему повезло, что ты рядом. Я серьезно.

На экране появляются три точки.

Исчезают.

Появляются снова.

Словно мое сообщение выбило ее из равновесия. Обычно ответ у нее готов мгновенно.

Поэтому я отправляю еще одно.

Вадька: У меня куча дел. Вернусь поздно.

Рут: О нет. Пропустишь захватывающие утренние споры о мультиках и экзистенциальный ужас за чашкой кофе?

Я стону.

Вадька: Ты опять включила ему этот дурацкий мультик про синюю собаку?

Рут: Даже не начинай. Эта дурацкая гребаная синяя собака сейчас удерживает нашу семью от распада, Вадька.

Я слишком долго смотрю на одно слово.

Семья.

Оно не должно подходить.

Но подходит – слишком, блядь, хорошо.

Возможно, это хуже всего, потому что, стоит закрыть глаза, я по-прежнему вижу ее на своей кухне: босую, с волосами, закрученными на макушке подобно грозовой туче. Она наклоняется к Луке с легкой полуулыбкой, словно мир вокруг нас не рушится, а ее сердце не разбито на такие же осколки, как мое.

Она стоит там же, где стояла Мария.

Где покачивала бедрами и что-то напевала, пока готовила кофе.

Рут поет мимо нот.

У Марии был голос ангела.

Это… иначе.

И я скучаю по ней.

Так сильно, блядь, скучаю.

Лука напоминает мне Марию.

И Рут тоже…

Только совсем не так, как я ожидал.

ГЛАВА 5

ГЛАВА 5

РУТ

Я не сразу понимаю, что все еще смотрю на телефон, – только когда Лука тянет меня за руку. Я растерянно моргаю и пытаюсь понять, что сейчас произошло.

Вадька связывает меня с сестрой так, как никто другой.

Во всяком случае, по-настоящему.

Мама помнит Марию из нашего детства – девочку с косичками и разбитыми коленками, которая босиком танцевала во дворе. А меня почти не помнит. Теперь уже нет. Поэтому после каждого визита к ней внутри остается еще больше пустоты. Я чувствую себя еще более израненной. Беззащитной.

Все становится только больнее.

Кроме Зои, среди моих друзей – лишь несколько местных, которые до сих пор здесь живут, и пара постоянных посетителей бара, все еще способных смотреть мне в глаза. Но даже они теперь разговаривают со мной так, словно я ходячая бомба замедленного действия – медленно отсчитывающая секунды и опасная.

В этом нет ничего нового. Люди и раньше так себя вели.

Но не они.

Не те, кто прежде считал меня сделанной из железа.

Теперь я чувствую себя хрупкой, будто меня выдули из тонкого стекла.

И ненавижу это.

Господи, как же я это ненавижу.

Но Вадька говорит о Марии так, словно она все еще здесь. И какая-то часть меня – та, о которой я никогда не говорю вслух, – верит, что, возможно, так и есть.

Через месяц после ее смерти в бар пришла Анисса, жена Матвея. Она почти ничего не сказала. Просто заказала напиток и вложила мне в ладонь красивый фиолетовый кристалл.

– Это аметист, – мягко произнесла она, словно даже слова могли оставить синяк. – Он помогает исцелению. Некоторые верят, что благодаря ему мы сохраняем связь с любимыми людьми.

Я поблагодарила ее настолько вежливо, насколько смогла, и пододвинула напиток через стойку.

Матвей называет ее своей маленькой ведьмой. Она всегда увлекалась такими вещами – картами таро, кристаллами, эфирными маслами и всем остальным. Раньше я не обращала на это особого внимания. Просто улыбалась и кивала.

Я бросила камень в дальний угол ящика с мелочью, потому что не хотела на него смотреть. Но, оставив его там, добилась прямо противоположного. Теперь приходится видеть его каждый раз, когда открываю ящик, чтобы дать посетителю сдачу.

Впрочем, сейчас такое случается нечасто. Наличными почти никто не расплачивается.

Но все же.

Пара раз за вечер – возможно, уже слишком много.

Надо его переложить.

А кристаллы вообще нужно как-нибудь очищать?

– Можно мне еще взбитых сливок, мама?

Сердце подскакивает к горлу. Глаза застилают внезапные жгучие слезы.

Но Лука осекается и быстро качает головой.

– Нет. Не мама. Прости.

От его тихого детского голоса, такого осторожного и мягкого, когда он произносит прости, сердце разбилось бы у кого угодно.

