Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Без моего разрешения.

Даже не спросив меня.

– Я ни о чем таком тебя не просила, – потрясенно произношу я. – Какого хуя? Я понятия не имела, что ты делаешь все это за моей спиной.

– Разумеется, блядь, не имела. Ты слишком упрямая.

Он резко выдыхает.

– Заверши звонок. Я рядом с тобой.

Удивленно выглядываю в окно и вижу его огромный блестящий мотоцикл, припаркованный возле моей машины. Вадька все еще одет греховно сексуально – в белую рубашку и темно-серые брюки.

Только теперь его глаза сердито сверкают, и выглядит он крайне недовольным.

Я завершаю звонок.

Ненавижу сюда приезжать. Ненавижу здесь все.

Хотя нет, некоторые сотрудники хорошие. Некоторые – нет. Это место стоит дорого, мама не получает необходимого времени и внимания, а в воздухе всегда висит запах несвежей еды и антисептика.

Поэтому, увидев знакомый хром мотоцикла Вадьки, я готова разрыдаться.

И снова чувствую себя той юной девочкой, которая сидела дома и наблюдала, как старшая сестра влюбляется и делит с кем-то еще бремя заботы о нашей матери.

Пока Мария была жива, она руководила всем, что касалось мамы: добивалась необходимой помощи и устроила ее в специализированный пансионат. Она заботилась обо мне, когда мама не могла, и точно поняла, когда мать пора было поместить в учреждение.

Вадька ей помогал.

Разумеется, помогал.

Он всегда так поступал.

Получается, в подростковые годы он сделал для меня больше, чем мама за всю свою жизнь. Хотя ей самой требовался опекун.

– Я думала, у тебя чрезвычайная ситуация.

Почему мой голос звучит так резко и сердито?

Почему я всегда чувствую себя резкой и сердитой?

Я больше не хочу испытывать подобное.

От этого кажусь себе хрупкой, готовой в любой момент треснуть.

– Так и есть, – тихо отвечает он. – Но Мария хотела бы, чтобы я приехал.

Значит, он приехал не ради меня, а из чувства долга перед моей покойной сестрой.

Почему-то от этого не становится легче.

Тут звонит телефон. Снова медсестра.

– Я приехала, – раздраженно сообщаю я.

– Второй этаж. Только поторопитесь.

Господи.

Я запихиваю телефон в карман, и брови Вадьки взлетают вверх.

– Нора?

– Подожди, ты знаешь ее по имени?

– Да. Однажды она попыталась устроить подобное дерьмо Марии.

– Однажды?

Он посмеивается. Мы стоим уже достаточно близко, чтобы я уловила запах его кожаной куртки.

Почему он должен так охренительно пахнуть?

– Да. Во второй раз я пришел вместе с Марией.

Я чувствую, как напрягается челюсть.

– Ну уж нет, это несправедливо. Она обращалась с моей сестрой как с дерьмом, но стоило появиться мужчине – и сразу начала вести себя прилично?

– А кто сказал, что жизнь справедлива, Рут?

Лжецы.

Вот кто.

– Если честно, не уверен, что дело в том, что я мужчина, – прагматично добавляет он. – Ты удивилась бы, узнав, на что люди готовы пойти из страха перед братвой.

Я закатываю глаза, радуясь, что на мне солнцезащитные очки и он этого не видит.

Когда я так делаю, в его глазах появляется странное выражение, а челюсти сжимаются.

Войдя в здание, мы проходим дальше без проверки документов. Здесь нас хорошо знают.

Первой нас замечает Джози, старшая медсестра на мамином этаже.

– Как хорошо, что вы приехали, – говорит она с сочувствием.

Она всегда была доброй.

– Но как ты сама? – мягко спрашивает Джози.

К горлу подкатывает ком.

Ненавижу быть настолько хрупкой, что от малейшего проявления доброты начинаю таять.

Я должна быть сильнее.

– У меня все хорошо. А у вас? – с трудом отвечаю я.

– Ох, тоже хорошо, хорошо, – тихо говорит она. – Моя собака родила щенков, поэтому я всю ночь не спала, ухаживала за маленькими сорванцами. А в остальном жаловаться не на что. Они такие милые.

Она тепло улыбается, а затем переводит внимание на Вадьку.

