Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"
Автор книги: Джейн Генри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
ГЛАВА 6
ГЛАВА 6
ВАДЬКА
Первым делом Я звоню Зое.
– Как Лука?
– С ним все хорошо, – отвечает она стальным голосом.
Женщины Копыловых не шутят с подобными вещами, а Зоя пережила уже не одну напряженную ситуацию.
Рафаил правильно их воспитал. Зоя была совсем ребенком, когда он стал законным опекуном ее и остальных младших братьев и сестер. Он научил их быть сильными, преданными и дисциплинированными.
И по сей день я не уверен, что существует проблема, с которой семья Копыловых не способна справиться.
Они умеют обращаться с оружием и действовать в опасных ситуациях. Видели, как близких им людей ранили и убивали. И когда все летит к хуям, Копыловы остаются непоколебимыми.
– Лука сейчас собирает сумку, – уже тише сообщает Зоя. – Я сказала, что мы отправляемся в путешествие и что скоро он увидит тетю Рут и папу.
– Спасибо.
Раньше мне хотелось верить, что даже ирландцы не настолько бессердечны, чтобы преследовать ребенка.
Но теперь я не могу позволить себе такую роскошь.
Не после того, как они убили мою невинную жену.
Тихий голос в глубине сознания напоминает, что ее смерть была случайностью. Они не охотились конкретно за ней. Она просто попала под перекрестный огонь, когда ирландцы устроили кровавую бойню.
Но это ничего не меняет.
Ирландцы – мои смертельные враги.
Самые опасные ублюдки из всех, кого я встречал, а я плаваю среди акул с самого детства.
– Будем через двадцать минут, – говорю я. – Сейчас мы на моем мотоцикле. Машина Рут сломалась, и я пока не понимаю, произошла обычная поломка или кто-то устроил ее намеренно.
– Я свяжусь с Матвеем и проверю, есть ли у нас записи с камер наблюдения в том районе. Вы были в учреждении у ее матери, верно?
Гениально.
Почему я сам об этом не подумал?
– Да. Хорошая идея. Спасибо.
– Здесь быстро становится тесно. Когда Рафаил поднял тревогу, все находились в семейном доме. Я прослежу, чтобы для вас осталось место.
Она обязана.
У нее мой сын.
– Спасибо.
– Вы голодные?
– Да.
Какая же она милая.
На кону в буквальном смысле стоят человеческие жизни, а Зоя беспокоится о том, чтобы нас накормить. Вечная маленькая наседка – такой она была даже в детстве.
Я помню, как она впервые увидела синяк на моем плече после того, как отец меня ударил.
Гребаный ублюдок.
Помню, как она начала понимать, что синяки на руках и щеках появлялись не из-за падений и столкновений со стенами, как я всем рассказывал.
Что я вовсе не был таким неуклюжим.
Она протянула маленькую дрожащую руку и прикоснулась к синяку под моим глазом.
– Никто не идеален, Вадька. Но и такого никто не заслуживает.
В ту ночь я спал на диване у Копыловых.
И больше никогда не возвращался домой.
– Я попрошу приготовить для вас еду, – говорит она. – Лука устал. День был насыщенным. Когда вы вернетесь, он, возможно, уже будет спать.
– Знаю. Я просто хочу, чтобы у малыша все было хорошо. Спасибо.
Я решаю рассказать Рут, что происходит. По связи ввожу ее в курс дела и говорю, что она должна поехать со мной.
И тут понимаю, что мне нравится ощущать ее позади себя.
Если честно, от этого становится немного грустно. Мне так и не удалось уговорить Марию сесть со мной на мотоцикл.
Рут напоминает сестру.
Но только лучшими чертами Марии.
Вероятно, она боится, что, глядя на нее, я вижу уменьшенную, более молодую версию сестры.
Черт, я и сам этого боялся.
Но это не так.
Я вижу Рут.
Умную, своевольную и немного хаотичную Рут.
Самую преданную женщину из всех, кого я знаю.
Самую сильную.
Ту, что мертвой хваткой скрывает собственную уязвимость – крепче любого человека, которого я встречал.
К тому времени, когда мы сворачиваем на длинную тихую улицу, уже наступают сумерки. Я внимательно проверяю, нет ли за нами хвоста.
Ни подозрительных теней.