Мое раскалывается надвое.

Я приседаю перед ним, смотрю в глаза и заставляю себя улыбнуться сквозь слезы.

– Все хорошо, малыш. Я ведь немного на нее похожа, правда?

Он едва заметно кивает. Потом снова опускает взгляд на блинчики и больше почти ничего не говорит.

– Вот. Можешь взять еще немного взбитых сливок.

– Ты даешь мне больше, чем папа.

Разумеется, даю.

Вадька тот еще Скрудж.

Съест слишком много взбитых сливок – заболит животик…

Я закатываю глаза, глядя в пустоту, и снова поворачиваюсь к посуде, торопливо вытирая лицо, пока Лука не заметил.

– Нам нужно съездить в магазин и купить продукты. Хочешь поехать с тетей?

– Да! Я буду тебе помогать, – отвечает он, восторженно болтая маленькими ножками.

Я оглядываюсь через плечо и улыбаюсь, хотя в груди что-то болезненно сжимается.

Знаю, глядя на него, Вадька видит только Марию: те же ясные глаза, те же розовые щеки, те же мягкие каштановые кудряшки, идеально обрамляющие лицо.

Но и на папу Лука очень похож.

У него рот Вадьки – с таким же строгим изгибом губ, сильная челюсть и ямочка на подбородке. И хотя лицо все еще по-детски круглое, я уже вижу: однажды его черты станут резче. Приобретут ту же суровость, что и лицо Вадьки. У него такие же темные брови и такое же тихое, серьезное выражение.

Я отворачиваюсь.

Почему я думаю об этом именно сейчас?

Одни дети точные копии своих мам. Другие похожи только на пап. А некоторые, как Лука, представляют собой идеальное сочетание обоих родителей.

Телефон вибрирует от сообщения, и сердце снова подскакивает к горлу: я по-глупому надеюсь, что это Вадька.

Да что, черт возьми, со мной творится?

Но ничего не могу с собой поделать. Эти короткие разговоры – несколько неловких, странных сообщений – стали самым волнующим событием за последние месяцы.

Самым сильным… чувством за последние месяцы.

Я не до конца понимаю происходящее, но наша общая скорбь почему-то делает мою ношу немного легче. Будто я тащила ее за собой, а он молча подошел, встал рядом и помог мне нести.

Когда я остаюсь одна или, что еще хуже, нахожусь среди людей, скрывать горе кажется невозможным.

Но от Вадьки его прятать не нужно.

И поэтому нести эту ношу становится легче.

– Я скоро пойду в школу, тетя, – говорит Лука, болтая ногами под столом и допивая сок.

– Хочешь еще?

Я наливаю ему немного и уже представляю строгий взгляд Вадьки. Как он качает головой. Его молчаливое родительское неодобрение.

Он не разрешил бы Луке еще сока.

Ну и ладно.

– Ты рад? – спрашиваю я, наполняя голос искусственной веселостью, словно пропускаю солнечный свет через трещину в стене. – Нам нужно купить тебе одежду, обувь и всякие другие вещи. И еще рюкзак.

Лука кивает, и его лицо озаряется так, словно я только что пообещала ему целый мир.

Возможно, для маленького мальчика так и есть.

Осенью он начнет ходить в подготовительную школу, хотя Мария этого не хотела. Ей нравилось самой заниматься с сыном, и они с Вадькой решили отдать Луку в школу, когда ему исполнится шесть. В здешних местах так поступали многие.

Но существовала очередь – длинная, на годы, а не на месяцы. Я помню, как они впервые внесли в нее его имя. Господин Я-Все-Планирую – то есть Вадька – рассудил, что, если Лука получит место уже к пяти годам, то сможет постепенно и без лишнего стресса привыкнуть к школьной жизни.

Но я знаю: сейчас Вадьке хочется, чтобы у сына был четкий распорядок.

– Помоги мне загрузить посуду в посудомоечную машину, – с улыбкой говорю я. – Перед поездкой в магазин немного приберемся.

Он встает из-за стола и смотрит на свою тарелку.

– Не хочу.

Я вскидываю бровь и гадаю, хватило бы у него наглости сказать Вадьке, что он чего-то не хочет.

Я впервые встретила Вадьку, когда мне было всего четырнадцать. Он был парнем моей старшей сестры. Поначалу я в него влюбилась, но быстро подавила эту влюбленность.

Она безумно его любила.