– А ты как, Вадька?

Он лишь кивает, ничего не отвечая.

Джози это не смущает, и она продолжает с мягкой улыбкой: – Наверное, твой мальчик уже совсем большой.

В маминой комнате стоит выцветшая фотография Луки – пухлого младенца с розовыми щечками.

Это единственное, что она хранит.

Крошечная частица жизни, которая у нее когда-то была.

– Да, – отвечает Вадька, засовывая руки в карманы. – Осенью пойдет в подготовительную школу.

На долгое мгновение все замолкают, и я гадаю, по одной ли причине.

Мое сознание проделывает немыслимые кульбиты, пытаясь представить, как ребенок моей сестры взрослеет без нее.

Неужели так будет всегда? Что бы я ни делала, все теперь навсегда останется в тени одной мысли: Марии больше нет с нами?

В одном из углов коридора пожилой мужчина с обвисшей кожей и широко распахнутыми безумными глазами выкрикивает ругательства. Мимо нас в инвалидном кресле проезжает другая женщина, радостно напевая себе под нос что-то о поездке в зоопарк вместе с мамой.

Справа провозят тележку со скрипучим колесом, заставленную тарелками супа и ломтиками хлеба. От запаха меня слегка мутит. Мне никогда не нравилась здешняя еда.

Вадька сжимает челюсти и расправляет плечи, готовясь к предстоящему.

– Сегодня она занималась с физиотерапевтом? – ровным голосом спрашивает он.

С каких пор мама занимается с физиотерапевтом?

Почему Вадька об этом знает, а я – нет?

И почему это так сильно выбивает меня из колеи?

– К сожалению, нет, – тихо отвечает Джози. – Сегодня она слишком агрессивна и отказывается со всеми разговаривать.

Телефон Вадьки вибрирует от сообщения. Он бросает взгляд на экран, нахмуривает брови, быстро печатает ответ и снова убирает телефон в карман.

– Вы переселили ее? – спрашиваю я у Джози.

Раньше мамина комната была первой справа после поста медсестер, но сейчас мы идем гораздо дальше по коридору.

Джози смотрит на меня почти виновато.

– Да, нам пришлось перевести ее в более защищенную палату, – мягко объясняет она.

Черт.

Все хуже, чем я боялась.

Хорошо, что мы приехали.

И хорошо, что он тоже здесь.

Мамины крики слышны еще до того, как мы подходим к двери. Чем ближе мы оказываемся, тем громче и отчаяннее становится ее голос, охрипший от злости и растерянности.

Новая палата меньше и гораздо строже обустроена. Из нее убрали все, чем мама могла бы причинить вред себе или окружающим. Я почти ожидаю увидеть мягкие стены и смирительную рубашку… и оказываюсь недалека от истины. Шторы здесь тяжелые, на окнах двойные замки. У дальней стены стоит единственная кровать, привинченная к полу. В углу – стул.

И больше почти ничего.

От увиденного сердце болезненно скручивается.

– Мэри, – спокойно приветствует ее Вадька.

Его голос всегда приносит в мамины глаза хотя бы проблеск умиротворения.

– Вадька! Вытащи меня отсюда! Я ненавижу это место. Они делают мне больно. Я не хочу здесь находиться.

– Здесь ты в безопасности. Мы доверяем этим людям. Они хотят тебе помочь, – мягко, но твердо говорит он, как разговаривают с переутомленным ребенком.

Она стискивает зубы и качает головой. Такая худая и хрупкая, что напоминает пугало. Когда-то светлые волосы теперь совершенно седые, спутанные и давно не расчесанные.

– Не буду.

Мама снова сжимает челюсти, а у меня сводит живот.

Ненавижу, когда она так себя ведет. В такие моменты до нее невозможно достучаться, и порой она становится агрессивной.

Не знаю, что хуже: осознавать, что ничем не могу ей помочь, или видеть, как персоналу приходится ее удерживать.

Я открываю рот, собираясь ласково уговорить ее вести себя хорошо, но голос Вадьки становится жестче и строже. Он упирает руки в бока.

– Все. Хватит. Теперь ты будешь выполнять то, что они говорят. Ты меня поняла?

Мама скрещивает руки на груди и упрямо выпячивает подбородок.