Ни фар, неотступно следующих сзади.
Только ровный рокот двигателя под нами и медленный, неуверенный выдох Рут, когда я осторожно направляю мотоцикл в узкий переулок.
Мы не подъезжаем к главному входу.
Это было бы самоубийством.
Я глушу двигатель за заброшенной автомастерской с проржавевшей вывеской и заколоченными окнами. Задний двор засыпан гравием и зарос сорняками.
Только местные знают, что гаражные ворота все еще работают.
Поднимаясь, они издают протяжный скрежет.
Мы бесшумно закатываем мотоцикл внутрь. Освещение выключено. Лишь единственная лампочка с датчиком движения начинает мерцать, когда мы проходим под ней.
Я выключаю зажигание.
Рут соскальзывает с сиденья позади меня и хмуро осматривается.
– Это не может быть конспиративным домом.
– Нет.
Я беру ее за руку, прежде чем она успевает куда-нибудь уйти.
– Это вход.
Мы идем пешком. Огибаем гараж и пересекаем разбитый переулок.
На такие места лучше не смотреть слишком долго, если хочешь остаться в живых.
Я останавливаюсь возле боковой двери грязного дайв-бара. Выцветшие буквы над навесом складываются в название – «Полумесяц». В шестидесятых здесь был джаз-бар.
Теперь о нем почти все забыли.
Но не мы.
Мы заходим внутрь. Помещение почти пустое: только пожилой бармен протирает стакан и молчаливый мужчина в углу, который даже не поднимает головы.
Музыки нет.
Лишь гул старого холодильника и размеренное тиканье медленно вращающегося потолочного вентилятора.
Рут косится на меня.
– Здесь мы будем пить или умирать?
Я едва не улыбаюсь.
– Возможно, и то и другое. Пойдем. Найдем столик.
– Вообще-то я бы не отказалась от дешевого пива, – бормочет она.
Господи, я тоже.
Я смотрю на телефон и вижу сообщение от Рафаила.
Рафаил: Зоя пытается уложить Луку. Он почти уснул. Если вы сейчас войдете, он снова разыграется. Можете немного потянуть время?
Я показываю сообщение Рут.
– Бинго.
Мы берем напитки и усаживаемся в одиночестве в глубине бара. Она развлекает меня историями с работы.
Рассказывает о драке из-за пролитого напитка: какой-то деловой хлыщ в льняном пиджаке толкнул не того мужчину, и его зубы познакомились с барным стулом.
О парне, который пытался с ней флиртовать, подсунув сборник стихов с загнутыми уголками и подчеркнутыми строчками, – словно снабженный его примечаниями Пабло Неруда должен был сразить ее наповал.
А еще о начинающем плейбое, который заказал безалкогольную водку и заявил, что он трезвый, но веселый.
На что она ответила: – Тогда почему ты так стараешься?
Она заставляет меня смеяться.
По-настоящему.
Смех вырывается из груди прежде, чем я успеваю запереть его внутри.
На мгновение забываю, что гребаные ирландцы пришли в движение. Что мы собираемся укрыться в конспиративном доме, чтобы никто не пострадал.
Что внутри я должен быть мертв.
Но каким-то образом сижу здесь, пью дешевое пиво и смеюсь с сестрой покойной жены, прячась, словно беглец, в месте, о существовании которого почти никто не знает.
В этом есть что-то бунтарское.
Но Рафаил сам велел нам не торопиться.
– Обожаю паршивые бары, – бормочу я, откидываясь на спинку стула, когда она заканчивает очередную историю.
Рут улыбается.
– Я тоже. Никакого притворства. Можно утопить горе со скидкой.
Я склоняю голову набок.
– Значит, в баре к тебе подкатывают мужчины?
Она фыркает.
– Не особо. Я недостаточно красивая.
Я смотрю на нее.
Моргаю.
Она говорит серьезно.
Действительно в это верит.
– Ты, блядь, издеваешься? – спрашиваю я, подавшись вперед. – Это какая-то самоуничижительная хрень?
– Что? Нет.
Слова вырываются прежде, чем я успеваю остановиться: – Рут, господи. Ты красивая.
Так и есть.
Она смущается и отводит взгляд. Затем прочищает горло и выпрямляется.
– Нам пора.
Конечно.
Пора.
