Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА 14

ГЛАВА 14

РУТ

Может быть, я сбежала.

Я знала, что Вадька разозлится из-за того, что я ушла, не поговорив с ним, но не хочу, чтобы он чувствовал себя ответственным за меня.

Почему, черт возьми, мне от этого так неуютно?

Я звоню матери, чтобы узнать, как она. Или, может быть, чтобы напомнить себе, что у меня есть другие обязанности. Что мне не нужен человек, который поможет нести мое бремя.

Но мама спит, и мне говорят, что ее состояние стабильно.

Поэтому я еду прямо в бар, приехав на смену немного раньше. Предсказуемо, наверное. Глупо. Но мне нужно проветрить голову, потому что начинает казаться, будто Вадька нужен мне как воздух.

И это до смерти пугает.

Он будет недоволен. Но после разговора с Зоей мне было необходимо уйти.

Зоя – добрая, неизменно прагматичная Зоя – сказала мне правду. Рассказала о потере родителей. О том, как чувствовала себя сломленной, уязвимой и неуверенной. Она посмотрела мне прямо в глаза, словно видела насквозь.

– Думаешь, после утраты любовь должна выглядеть аккуратной и понятной? После смерти?

Я не ответила, потому что ответа у меня не было.

А сейчас есть?

– Он уже не тот мужчина, которым был раньше, – мягко сказала она. – Он любит Луку. В это я верю всем сердцем. И думаю, что он любит тебя, но мне не кажется, что это новое чувство, Рут. Он любит тебя уже много лет.

Ее слова показались мне обесценивающими и болезненными, хотя я прекрасно знала, что милая Зоя и мухи не обидит. Она лишь пыталась убедиться, что больно не сделают мне.

– Послушай, Рут, – тихо сказала она. – Я просто не уверена, что он способен любить тебя так, как тебе нужно. Как ты заслуживаешь. Вы двое… очень разные люди.

Господи, как же она права.

– Я не говорю, что это неправильно, – быстро добавила она. – Не пойми меня превратно. Во многих отношениях это как раз очень правильно, и мое помешанное на романтике сердце больше всего на свете хочет увидеть вас вместе. Но я не хочу, чтобы ты принимала решение под влиянием горя, похоти или вины. Только не тогда, когда это может причинить тебе боль. Потому что, если между вами с Вадькой все закончится плохо, пострадаешь не только ты. Лука тоже.

Я задумалась об этом.

По-настоящему задумалась.

Я не могу приходить к ним домой день за днем, а потом… просто исчезнуть, если между мной и Вадькой что-то случится. Детям нужны постоянство, распорядок, стабильность.

А я не тот человек, который способен все это обеспечить.

Она вздохнула.

– Он связывает тебя с сестрой, и это может влиять на твои суждения. Я не хочу быть жестокой…

Но я понимаю.

Понимаю так ясно, что от этого больно.

Могу ли я позволить этому… увлечению? Похоти? Любви? Чем бы оно ни было – могу ли позволить ему затуманить мои отношения с племянником?

С сыном Марии?

Это стало бы тяжелой, непростительной ошибкой.

И да, Зоя права – мы разные. На бумаге мы, возможно, даже совершенно не подходим друг другу.

Но почему мне так больно, когда говорят, что мне не место в братве Копыловых?

Может быть, потому что здесь – рядом с ним – я чувствую близость к ней. Может быть, какая-то часть меня верит, что она хотела бы для меня этого… если между нами действительно есть что-то настоящее.

Поэтому я уехала на работу.

Без предупреждения. Без долгих прощаний.

Зоя сказала, что мы могли бы разговаривать часами, а у меня не было столько времени.

Я надела ортопедический ботинок, который мне дали, затянула повязку на лодыжке, приняла безрецептурное обезболивающее и уселась за руль.

Мне хотелось лишь утешения привычной рутины. Знакомых лиц. Привычного ритма моего мира.

Но ничего не помогает.

Все напоминает о нем.

Мне нужны безопасность и покой, а у меня нет ни того, ни другого.

Я, как всегда, дважды проверила охрану, но в этот раз меня сопровождали трое мужчин в форме. Обычно мне это не нужно.

Но сегодня?

Сегодня нужно.

Вид завсегдатаев помогает.