На одно короткое, пугающее мгновение она становится точной копией моей сестры.

Я поспешно отворачиваюсь, сглатывая ком в горле.

Нельзя сейчас думать о Марии.

– Она сказала, что отключит мне Wi-Fi, – обвиняюще заявляет мама, указывая на меня пальцем.

Брови Вадьки слегка поднимаются. Он явно развеселился.

– Ябедничаешь? – спрашивает он почти дразнящим тоном.

Я пожимаю плечами.

– Она должна принять лекарство. Хочешь, чтобы у тебя снова случился приступ, мам?

– У меня не бывает приступов. Они все выдумали, – капризно возражает она тихим, злым голосом.

Пальцы теребят потрепанный край одеяла.

– И где мое печенье?

Я поднимаю белый бумажный пакет.

– Я сказала, что ты получишь его, если послушаешь медсестру.

Она хмуро смотрит на меня, а на лице Вадьки появляется то же выражение, с каким он обычно разговаривает с капризничающим Лукой.

Терпеливое, но непреклонное.

Несокрушимое.

– Делай, что она говорит, Мэри. Нет никаких причин отказываться от лекарства.

Он приседает перед ней, кладет предплечья на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Почему ты не хочешь его принимать?

– Я уже сказала. От него у меня мутит.

– Мутит потому, что в прошлый раз вы приняли его вместе со снотворным, – терпеливо объясняет медсестра.

В этот момент в коридоре раздаются тяжелые шаги.

Кто-то распахивает дверь.

– Ну? Она приняла лекарства или нет?

Тяжело вздыхаю.

Нора.

Седовато-белые волосы стянуты в строгий пучок, круглые очки сидят на кончике носа, губы сжаты в знакомую тонкую линию.

Затем она замечает Вадьку и отступает на шаг.

– Ой. Я не знала, что вы здесь.

Он натянуто улыбается.

– Как приятно снова вас видеть.

Потом поворачивается к маме.

– Да, Мэри примет лекарства, – говорит он, глядя ей в глаза. – Правда? Все именно так, как объяснила медсестра. Это лекарство не затуманило тебе голову – дело было в снотворном. А если тебе снова понадобится снотворное, мы можем обсудить это с врачом. Хорошо?

Мама косится на пакет с печеньем и хмурится.

Она смягчается.

Раздумывает.

– Ладно, хорошо, – наконец соглашается она.

Вся комната облегченно выдыхает.

Мне не всегда нравится моя работа, но внезапно разливать напитки, разбираться с хищниками, трудиться по ночам по жесткому графику, весь день проводить на ногах и шпионить за различными преступными группировками кажется просто потрясающей перспективой.

Господи, как же я устала.

Глаза режет, горло болит.

Я наблюдаю, как мама с мрачным выражением лица берет маленький бумажный стаканчик и запивает лекарство водой.

Слава. Гребаному. Богу.

Я протягиваю ей пакет с печеньем.

– Аня сказала, что положила для тебя кое-что особенное.

Второй пакет я передаю Джози, надеясь, что содержимое не слишком раскрошилось во время поездки.

– Она сказала…

Медсестра заглядывает внутрь и замирает.

– Ой. Это пирожки с медом и грецкими орехами? С цитрусовой глазурью?

Она достает один с таким благоговением, словно это святыня.

– Они мои любимые. Аня печет их только в определенное время года.

На мгновение воцаряется почтительное молчание.

– Она сказала, что на прошлой неделе вы выглядели уставшей, – объясняю я. – Хотела убедиться, что кто-нибудь заботится и о вас.

Джози вздыхает.

– Передай ей спасибо. Скажи… для меня это важно. Знаешь, иногда это очень неблагодарная работа.

Она улыбается.

– Но эти пирожки и правда мои любимые.

– Не сомневаюсь, – со вздохом отвечаю я, терзаясь чувством вины из-за того, что редко сюда приезжаю.

Мама откидывается на спинку стула и молча смотрит в окно, понемногу откусывая печенье.

– Как Лука? – спрашивает она. – Он уже научился ходить?

По лицу Вадьки пробегает тень.

– Да, – отвечает он, взглянув на меня.

Сердце кувыркается в груди.

Лука ходит уже несколько лет. Интересно, Вадька тоже мгновенно перенесся мыслями в те времена, когда сын только учился делать первые шаги?