Но я могу думать лишь о том, насколько она ошибается в отношении себя…
И насколько опасно правильным кажется ее присутствие рядом со мной.
– Да, – отвечаю я. – Пора.
Но мы не уходим.
Вместо этого заказываем еще по одной.
– Знаю, твой отец был ублюдком, – говорит она. – Но я была слишком маленькой… Или слишком зацикленной на себе, чтобы понимать.
Она отпивает из стакана. На губе остается немного пены, и выглядит это очаровательно.
– Расскажешь о нем?
Значит, мы действительно будем говорить об этом.
– Мой отец был байкером, – начинаю я. – И я говорю не о тех, кто катается по выходным в кожаных жилетах и устраивает благотворительные мотопробеги с игрушками. Я говорю о людях, перевозящих мет через границы штатов. Все считали его спокойным, потому что он никогда не повышал голоса. Но на самом деле вместо него говорили кулаки.
Я качаю головой.
– А я был его гребаной боксерской грушей. Он говорил, что должен сделать меня жестче. Что мир не щадит слабых мальчишек. К десяти годам я умел сам зашивать рассеченную бровь и, не моргнув, лгать медсестре в приемном отделении. К четырнадцати перестал плакать, когда он что-нибудь во мне ломал, потому что знал: это не в последний раз.
Я сказал слишком много.
И все же едва затронул поверхность.
Я отворачиваюсь.
– Он умер, когда мне было девятнадцать. Разбился на мотоцикле. Пьяный, на огромной скорости. В конце концов удача от него отвернулась.
Я не плакал.
Не пошел на похороны.
Просто стоял на кухне, пока на щеке засыхала кровь после предыдущей ночи, и думал: Наконец-то ты сделал хоть что-то хорошее.
Ушел.
– Мне жаль, что он так с тобой обращался.
Я пожимаю плечами и прячусь за своим напитком. Кажется, я почти с этим смирился.
– Раньше я говорил себе, что у него была тяжелая жизнь, что он просто не умел справляться со своей злостью. Но теперь, когда у меня появился собственный ребенок, мне гораздо сложнее оправдать то, как он со мной обращался. Дети невинны. Они легко доверяют и любят всем сердцем.
Я качаю головой.
– Они заслуживают любви и уважения.
Я замолкаю.
Воспоминание всплывает против воли, словно что-то полузатонувшее.
Из-за пива я говорю больше обычного.
– Помню, мне было семь. Я уронил стакан молока – едва до него дотронулся, а он просто выскользнул из рук. Отец не сказал ни слова. Собрал осколки и выбросил в мусор. А потом заставил меня стоять на коленях на кухонном полу, пока ноги не онемели. Одну я порезал осколком. Он сказал, что я должен научиться понимать последствия своих поступков.
– Ты, блядь, издеваешься? – яростно спрашивает Рут.
Мой голос становится тише.
– Помню, какой холодной была плитка. Помню тиканье часов, пока я пытался не заплакать. Этот звук оставался со мной гораздо дольше, чем боль. А ведь я, черт возьми, взял молоко только потому, что хотел пить.
Между нами воцаряется тишина – густая, но не пустая.
Она протягивает маленькую ладонь и мягко проводит большим пальцем по тыльной стороне моей руки. Ногти короткие, не накрашенные, аккуратно закругленные.
– Мне жаль, – говорит она.
И я знаю, что она искренна.
Именно Мария помогала мне, когда я пытался справляться с собственной злостью. Когда раздражался из-за того, что Лука не хотел спать. Когда начались его первые истерики – он бросал вещи и кричал нет.
Она клала ладонь мне на предплечье и говорила: – Отойди. Я сама разберусь.
Она сохраняла спокойствие.
Всегда.
Ей пришлось научиться этому очень рано. Именно она заботилась о матери и младшей сестре.
А я научился терпению у нее.
– Мария была такой терпеливой, – говорю я, и голос дрожит. – Ненавидел себя за то, что первым порывом всегда становилась злость. Мне приходилось отходить. Но Мария объяснила: когда растешь в такой семье, разорвать порочный круг гораздо труднее. Такое поведение становится второй натурой. Цепь приходится разрывать сознательно. Учиться. Становиться лучше.
Я пожимаю плечами.
– И она была права.
Я с шумом выдыхаю.