При моем появлении лица озаряются улыбками. Их тепло, знакомые черты. Мне легко улыбаться в ответ, обмениваться любезностями, вливаться в смех, наполняющий зал. Болтовня непринужденная, воздух густ от веселья. Я могу притворяться, что все в порядке. Что со мной все хорошо, пока потягиваю напиток с безупречно выверенной улыбкой на губах.

Но чем дольше я стою, тем настойчивее протестует лодыжка. Сначала это была тупая пульсация, легкое раздражение, но теперь каждый шаг отзывается острой, кусачей болью. Я морщусь, стараясь это скрыть, пытаясь сосредоточиться на окружающих лицах, но боль не отступает и с каждым движением ползет все выше по ноге.

– Рут, ты в порядке?

Голос знакомый, мягкий – голос подруги. Я киваю, заставляя себя улыбнуться. Но боль никуда не исчезает, перетягивая на себя внимание и скручивая внутренности.

– Да, просто устала, – лгу я, перенося вес с одной ноги на другую в попытке ослабить давление на лодыжку. – День был долгий.

– Хочешь присесть? – спрашивает она, и в ее тоне слышится тревога.

Она уже видела меня такой, когда усталость начинала брать свое. Но сегодня все иначе. Боль сильнее обычного – острая и безжалостная.

– Нет, все хорошо.

Я пытаюсь отмахнуться, но едва слова слетают с губ, как лодыжка заходится криком протеста.

Я резко втягиваю воздух, стараясь не устраивать сцену.

Проходит пара часов, но боль лишь усиливается. С каждой минутой помещение словно сжимается, а смех и тепло отдаляются по мере того, как пульсация в лодыжке становится все невыносимее.

К концу вечера все мое тело умоляет об облегчении. От боли к горлу подкатывает тошнота, а усталость давит тяжелым грузом. Я оглядываю лица, улыбки, но они словно принадлежат миру, частью которого я больше не хочу быть.

Я не могу вернуться в ту пустую, безжизненную квартиру. Там тихо – слишком тихо. Холодно, и нечем заполнить пустоту. Только стены, которые будто смыкаются вокруг меня.

Никакого смеха.

Никакого тепла.

Только тишина.

Я начинаю собирать вещи. На светские разговоры сил совсем не осталось. Слышу, как кто-то предлагает подвезти меня домой, но тут же качаю головой.

– Я в порядке, – говорю я, пытаясь придать голосу хотя бы видимость нормальности. – Мне просто нужно домой.

Но я не хочу возвращаться в свою квартиру.

Я хочу в его дом.

Хочу слышать, как смех Луки разносится по коридорам, наполняя каждую комнату теплом, которого я не чувствовала уже очень давно. Его радость чистая, искренняя. Такой шум оживляет пространство, наполняет его до краев. Хлопки маленьких ладошек, переливчатый, словно песенка, смех – даже когда он проказничает.

Этот хаос, этот прекрасный беспорядок… именно этого я сейчас хочу в своей жизни.

Но больше всего я хочу его.

Хочу Вадьку.

Мысль о нем, о его присутствии тяжестью оседает в груди. Он не просто мужчина. Он – стабильность. Рядом с ним кажется, что все будет хорошо. Что ты в безопасности.

Я думаю о том, как он двигается по комнате – тихо, сдержанно, но в нем скрывается напряженная сила, которую невозможно игнорировать. Однако меня зовет не только его сила. Меня тянет к мгновениям, когда он становится уязвимым, когда острые грани смягчаются хотя бы на секунду. Когда он смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то обнаженное, невысказанное.

Я скучаю по нему.

Я даже не понимаю, что произнесла это вслух, пока голос подруги не нарушает тишину: – Точно не хочешь, чтобы тебя подвезли?

– Нет, – бормочу я громче, чем собиралась. – Я в порядке. Правда.

Но это ложь.

Это всегда ложь.

Я не могу избавиться от боли в груди – от глубокого, почти мучительного желания быть рядом с ним. Снова ощущать его присутствие.

Я не хочу сегодня оставаться одна. Не в своей квартире. Не с этой болью.

– Со мной все будет хорошо, – выдавливаю я, снова слабо улыбаясь, а затем поворачиваюсь и медленно, осторожно иду прочь.