Он даже подавляет смешок.

– Теперь он очень хорошо ходит.

Рада, что хотя бы один из нас способен относиться к происходящему с юмором.

– Какой хороший мальчик, – тихо произносит мама. – У него глаза матери, правда?

– Да, – отвечаю я.

Не успеваю понять, что происходит, как начинаю быстро моргать.

А потом плачу.

Ненавижу это.

Но чем сильнее пытаюсь остановиться, тем быстрее текут слезы.

Потому что у него действительно глаза матери.

Потому что я скучаю по сестре.

Потому что это несправедливо.

Я торопливо вытираю слезы и пытаюсь отвернуться от Вадьки, но слишком поздно – он уже понял, что я тоже плачу.

Тихо, без единого слова, он протягивает руку и берет меня за ладонь. Его большая теплая рука означает больше любой улыбки, и ком в горле растворяется.

Тогда я начинаю плакать еще сильнее, и слезы катятся по щекам.

Он осторожно притягивает меня к себе и тепло обнимает. Я прячу лицо у него на плече, хотя разум твердит, что это неправильно, что я пожалею и не должна так поступать.

Но господи блядь, как же приятно, когда кто-то тебя утешает.

Особенно человек, любивший мою сестру так же сильно, как я.

Слезы заканчиваются быстро, почти внезапно, и мне становится немного легче. Я шмыгаю носом и вытираю глаза, радуясь, что мама по-прежнему смотрит в окно и не заметила, как я плакала.

Не хочу ничего объяснять.

Вадька кладет ладонь мне на затылок и один раз проводит по всей длине волос, а затем отстраняется.

– Приведи его ко мне, хорошо? – просит мама.

Вадька кивает.

Хотя это ложь.

Мама знает только Луку-младенца. Она не понимает, что он взрослеет. Каждая встреча с ним заканчивается для нее очередным срывом.

Нет.

Она его не увидит.

Потом мама одаривает меня влажной улыбкой.

– Вы двое всегда были самой красивой парой.

Теперь уже я болезненно морщусь и смотрю на Вадьку.

– Правда? Спасибо, мам.

Щеки горят.

Да что со мной происходит?

Я не краснею.

И раньше никогда не плакала.

А теперь за две минуты успела сделать и то и другое.

– Нам пора, – говорит Вадька.

Теперь он снова серьезен. Мамина реплика позабавила его гораздо меньше, чем меня.

Черт.

Он думает, что я с ним флиртую?

Не хочу делать ничего, из-за чего он начнет меня избегать.

– Прости, – тихо произносит он. – Сообщение, которое пришло, когда мы вошли, было от Рафаила. Нам нужно уходить. Дело срочное.

Сердце начинает колотиться быстрее.

– Хорошо. Какая жалость, – бормочу я. – А я надеялась, что мы проведем здесь весь день.

Почему каждый раз, когда мне удается заставить его улыбнуться, кажется, будто я одержала победу?

Но мне уже спокойнее: мама приняла лекарство и теперь готовится к обеду. Ее новая комната выглядит чистой и светлой, поэтому хорошо, что ее переселили. Сюда попадает больше солнца.

Ненавижу приезжать сюда одна, но с кем-нибудь рядом все не так плохо.

И после недолгих слез мне стало легче.

Нужно было выплакаться.

Возможно, скоро придется сделать это снова.

– Что происходит? – спрашиваю я.

Он упоминал что-то об ирландцах.

– Пока не знаю. Мне нужно связаться с Рафаилом.

– А Лука?

– Он в безопасности с Зоей.

Когда мы подходим к моей машине, я чувствую легкую вину – пока не вспоминаю, что Лука находится с Копыловыми. Они наверняка его кормят, развлекают и заботятся о нем.

Мы собирались вернуться домой, приготовить еду на гриле и вместе поужинать.

Как семья.

Но мама теперь спокойна, лекарство она приняла, а мне нужно немного побыть одной.

– Увидимся дома?

– Да, – отвечаю я с легким кивком.

Я действительно хочу попрощаться с племянником, к тому же умираю с голоду. Но надолго не останусь, потому что нужно вернуться к себе. Хочу бездумно поваляться на диване, возможно, съесть немного мороженого и какое-то время полистать в телефоне бесконечный поток плохих новостей.