– Я горжусь тем, что до сих пор ни разу не поднял руку на сына. Ни единого раза. Лучше быть слишком снисходительным, чем вымещать злость на ребенке.
– Согласна, – отвечает Рут. – Он не избалован. Он маленький ребенок. Ты установил для него правила и приучаешь к дисциплине. А дисциплина не обязана причинять боль или унижение.
Она качает головой.
– Такое чувство, что наше детство было полной противоположностью. Хотя ты и так знаешь, в каких условиях выросла я.
Знаю.
Ее мать была слишком больна, чтобы заботиться о детях. Иногда они ложились спать голодными – еды постоянно не хватало. Жили в полуразрушенной квартире, которую едва могли оплачивать, пока Мария не начала работать и помогать семье держаться на плаву.
Я женился бы на ней, когда нам едва исполнилось двадцать. Но она отказалась выходить за меня, пока Рут не стала достаточно взрослой для самостоятельной жизни, а ее мать не получила необходимую помощь.
Такой была Мария.
Всегда кого-то несла на плечах.
Всегда ставила себя на последнее место.
Порой я это ненавидел. Ненавидел, что мир никогда не давал ей передышки, а она о ней и не просила. Будто считала страдание чем-то благородным, если благодаря ему любимые люди продолжали дышать.
Я чувствую на себе взгляд Рут. Ее молчание не пассивное, а намеренное – тяжелое давление в груди.
Когда наконец поднимаю голову, она смотрит так, словно видит все.
Вину, которую я пытаюсь похоронить.
Мужчину, каким был раньше.
Того, кто не смог спасти ее сестру.
Она не сразу заговаривает.
Снова тянется через стол и на этот раз крепко сжимает мою руку – не нежно, а словно возвращая меня на твердую землю.
– Не только ты ее потерял, – добавляет она едва слышным шепотом.
Я киваю.
Потому что, если сейчас заговорю, могу сказать что-нибудь не то.
Или, что еще хуже, высказать все, что никогда не позволял себе чувствовать.
Рут снова поднимает стакан, но ее рука дрожит.
Она пьяна?
Я удивленно смотрю на поднос с пустыми стаканами возле нас.
Она задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем нужно.
– Ты хорошо носишь свое горе, Вадька.
Слова слетают с губ мягко. Она с трудом сглатывает и ставит стакан на стол.
– Я делаю то же самое. И это не комплимент. Горе – это… броня. Ты носишь ее, чтобы никто не смог прикоснуться к тому, что скрывается под ней.
Я не отвечаю.
Она продолжает, словно уже не может остановиться: – Иногда мне кажется, что тебе нравится быть сломанным. Будто это дает право ничего не чувствовать.
Ее голос срывается.
– Так легче отталкивать всех от себя.
Она говорит обо мне?
Или о себе?
Мой взгляд становится острее. Пальцы сильнее сжимают стакан.
Но она не отступает.
Откидывается на спинку стула, глаза блестят – вызывающие и влажные.
– Я понимаю. Правда. Но разве это можно назвать жизнью?
Ее губы приоткрываются, словно она хочет забрать свои слова обратно…
Но не делает этого.
В любом случае уже слишком поздно.
Она вздыхает.
– Хотя люди принимают это за силу.
Мой голос звучит тихо.
– Думаешь, мне нужна чья-то жалость?
– Думаю, тебе вообще ничего не нужно.
Она слегка покачивается, но тут же восстанавливает равновесие.
– В этом и проблема.
Я подаюсь вперед.
Совсем немного.
На мгновение ее уверенность дает трещину. Но затем губы изгибаются в улыбке.
– Мне не следовало этого говорить.
Сожаление?
У Рут?
Я пожимаю плечами.
– Ты ведь никогда не умела сдерживаться, когда хотела сказать правду?
В выражении ее лица что-то мелькает.
Трещина в показной браваде.
– Я тебя не жалею, Вадька, – бормочет она. – Просто… я тебя вижу. И порой мне кажется, что это еще хуже.
Одновременно приходят два сообщения – от Зои и от Рафаила.
Зоя: Лука уснул.
Рафаил: Ты нужен нам сейчас.
Я кладу телефон на стол и подавляю вздох.
Долг зовет.