У всех нас было дерьмовое детство. Его отец был жестоким ублюдком, а моя мама сама оставалась почти ребенком. Вадька постепенно вошел в нашу жизнь и, однажды появившись, уже никогда не уходил.

Я знала его еще до вступления в братву. И понимала: после того как Рафаил стал опекуном своих младших братьев и сестер, а также паханом братвы Копыловых, Вадька неизбежно последует за лучшим другом.

Вадька и Мария следили, чтобы я ходила в школу. Они серьезно относились ко всему: распорядку, чистой одежде, оценкам и встречам с учителями.

Отец Вадьки состоял в мотоклубе «Ночные волки» – своего рода российской версии «Ангелов ада». Он срывал злость на сыне, используя его вместо боксерской груши. Я до сих пор помню вечер, когда Вадька сказал, что никогда и ни при каких обстоятельствах не поднимет руку на своего ребенка. Что станет тем отцом, которого у него самого не было.

Мария была с ним согласна.

Они составляли прекрасную команду.

Были такими родителями, каких мне самой всегда хотелось иметь.

Иногда все просто складывается именно так.

Я смотрю на племянника и раздумываю. Нам предстоит провести вместе целый день. Если он уже сейчас капризничает, день будет очень долгим.

Он пытается привлечь внимание или что?

Я ничего не знаю о воспитании детей.

Поэтому склоняю голову набок и выразительно на него смотрю.

– Ты ел из этой тарелки. Я приготовила тебе завтрак. Будет правильно, если ты поставишь ее в посудомоечную машину.

– Нет, – отвечает Лука, скрещивая руки на груди.

На его руках все еще остались маленькие ямочки, напоминающие мне, каким он был, когда только начинал ходить.

– Ты бы сказал папе нет? – спрашиваю я.

Это до странности напоминает угрозу вот погоди, отец вернется, и я сразу жалею о своих словах.

Но они производят желаемый эффект.

Лука широко раскрывает глаза, затем качает головой и немного его опускает.

– Нет.

– Почему?

– Потому что папа меня накажет.

Я скрещиваю руки и стараюсь изобразить самый строгий взгляд, на какой способна.

Почему мне так легко противостоять взрослым, а четырехлетний ребенок, как выясняется, способен взять надо мной верх?

– Думаешь, тетя тебя не накажет?

Он прав – не накажет.

Но, может, удастся взять его на блеф?

Лука хмурится, словно всерьез обдумывает мои слова.

– Я обещала, что мы поедем за покупками. Но если ты не будешь хорошо себя вести, я не куплю тебе угощение, – объясняю я. – Разве ты этого не понимаешь?

Конечно же, куплю.

Он немного размышляет, затем берет тарелку и приносит ее мне.

Я с облегчением выдыхаю.

Кризис предотвращен.

Хорошо. Значит, подкуп.

Подкуп работает.

– Поможешь мне запустить стирку, мы быстренько приберем весь дом, а потом перед поездкой я разрешу тебе немного посмотреть мультики. Договорились?

Голова болит. Вадька был прав – прошлой ночью я почти не спала. Домой вернулась только в два, а потом не могла уснуть, думая о племяннике и муже сестры.

Думая о Марии.

Некоторые люди во время скорби полностью останавливают свою жизнь. Не едят, не спят, не работают. А другие продолжают двигаться, притворяясь, будто их жизнь не остановилась с оглушительным скрежетом. Будто солнце по-прежнему восходит. Будто они не носят на груди огромный валун каждую минуту каждого дня.

Наверное, совсем ничего не чувствовать было бы хуже.

Наверное.

Мне-то откуда знать.

Поэтому я с головой ухожу в уборку. Я всегда так поступала, и это действительно помогает. Включаю музыку и загружаю посудомоечную машину. Собираю всю грязную одежду, отношу в прачечную и запускаю стирку, а потом складываю мятые вещи из сушильной машины. Убираю игрушки Луки, выношу вторсырье на крыльцо, чтобы Вадька позже с ним разобрался, и мысленно отмечаю, что потом нужно навести порядок в кладовой и холодильнике.

Пока хотя бы положим начало.

Морозилка почти пустая, но я нахожу несколько подписанных контейнеров с едой. Похоже, когда в гости приезжала пожилая бабушка, Вадька заморозил пару запеканок.

Старые русские женщины не терпят, когда русские вдовцы голодают. Это своего рода закон.

Я достаю одну запеканку, ставлю на столешницу немного разморозиться и иду проверить Луку. Он натянул до груди потрепанное одеяло и не отрывается от экрана.