– Увидимся там.

Я сажусь в машину, а он оседлывает мотоцикл и заводит двигатель. Рядом со мной раздается низкий рокот. Я достаю телефон и проверяю сообщения.

Почему он до сих пор не уехал?

Хочет убедиться, что я благополучно доберусь домой, или…

Он не двигается.

Я делаю вид, что не наблюдаю за ним боковым зрением, и завожу машину.

Вернее, пытаюсь.

Когда поворачиваю ключ, раздается странное тихое щелканье. Не веря своим ушам, я пробую еще раз.

И еще.

И еще.

Блядь.

Вадька наблюдает за мной. На голове шлем, под ним рокочет огромный мотоцикл, но он не трогается с места. Наконец перебрасывает ногу через сиденье, подходит к машине и стучит костяшкой по окну.

Я опускаю стекло.

– Не заводится?

– Да, – отвечаю со вздохом. – Понятия не имею, в чем дело.

– Открой капот, – рокочет он.

Глаза недоверчиво прищурены, потому что он, очевидно, считает поломку результатом моего пренебрежительного отношения к машине.

Вздохнув, я открываю капот. Он копается внутри и рассматривает детали, в которых я ничего не понимаю, потому что совершенно не разбираюсь в автомобилях. Потом хмурится и качает головой.

– Эй, я вовремя прохожу техобслуживание, ясно? Даже не начинай меня осуждать, приятель.

Поднимается резкий ветер, и мне становится холодно. Я растираю голые руки. День был теплым, но небо быстро затянуло тучами и заметно похолодало. Теперь я ругаю себя за то, что не взяла толстовку, свитер или хоть что-нибудь.

Он с любопытством смотрит на меня.

– Почему ты сразу об этом подумала? С чего решила, что я тебя осуждаю?

– Потому что недавно ты говорил всякое дерьмо о том, что я не слежу за машиной, – пожимаю я плечами. – Это же очевидно, разве нет?

Он наклоняется над открытым капотом, и прядь волос падает на лоб.

Мне хочется ее убрать.

Хочется сказать, что он не обязан этим заниматься, потому что я буду чувствовать себя дерьмово, если он испачкает маслом идеально белую рубашку.

Но я слишком завороженно смотрю на его большие ладони, лежащие по обе стороны от двигателя, на губы, сжатые в тонкую линию, и вспоминаю, с какой удивительной легкостью он справился с моей матерью.

Ох, Вадька.

– Я не проверяю, насколько хорошо ты ухаживала за машиной, Рут. Я пытаюсь понять, не копался ли в ней кто-нибудь.

Все годы после того, как сестра вошла в эту семью, я была связана с Копыловыми лишь косвенно. И только сейчас впервые осознаю, насколько жизнь Вадьки – и даже моей сестры – отличалась от моей.

Да, когда я добывала сведения, то передавала их семье.

Да, я подружилась с Копыловыми.

Но не припомню, чтобы мне хоть раз приходилось задумываться, не копался ли кто-то в моей машине.

Что все это означает?

Я вспоминаю, как ходила за покупками с Марией, а ее сопровождали телохранители. Вспоминаю маленький красный огонек на ее телефоне, означавший, что Вадька постоянно отслеживает ее местоположение.

Мне казалось, что это чересчур.

Что он перегибает палку.

Я никогда по-настоящему не понимала, что происходило.

Но теперь я начинаю понимать.

Снова растираю руки, но это почти не помогает согреться.

– Надень мою куртку, – рокочет он, кивая на кожаную куртку, брошенную на сиденье.

Нет.

Не хочу надевать его куртку. Она будет пахнуть им, окажется теплой, кожаной, а это все слишком, блядь, интимно. Я сейчас не готова к близости.

Не теперь.

Поэтому качаю головой.

– Со мной все нормально.

Он переводит взгляд на меня. Я жду, что он начнет настаивать, но Вадька лишь качает головой и снова возвращается к машине.

– Ну?

– Думаю, дело в стартере. Не вижу никаких признаков того, что кто-то копался в машине. Пока.

– Тогда вызовем эвакуатор или…

– Нет. Я попрошу Матвея забрать ее. Он внимательнее все осмотрит. Ты сядешь сзади на мой мотоцикл, и я отвезу тебя домой.