На короткое мгновение я почувствовал облегчение. Освободился от горя, которое постоянно ношу в себе, и обязанностей, нависающих над головой петлей.
На одно короткое мгновение я снова почувствовал себя прежним.
И хочу вернуть это чувство.
– Нам пора, – тихо говорю я.
По выражению лица Рут догадываюсь, что она ощущала то же самое.
Не знаю, хорошо ли это.
Мы идем в глубь бара. Проходим мимо дверей туалетов и запертой кладовой. Дальше начинается неприметный коридор, где покоробленные деревянные доски сменяются новым линолеумом.
В самом конце, за рядом промышленных мусорных контейнеров, находится неосвещенная дверь.
Без ручки.
Только черная панель на стене.
Я ввожу код.
Щелк.
Дверь с шипением приоткрывается на несколько сантиметров.
– Ого, – бормочет Рут, проходя мимо меня и быстро осматриваясь. – Это уже какой-то Джеймс Бонд следующего уровня, да?
Но я вижу это по ее плечам.
Напряжение.
Инстинкт бей или беги, вспыхивающий под прикрытием сарказма.
Потому что теперь она понимает: мы не просто прячемся.
Это война.
– Да, – отвечаю я с коротким смешком. – Помнишь, как пару лет назад Рафаил женился на Полине и нам пришлось воспользоваться чужим конспиративным домом?
Она качает головой.
Наверное, о таких вещах мы не разговаривали прилюдно.
Я забываю, что формально Рут не принадлежит к братве.
– После этого Рафаил решил, что нам нужны собственные убежища. Чем больше конспиративный дом, тем легче его обнаружить – и тогда нам конец. Поэтому вместо одного большого у нас несколько маленьких, разбросанных по городу и окраинам Москвы.
– А-а. В этом есть смысл. Только… у вас большая семья, поэтому…
– Рафаил рассудил, что зачастую многие отсутствуют.
Братья Рафаила повзрослели, женились и обзавелись собственными семьями. Его сестра Яна переехала в Южную Африку вместе с мужем. Поэтому теперь в поместье Копыловых одновременно находится гораздо меньше людей, чем раньше.
Рут поднимает на меня глаза. Они сияют, но взгляд слегка расфокусирован, и мне приходится отвернуться.
Сейчас я должен ее защитить.
– Что будет дальше, Вадька? – тихо спрашивает она.
Я сглатываю и высоко поднимаю голову.
– А дальше я обеспечу безопасность тебе и моему мальчику.
ГЛАВА 7
ГЛАВА 7
РУТ
– У меня буквальное ощущение, будто я попала в телесериал. Это охренительно круто, – говорю я.
Он делает притворно серьезное лицо, но даже притворная суровость Вадьки заставляет сердце биться быстрее.
– Ничего крутого в этом нет. Мы скрываемся от людей, которые хотят тебя убить.
– Подожди, я думала, они хотят убить тебя. Какого черта им вообще нужна я?
– Они знают, что твое убийство – лучший способ добраться до меня. Поэтому именно так и планируют поступить.
Я бросаю на него косой взгляд и ничего не отвечаю, потому что мне нужно несколько секунд.
Он только что совершенно открыто признал, что моя потеря причинит ему боль.
Разумеется, причинит.
Потому что я для него как сестра, верно?
Но я не его сестра.
А он не мой брат.
Пока Мария была жива, наши отношения были другими.
Но теперь ее нет.
Нет.
Нельзя так думать.
– Тебе придется запереть телефон в защищенном ящике.
Затем он поворачивается и смотрит на меня серьезнее, чем когда-либо прежде.
Я выпрямляюсь.
– Что? – огрызаюсь я, пытаясь защититься.
Не помогает.
– Здесь ты должна соблюдать правила. Никакой самодеятельности. Если Рафаил прикажет спрятаться – прячешься. Прикажет бежать – бежишь. Прикажет надеть клоунский парик, выйти на Центральную площадь и притвориться, что развлекаешь детей на дне рождения, – делаешь. Поняла?
– А иначе что? – спрашиваю я. – Надеть клоунский парик? Серьезно? Не забывай, что я не состою в братве. Не забывай, что я не твоя жена, Вадька.
Голос дрожит.
– И не забывай, что я не обязана подчиняться Рафаилу.