Но с каждым шагом желание оказаться рядом с ним становится все тяжелее. Я хочу в дом Вадьки, хочу слышать смех Луки, а больше всего – хочу самого Вадьку.

Но сегодня дорога домой кажется слишком долгой.

Достав телефон, я вижу сообщения от Вадьки – как и следовало ожидать, злые, резкие и собственнические. На работе я не отвечаю на сообщения, поэтому пишу ему уже по пути к выходу.

Рут: Мне нужно было работать. Ты был занят. Ты знал, что мне нужно выйти на смену. Расслабься.

Вадька: Если бы ты знала, что врач сказал мне насчет нагрузки на ногу, то не предлагала бы расслабиться.

Он наверняка хотел добавить в конце – юная леди.

Строгий. Властный. Командир.

Рут: Ты сказал, что я в безопасности, Вадька. Сказал, что со мной охрана. И что ты тоже меня защитишь.

Вадька: И?

Рут: Значит, со мной все хорошо.

Вадька: Отлично. И домой ты поедешь со мной.

Я слышу, как кто-то впереди прочищает горло, и, подняв голову, едва не роняю телефон.

С трудом сглатываю.

– Да. Сегодня я поеду к тебе.

Но секса у нас не будет.

Эту часть я вслух не произношу. Не потому, что не хочу его, а потому, что секс всегда все усложняет.

А я не хочу все испортить.

Когда я, прихрамывая, направляюсь к двери, он подхватывает меня на руки, словно имеет на это полное право.

Словно земля изначально была недостойна меня.

Ни слова. Только руки – сильные, властные, не допускающие возражений. Я пытаюсь вырваться, но бесполезно. Он весь состоит из мышц и самообладания, а я… нет.

– Вадька…

– Тс-с.

Он привозит меня к себе.

– Все, Рут. Хватит убегать, – говорит он, заглушив двигатель.

– По-твоему, я могу бегать с этим нелепым ботинком на ноге?

– Ты понимаешь, о чем я.

При виде аккуратно подстриженных кустов, которые выбирала моя сестра, и рядов ярко-желтых и розовых анютиных глазок в груди разливается тепло.

– Я внесу тебя в дом.

– У меня такое чувство, что тебе нравится носить меня на руках, – говорю я почти насмешливо, пытаясь свести все к шутке, но он становится серьезным.

– Нравится. Такое чувство, будто несешь куклу… – Он ухмыляется. – Которая может укусить, если захочет.

– Это можно устроить, – бормочу я.

Он мне подмигивает, и пульс бешено устремляется прямо между бедер. Затем Вадька усаживает меня на край стола так осторожно, словно я сделана из стекла. Словно боится, что внутри уже что-то разбилось.

А потом он… опускается на колени.

Я замираю. Не потому, что боюсь – хотя, возможно, стоило бы, – а потому, что Вадька ни перед кем не преклоняет колен.

Но передо мной преклоняет.

Он снимает с меня ортопедический ботинок с хирургической точностью. Пальцы двигаются методично и пугающе бережно. Я вспоминаю, как он держал сына в своих больших, умелых руках.

Эти руки способны раздробить кость.

И наверняка уже делали это.

Но не мои кости.

Я шиплю, когда давление приходится на самое опухшее место.

– Прости меня, – шепчет он. – Я не хотел причинять тебе боль.

Я не отвечаю, и он шумно выдыхает. На челюсти дергается мышца.

– Никто не разрешал тебе ходить на этой ноге, – бормочет он, словно моя боль оскорбляет его. Словно мое неповиновение он воспринимает лично. – Тебе нужно было отдыхать. Если бы ты осталась, я бы тебе это сказал.

Его голос тихий, натянутый от сдерживаемых эмоций.

– Нельзя было наступать на ногу. Нужно было держать ее приподнятой.

– Это всего лишь лодыжка, – бормочу я. – Не пулевое ранение.

Он не отвечает. Просто медленно и намеренно опускается ниже, пока его губы не замирают над покрытой синяками кожей.

А затем…

Поцелуй.

Почти невесомый. Мимолетное тепло поверх боли. Благоговейный. Собственнический.

Словно он оставляет на мне свою метку.

Я замираю.