Что он подразумевает под домом?

Собирается отвезти меня к себе? В семейный дом Копыловых? Или в мою квартиру?

Имеет ли это значение?

Мне просто нужно отсюда уехать.

– На этой машине ты никуда не поедешь, – рычит он.

Я открываю рот, чтобы возразить.

– Это не обсуждается.

Голос стальной.

Окончательный.

Не только потому, что он привык все контролировать, но и потому, что заботится обо мне своей жестокой, невыносимой манерой, от которой хочется одновременно кричать и таять.

И какого черта рядом с ним я чувствую себя в безопасности?

Поэтому поступаю единственным разумным образом – киваю и соглашаюсь.

И все же…

– Но я никогда раньше не ездила на мотоцикле.

Его брови удивленно приподнимаются.

– Правда? Это легко. Я помогу.

Я даже не уверена, что сестра когда-нибудь каталась с ним. Она боялась мотоциклов и ненавидела, что он на них ездит, но в конце концов уступила, увидев, сколько радости ему это приносит.

У него один из тех массивных, мощных мотоциклов. Чертовски красивый – весь из блестящего черного металла и серебристого хрома.

Я провожу пальцем по черному краю шины и только по дрогнувшему уголку его губ понимаю, что Вадька за мной наблюдает.

Он вытирает руки тряпкой.

– Откуда она у тебя? – спрашиваю я.

– Всегда вожу с собой, – отвечает он так, словно это самая естественная вещь на свете.

Я ношу в сумочке блеск для губ, а он возит на мотоцикле тряпки.

Ну ладно.

Прекрасно.

Почему так сексуально наблюдать, как он отступает от открытого капота и вытирает масло с больших мужественных рук? Рукава белой рубашки закатаны до локтей, ворот расстегнут, открывая загорелую кожу и татуировки.

Хорошо.

Все в порядке.

Пора взять себя в руки.

Вадька объективно привлекательный мужчина.

Факт.

Нужно быть полной дурой, чтобы этого не замечать.

Еще один факт: он был женат на моей сестре.

Должно ли это вызывать отвращение?

Понятия не имею.

Вызывает?

Вздох.

Нет.

Заставляет чувствовать себя виноватой?

Еще как, блядь.

Почему?

Меня к нему тянет?

Без вопросов.

Я практически сохну по нему, как школьница.

Значит, следующий вопрос…

Его тянет ко мне?

Я видела, как он влюбился в мою сестру. Видела, как сильно ее обожал. Была рядом в день, когда в нее стреляли, и смотрела, как она умирает у него на руках.

И до конца жизни ни за что не забуду его криков. Как он пытался ее спасти, умолял о помощи.

Этот звук преследует меня до сих пор.

Я отворачиваюсь от него.

Хочу стереть ту ночь. Не только потому, что Мария должна быть сейчас рядом, но и потому, что не желаю снова и снова переживать ту боль – как происходит каждый раз, когда я нахожусь с Вадькой.

Тогда почему кажется, что только он понимает: в моем сердце осталась дыра, которую уже никто и никогда не заполнит?

Он подходит и молча снимает кожаную куртку с сиденья мотоцикла.

– Ты ее наденешь, и это не предложение. Ездить на мотоцикле без кожаной защиты небезопасно.

– А ты?

Он одаривает меня уничтожающим взглядом и закатывает глаза, а затем держит куртку, раскрывая рукава, чтобы я могла ее надеть.

Я краснею, отворачиваюсь и просовываю руки в рукава.

Я оказалась права.

Кожа мягкая, словно масло, еще теплая и пахнет им.

И мне это безумно нравится.

– Но у меня нет…

Не успеваю договорить, как он нахлобучивает мне на голову шлем. Затем помогает отрегулировать ремешок.

– Полагаю, вместе с тряпками ты возишь запасной шлем?

– Да, – рокочет он. – Но этот подбирали для твоей сестры.

Господи.

На мне шлем, который должна была носить моя сестра… сидя позади своего мужа на его мотоцикле.

Но потом он тихо добавляет: – Она ни разу его не надела. Я просто всегда возил шлем с собой на случай, если она передумает и все-таки решится попробовать.

И мое сердце…

О господи, мое сердце.