Я не из тех, кто с легкостью отдает другому человеку право распоряжаться собственной жизнью.
Черт, с девственностью я рассталась проще.
Он делает шаг ближе. Носки наших ботинок соприкасаются. Вадька упирает руки в бока, а затем делает нечто, от чего мозг закорачивает: касается моего подбородка и заставляет смотреть ему в глаза.
Теперь я не могу отвернуться.
Ни за что.
Я загипнотизирована и поглощена его взглядом. Мне остается лишь смотреть в ответ.
– Я потерял жену, – говорит он.
Не понимаю, как ему удается сохранять ровный голос, потому что сама я сейчас не доверяю своему.
Он замолкает, а затем мягко спрашивает: – Тебе правда необходимо из-за собственного упрямства подвергать нас риску потерять еще и друг друга?
Я ожидала нотаций. Думала, он станет суровым и властным, как обычно.
Но эта просьба разрушает меня так, как никогда не смог бы приказ.
Я качаю головой. Стоит моргнуть, как по щекам катятся горячие крупные слезы.
– Нет. Конечно, нет.
– Сделай это ради Луки, – тихо просит он.
Я киваю, хотя не совсем понимаю, что именно должна сделать ради Луки и на что сейчас соглашаюсь.
– Поэтому мне нужно знать, Рут… Ты будешь хорошо себя вести или у нас возникнут проблемы?
Мое сердце.
Господи блядь, кажется, у меня овуляция, потому что я внезапно и мгновенно возбуждаюсь.
Я фыркаю.
– Неважно. Я не хорошая девочка, Вадька. Не такая, какой была Мария.
Она всегда следовала правилам.
Он наклоняется слишком близко.
Слишком приятно пахнет.
В глазах вспыхивает что-то непонятное, а уголок губ приподнимается.
– Уж мне ли не знать.
Между нами повисает нечто, чему ни один не хочет давать название.
Затем он отстраняется, а я отворачиваю голову.
Худший возможный способ пережить потерю сестры – флиртовать с мужчиной, которому я не нужна и которого мне нельзя получить.
То немногое, что осталось от разбитого сердца, будет уничтожено окончательно.
Я не могу этого допустить.
– Побудь хорошей девочкой, Рут. Хотя бы один раз, – мягко говорит он и сцепляет свой мизинец с моим.
Не знаю, должен ли этот жест казаться братским, но ничего братского в нем определенно нет.
– Ты всем девушкам так говоришь, да? – шепчу я, не доверяя собственному голосу.
О боже.
Я неловко ерзаю и киваю.
– Скажи мне, Рут, – требует он тем же тоном, которым разговаривает с Лукой, когда тот отказывается ложиться спать.
Тоном, не допускающим возражений.
– Скажи, что на этот раз будешь хорошей девочкой.
Я киваю и с трудом сглатываю.
– Ладно. Буду хорошо себя вести.
Но в конце все же добавляю: – Пока. А если я начну пререкаться с Рафаилом, это выставит тебя в плохом свете? Они будут ожидать, что ты… заставишь меня слушаться или что-нибудь такое?
Его губы сжимаются, на челюсти дергается желвак.
– Безусловно.
Хорошо, хорошо, прекрасно.
Я сделаю все, что они, блядь, велят.
Но вслух этого не произношу. Просто киваю и пожимаю одним плечом.
– Ладно.
Он глубоко вдыхает и выпускает воздух через ноздри, а затем кивает в сторону двери.
Двое мужчин в форме возникают словно из ниоткуда. Они кивают Вадьке, почти кланяясь в знак уважения.
Я забываю, насколько высокое положение он занимает.
Насколько он могущественен.
Для меня он просто… Вадька.
Мужчина, на которого я всегда равнялась.
Единственный человек, которому я доверяла заботу о сестре.
Блядь.
Глаза снова наполняются слезами.
Один из мужчин достает из кармана крошечное устройство и сканирует глаза Вадьки, а затем протягивает ему другую панель для считывания отпечатков пальцев. Следуя его примеру, я прохожу ту же процедуру.
Потом мы оказываемся в стальной клетке, которую можно было бы принять за лифтовую шахту, если бы она не была такой маленькой и тесной. Вокруг нас цементные стены.
Если бы я страдала клаустрофобией, то сейчас у меня, блядь, случился бы сердечный приступ.