– Ты переходишь черту.

Он поднимает на меня взгляд.

Холодный огонь. Темный голод.

– Нет, – говорит он. – Ты недостаточно боишься.

Он аккуратно вытряхивает таблетки мне на ладонь – точно рассчитанное количество.

– Прими их.

Я подчиняюсь и не возражаю. Я устала, да и спорить незачем. Мне пора начать доверять ему. Понять, что он обо мне позаботится.

Кажется, я начинаю к этому привыкать.

Его телефон тихо вибрирует. Он смотрит на экран и сразу отключает звук. Я бросаю взгляд в ту сторону.

Значок будильника.

– Что это было?

– Напоминание, что тебе пора принять обезболивающее. Не хочу, чтобы ты выбилась из графика.

Я моргаю.

– Ты отслеживаешь, когда я принимаю лекарства?

Он пожимает плечами.

Я отворачиваюсь, неожиданно растроганная, и с трудом сглатываю.

Лекарство действует быстро: под кожей расцветает тепло, безопасность маскируется под капитуляцию. Острые грани смягчаются, боль тускнеет. Все вокруг начинает расплываться.

Но я не перестаю смотреть на него.

Даже когда мое тело расслабленно утопает в диване.

Даже когда глаза начинают закрываться.

Потому что он ни на секунду не отводит от меня взгляда.

И то, что происходит между нами, – не милосердие.

Это буря, которая ждет, когда сможет забрать меня себе.

Я помню тяжесть его рук, обнимающих меня. Помню, как он опустил меня на мягкие простыни, словно я могла разбиться. Все это так успокаивает.

Так знакомо.

Проснувшись, я быстро оглядываюсь.

Я спала в гостевой?

Нет.

Вот же он.

Я в его постели. Действие обезболивающего уже прошло, но лодыжке лучше. Я осторожно шевелю ступней.

Заживает.

Поэтому я поворачиваюсь на бок и смотрю на него.

Он все еще спит, и на лице нет привычной настороженности. В кои-то веки я могу просто… рассматривать его.

Господи, какой же он красивый. Во сне он кажется таким молодым. Складка между бровями разгладилась, губы приоткрыты – полные и чуть розоватые, совсем как у Луки. Когда он, не просыпаясь, поправляет подушку, под одеялом перекатываются мышцы, оживают татуировки, и я люблю каждый дюйм его тела.

Я люблю его.

Это правда.

Больше нет смысла отрицать.

Я вспоминаю слова Зои и чувствую… гордость за нас. За то, что прошлой ночью мы не поддались желанию.

Потому что сейчас, глядя на него?

Господи, как же мне хочется поддаться.

А кому бы не захотелось?

И тогда я принимаю решение.

Тянусь к его телефону и пишу няне.

Сегодня вы нам не понадобитесь.

Поправка.

Не нам – мне.

Отек уже спал, а здесь…

Именно здесь я хочу быть.

Я смотрю на телефон.

Сообщение отправлено.

Выбор сделан.

Сегодня она мне не понадобится.

Потому что мне нужно это. Он. Тишина. Иллюзия. Эта маленькая почти-семья.

Он шевелится, мышцы напрягаются под простыней, из горла вырывается низкий звук. Ресницы вздрагивают, и затем я вижу эти глаза.

Грозовые тучи, пробуждающиеся ото сна.

И замечающие меня.

Я ожидаю, что доспехи тут же вернутся на место. Так происходит всегда.

Но не в этот раз.

Не тогда, когда он видит, что я все еще здесь. Все еще в его постели. Все еще смотрю на него так, словно заслужила его.

– Ты осталась, – произносит он хриплым после сна голосом, в котором слышится что-то более глубокое.

Я киваю, внезапно застеснявшись.

– Не хотелось никуда уходить.

Между нами расцветает тишина, тяжелая от всех слов, которые мы так и не осмелились произнести.

А потом он тянется ко мне.

Его ладонь ложится на мою щеку, шершавые пальцы скользят по коже, словно он изучает ее.

Словно ему это необходимо.

– Как спалось?

– Как младенцу.

Он притягивает меня ближе и благоговейно, без голода касается губами моих губ. Но я чувствую дрожь его руки. Сдержанность. Войну, которую он все еще ведет внутри себя.