Мы спускаемся.
Все ниже.
Живот проваливается куда-то к ступням, и внезапно я понимаю…
Возможно, клаустрофобия у меня все-таки есть.
Просто раньше мне не доводилось ее испытывать.
Я никогда не находилась в чем-то, напоминающем замурованную в бетон гробницу, опускающуюся в самое сердце земли.
Возможно, звучит драматично, но, блядь, именно так все и ощущается.
Господи.
Мы продолжаем спускаться, и тут я понимаю, что задержала дыхание. Перед глазами все слегка плывет.
Вадька разговаривает с мужчинами, затем поворачивается ко мне и, кажется, сразу понимает: что-то не так.
– Эй. Рут, – мягко произносит он с явным беспокойством, будто успокаивает ребенка перед сном. – Ты в порядке?
Я открываю рот, чтобы ответить утвердительно, солгать вопреки страху, но вместо этого качаю головой. Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, как наполнять легкие воздухом.
– Дыши, – говорит он мне на ухо.
Но это не помогает.
С таким же успехом он мог бы приказать мне остановить что угодно – сердце, собственное существование. Потому что я не могу вдохнуть, и это пугает до смерти.
Я тону.
Хотя вокруг нет ни капли воды.
А затем…
Его лоб прижимается к моему.
Он так чертовски приятно пахнет.
Такой теплый.
Его пальцы переплетаются с моими – ладонь к ладони, палец к пальцу. И в этот момент я совершенно по другой причине забываю, как дышать.
Хочется нажать на паузу, потому что никогда в жизни я не чувствовала себя в такой безопасности.
– Дыши вместе со мной, милая, – тихо просит он.
Милая?
– Прости, – шепчет он. – Я не хотел так тебя называть.
От этих слов сердце немного трескается.
Я не хочу, чтобы он забирал их обратно.
– Нет, – шепчу я. – Мне понравилось. Очень.
– Глубоко вдохни, – снова говорит он, теперь чуть тверже. – Вместе. Дыши со мной, Рут. Вот так.
Он делает глубокий, нарочито заметный вдох. Грудь расширяется, плечи расправляются.
Я повторяю за ним, и головокружение немного ослабевает. По-прежнему кажется, что на груди лежит тяжесть, но его пальцы крепко сжимают мои, возвращая ощущение опоры.
– Ты справишься, – бормочет он. – Вот так. Хорошая девочка. Дыши.
Может, стоит почаще притворяться, что у меня паника…
– А теперь выдох…
Мы останавливаемся. Двое мужчин в форме, все так же глядя прямо перед собой, нажимают кнопку.
Вадька по-прежнему держит меня за руки. Тот, кто находится по другую сторону двери, увидит нас именно такими – лоб ко лбу, ладонь к ладони.
Похоже, его это совершенно не волнует.
Разумеется, не волнует.
Он никогда ни ради кого не менял себя.
– Ты справилась, – наконец говорит он. – Мы на месте.
Затем обращается к кому-то за дверью: – Нам нужна минута.
Его голос звучит ровно и тихо, но я слышу напряжение.
Моргаю, и возникает ощущение, будто я просыпаюсь.
– Понял. Рут, ты в порядке?
Я вдыхаю, затем выпускаю воздух и слабо улыбаюсь Рафаилу сквозь слезы.
– Да. Оказывается, у меня начинается клаустрофобия, когда я оказываюсь в маленьком замкнутом пространстве, напоминающем гробницу.
– Понял, – повторяет он.
Мои щеки вспыхивают. Я ожидаю увидеть рядом еще кого-нибудь, но, похоже, мы находимся в небольшой закрытой прихожей. Обувь и пальто аккуратно сложены вдоль стены. Для головных уборов предусмотрен отдельный шкаф.
Вокруг тихо.
– Телефон положи сюда, – говорит Рафаил, указывая на сейф. – И здесь придется привести себя в порядок. Мы стараемся поддерживать помещение обеззараженным. Места мало.
– Поняла.
Все происходящее кажется нереальным.
– Кто еще здесь? – спрашивает Вадька.
– Родион и Эмбер. Ты. Лука. Все остальные во втором конспиративном доме. Дети находятся у матери Полины.
А мать Полины – не кто иная, как Екатерина Романова.
Значит, они в безопасности.
– Даже не представляю, что бы мы делали со всеми детьми в таком месте, – признается Рафаил.
Вадька улыбается, и от него исходит тепло, словно от угасающего костра, в котором все еще тлеют угли.
– Мне нужно увидеть Луку, – говорит он. – Мы можем посмотреть на него и не разбудить?
– Разумеется, – отвечает Рафаил.
Он ведет нас по короткому коридору и стучит в дверь. Через несколько секунд с другой стороны слышится шорох.
Несмотря на суровые обстоятельства, дом оказывается удивительно уютным. Стены окрашены в мягкие нейтральные оттенки, свет теплый и приглушенный. Видно, что здесь живут: на спинке дивана лежат одеяла, на полке стоят недопитые чашки, на приставном столике сложены книги.
Тесно, но не холодно.
Зоя открывает дверь и прикладывает палец к губам. Шевелит пальцами в знак приветствия, а затем указывает на кровать, где крепко спит Лука.
Мое сердце тает.
– Как он себя вел? – мягко спрашивает Вадька.
– Отлично, – так же тихо отвечает Зоя. – Я дала ему теплого молока, и он уже начал засыпать. К тому же Родион сегодня вымотал его играми на улице, поэтому Лука очень устал. Уснул прямо за ужином.
Я обожаю это.
Обожаю их.
Мне нравится, что у Луки есть не только мы с Вадькой – наполовину живые из-за собственного горя, – но и другие люди.
Целая маленькая деревня, помогающая его растить.
– Я читала ему сказки, пока он окончательно не уснул, – тепло добавляет Зоя. – Такой милый. Положил голову мне на плечо.
Вадька улыбается и почти самому себе тихо говорит: – Он любит, когда ему читают.
Затем пересекает комнату и опускается на колени возле кровати. Его лицо смягчается, когда он проводит большой мозолистой ладонью по голове сына. Осторожно убирает влажные волосы со лба Луки.
Он произносит что-то по-русски, но я не совсем разбираю слова.
Кажется, желает сладких снов.
Глаза Зои блестят.
Мои тоже.
Хорошо.
Значит, дело не только во мне.
Я опускаюсь на колени с другой стороны кровати и смотрю на маленького, похожего на ангела племянника. Есть в спящих детях что-то, что трогает сердце сильнее всего на свете.
Щеки Луки покрыты ярким розовым румянцем. На нем пижама с Суперменом, которая уже немного мала и натянулась на все еще круглом животике.
Мы с Вадькой одновременно наклоняемся, чтобы поцеловать Луку в лоб…
И замираем, едва не соприкоснувшись носами.
Первой отстраняюсь я. Поднимаю маленькую ладонь Луки и целую каждую милую костяшку. Затем поправляю вокруг него одеяло и поднимаюсь.
От одного вида спящего в безопасности ребенка, который спокойно дышит и отдыхает… мое сердце тоже обретает покой.
Лука шевелится и переворачивается.
Один сонный глаз открывается.
– Папа, – тихо произносит он, а затем смотрит на меня.
Его веки снова опускаются. С сонной улыбкой он глубже зарывается под одеяло.
Когда Вадька поднимается, его глаза тоже блестят от слез.
Почему мы вообще внушили мужчинам, что плакать неправильно?
Если у меня когда-нибудь появится сын, я обязательно объясню ему, что эмоции – это сила. Что хорошие мужчины плачут.
Что плачут все.
Все без исключения.
Выйдя из комнаты, Вадька тяжело вздыхает. Я подавляю зевок.
Черт, как же сильно мне хочется спать.
По другую сторону двери нас встречает Рафаил.
– Итак… есть только одна проблема, – произносит Рафаил, прочищая горло.
Он засовывает руки в карманы, и, кажется, впервые в жизни я вижу, как Рафаил выглядит смущенным.
– Эти убежища строили с расчетом на супружеские пары. Родион и Эмбер находятся в одной комнате. Мы с Полиной – в другой. Лука спит с Зоей, и свободной осталась только одна комната.
Он отводит взгляд.
О боже.
О нет.
Я точно знаю, что он сейчас скажет, еще до того, как слова срываются с его губ.
– Значит, эта комната достается вам двоим, а там довольно тесно, – виновато объясняет он. – И кровать только одна.