– Ты не знаешь, кто я такой, Рут.

Я смотрю ему в глаза, обхватываю ладонью его щетинистую челюсть и шепчу: – Тогда покажи мне. Хватит прятаться за маской. – Я вздыхаю. – Я знаю, какой ты со мной.

И эти слова поджигают его.

Он переворачивает меня на спину так, словно я одновременно хрупкое сокровище, которое нужно баюкать, и нечто, что необходимо поглотить. Его губы находят мое горло, ключицу, изгиб груди – медленно, благоговейно, отчаянно.

– Ты не имеешь права меня бросать, – рычит он, прижимаясь лбом к моему. – Не можешь разжечь огонь и уйти.

Он целует меня в лоб.

– Скажи, чтобы я остановился, – выдыхает он у моей кожи.

Вместо ответа я обхватываю его коленями, стараясь не задеть поврежденную лодыжку.

– Я не скажу тебе останавливаться.

Следующий поцелуй – расплавленный жар, уничтожающий каждую защиту, каждый страх, каждую стену, которую он когда-либо возводил.

Он входит в меня так, словно это что-то значит.

Словно только это и имело значение всю его жизнь.

Его лоб прижат к моему, ладони обрамляют мое лицо, будто заключая клятву.

– Я не хочу тебя потерять, – шепчет он, и голос ломается.

Он не произносит того, о чем мы оба думаем.

Как ее.

Я впиваюсь пальцами в его спину, цепляясь за правду происходящего.

– Тогда не отпускай.

Через каждые несколько толчков его бедра замирают, словно он пытается не развалиться на части.

А потом мы падаем.

Господи, как же мы падаем.

Его ритм медленный и глубокий, словно он пытается запомнить, как именно я рассыпаюсь в его руках. На каждый толчок я отвечаю вздохом, стоном, мольбой.

Мы разбиваемся одновременно.

А затем мир замирает, и наше смешавшееся дыхание постепенно успокаивается.

Он остается.

Когда после мы лежим, сплетенные друг с другом, пот на коже остывает, а дыхание становится единым, он не отстраняется.

Только крепче меня обнимает.

– Останься, – произносит он мне в волосы почти беззвучно. – Просто… останься.

Я киваю, прижавшись к его груди. Глаза обжигает.

– Я хочу.

И это правда.

Господи, какая же это правда.

Но тут звонит телефон.

Не его.

Мой.

На экране высвечивается – Мама.

И я понимаю.

Я резко сажусь, простыни падают. Без его тепла кожа мгновенно покрывается мурашками. Вадька тут же приходит в полную боевую готовность и уже тянется за брюками.

Я отвечаю.

– Мам?

Но отвечает не она, а медсестра – дрожащим, встревоженным голосом. На заднем плане слышны крики матери.

– Рут, помоги мне! На меня напали!

Напали?

– Я еду, – говорю я, уже поднимаясь.

– Нет, – приказывает Вадька, вставая передо мной. – Мы едем. Но Луку с собой не возьмем.

Теперь его голос звучит иначе.

Резко. Холодно. Опасно.

– Рафаил, – говорит он, уже дозвонившись. – Ты забираешь моего мальчика. Мы с Рут…

– Мы едем туда, – заканчиваю я, дрожащими руками натягивая вчерашнюю одежду.

Тепло исчезло. Но огонь между нами?

Он все еще горит. И теперь ему есть что защищать.

ГЛАВА 15

ГЛАВА 15

РУТ

Голос мамы становится громче еще до того, как я заворачиваю за угол. Невнятный, истеричный – за запертыми дверями закрытого отделения назревает буря. Желудок скручивает, едва я его слышу.

– Шлюха! Ты привела его сюда? Привела его?

Она видит Вадьку – и одновременно каждого мужчину, который когда-либо разрушал ее жизнь. Неважно, что он неподвижен, словно камень, что челюсть будто высечена из чистого самообладания, а руки скрещены на груди так, словно он готов разнести все здание, но сдерживается.

В ее ярости нет логики.

Никогда не было.

Я спешу к ней.

– Мам…

Она бросается на меня, выставив похожие на когти ногти, и ее голос рассекает воздух. Я не вздрагиваю. Даже когда ладонь с такой силой обрушивается на мою щеку, что зубы клацают друг о друга.

А затем он уже рядом.

Вадька поднимает меня так легко, словно я ничего не вешу. Не грубо. Не жестоко.

Но непреклонно.

Он ставит меня за собой, будто убирает щит за спину, и поворачивается к ней, заговорив тем самым смертельно тихим голосом.

– Ударишь ее еще раз, – говорит он, – и я позабочусь, чтобы тебя зафиксировали. Тебе это не понравится.

– Пошел ты, – выплевывает она.

Он делает шаг вперед.

Она отшатывается.

– Она не твоя груша для битья. Больше нет. И она не обязана тебя прощать только потому, что стены твоей клетки обиты мягким материалом.

Медсестра вызывает охрану. Мама уже кричит, но я ничего не слышу. Щека горит, а в ушах звенит другой звук.

Еще одна пощечина.

Та же рука, только с меньшим количеством морщин.

Голос матери.

– Опять слезы? Думаешь, если заплачешь, тебе все сойдет с рук?

Мне снова шесть лет.

Стены расплываются.

И тут…

Вадька поворачивается ко мне.

Все вокруг исчезает.

Остается только он.

Он смотрит на меня сверху вниз, сжимая кулаки и словно боясь прикоснуться неправильно.

– Рут.

Моя нижняя губа дрожит.

Черт.

Я не хочу снова плакать.

До самой столовой он больше ничего не говорит. Воздух там стерильный, а свет слишком яркий.

– Я думал, она сказала, что на нее напали.

Я закатываю глаза.

– Видимо, именно так она и сказала. Но на самом деле кто-то из персонала попытался заставить ее пройти терапию.

Рядом стоит торговый автомат. Передо мной – стаканчик мягкого мороженого, уже наполовину растаявшего. Он придвигает его ко мне, словно мирное подношение.

Или предложение о перемирии.

Я не могу на него посмотреть. Просто продолжаю водить ложкой по мороженому.

– Ты дрожала, – наконец произносит он.

Не вопрос.

Я едва заметно киваю.

– Ты никогда не дрожишь.

– Ага. – Голос царапает горло. – Родители всегда пробуждают в нас все самое лучшее, правда?

Тишина затягивается. Он откидывается на спинку слишком маленького складного стула, сцепив руки перед собой.

– Я помню, как отец впервые меня ударил, – говорит он. – Это была просто случайность. Я уронил напиток и испачкал весь пол. Мне было пять.

Я поднимаю на него глаза. Его взгляд спокоен. Не мягкий, но и не холодный.

– Я решил, что это значит, будто со мной что-то не так. А позже понял: это он потерял контроль. Не я.

Что-то внутри меня трескается. Ложка звякает о пластик.

– И что теперь? Мы просто… стараемся быть лучше?

– Да.

Он произносит это так, словно другой истины не существует.

– Мы разрываем этот порочный круг. Иначе он сожрет нас заживо.

Я качаю головой.

– Красиво звучит для записки из печенья с предсказанием, но мы не святые, Вадька.

Его челюсть напрягается, однако он не спорит. Вместо этого наклоняется ближе.

– Ты не заслужила такого обращения. И я больше никогда не позволю никому так к тебе прикоснуться.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить: – Мне нравится, когда ко мне прикасаешься ты.

Его дыхание обрывается. Мороженое в его руке тает нетронутым.

– Мне нравится, когда ты подчиняешь меня себе, – тише говорю я с легкой улыбкой. – Не потому, что я слабая. А потому, что доверяю тебе и знаю: ты меня не уничтожишь.

Я едва могу дышать.

Почему мне так трудно быть настолько честной и открытой?

– Мне тоже это нравится, – добавляет он.

Его голос опускается, становится хриплым.

– Когда это ты. Когда я знаю, что ты меня уважаешь. Когда отдаешься мне по собственной воле.

В груди становится тесно.

Он протягивает руку через стол и большим пальцем стирает с моей кожи полоску мягкого мороженого. Между нами сворачивается жар.

Нас обоих били, оставили шрамы. Приучили вздрагивать.

Но сейчас?

Сейчас мы выбираем другое.

Не идеальное, не чистое.

Просто лучшее.

И, может быть… для начала этого достаточно.