Со мной все очень плохо.

Кажется, мне нужен психотерапевт или что-нибудь в этом роде.

– Я не умею ездить пассажиром на мотоцикле, – признаюсь я, и мне хочется по-детски надуть губы.

Мне неприятно признаваться, что я чего-то не умею. Я высоко ценю собственную независимость и самостоятельность.

Но он не поддразнивает меня.

Не смеется.

Просто смотрит тихим, уверенным взглядом и говорит: – Почти ничего уметь не нужно. Просто садись и крепко держись.

Он устраивается на мотоцикле, слегка поворачивается и подзывает меня жестом.

– Поставь левую ногу на подножку. Перебрось правую через сиденье. Теперь садись ближе… Да, вот так. А теперь обхвати меня за талию.

Я выполняю его указания.

Чувствую, какой он сильный, крупный и мускулистый.

Близость мгновенно становится интимной – настолько, что я к этому не готова.

– Просто держись, – говорит он. – Обхвати меня за талию и не отпускай. Я умею управлять мотоциклом. Ничего плохого с нами не случится.

Он запускает двигатель, и мы трогаемся.

И все мои безумные, саморазрушительные мысли, пропитанные скорбью…

Исчезают.

Потому что.

Это.

Потрясающе.

Сердце взмывает, разум проясняется, восторг затапливает каждую конечность.

А мы еще даже не разогнались.

Мои руки обнимают единственного человека, на которого я могу положиться. Я сижу позади него, выбившиеся из-под шлема волосы развеваются, ветер хлещет по телу, а машины вокруг превращаются в размытые пятна.

Никогда в жизни я не чувствовала себя такой свободной.

– Это потряса-а-а-а-юще! – кричу я в воздух, но ветер мгновенно проглатывает слова.

Даже не знаю, слышит ли он меня.

Вадька управляет мотоциклом с безупречным мастерством – словно был рожден для этого. Уверенно и грациозно. Кажется, он немного красуется передо мной.

И меня это вполне устраивает.

Я не знаю, как объяснить происходящее, кроме одного слова…

Красиво.

Как дикая лошадь, несущаяся галопом по полю. Как орел, взмывающий в небо. Как водопад, обрушивающийся на острые скалы.

В том, как Вадька ведет мотоцикл, есть нечто величественное, могущественное и опьяняющее.

Ничего подобного я в жизни не видела.

Я сдерживаю слезы.

Не знала, насколько сильно мне это нужно.

Не хочу останавливаться.

Хочу, чтобы он продолжал ехать вечно.

Хочу навсегда остаться здесь – на заднем сиденье его мотоцикла, забыв о боли, страхах и тревогах.

Забыв, что сестра погибла так, как никогда не должна была погибнуть.

Забыв, что я не смогла удержать осколки семьи вместе, как бы ни старалась.

Забыв обо всем, кроме одного – свободы здесь и сейчас.

Я не знаю, куда мы едем и как туда доберемся.

Вижу, как он касается боковой части шлема, и кажется, будто что-то говорит.

А потом его голос раздается прямо у меня в ухе: – Как ты там?

О боже.

В шлемах есть переговорные устройства?

Это так круто.

Я сижу прямо за его спиной и теперь слышу голос так, словно он шепчет мне на ухо.

Разумеется, сквозь вой ветра и рев двигателя мы не могли бы услышать друг друга. Но затем голос Вадьки снова потрескивает у меня в ухе – низкий, хриплый и невероятно близкий.

– Нажми кнопку с левой стороны. Услышишь щелчок. Это означает, что теперь я тебя слышу.

Я шарю пальцами по шлему, слегка дрожа, нахожу маленький выпуклый кружок и нажимаю.

Щелк.

– Хорошо, – говорит он.

Его голос проникает прямо в голову, словно теперь он находится внутри меня.

– Возле подбородка есть микрофон. Не кричи. Просто говори. Я услышу все.

От того, как он произносит последние слова – я услышу все, – по позвоночнику пробегает дрожь.

– Даже если я буду тебя материть? – проверяю я.

Поддразнивание вырывается автоматически – броня против внезапной беззащитности, которую я ощущаю, слушая его голос и крепко обнимая его тело.

– Особенно тогда, мелкая нахалка, – рычит он. – А теперь держись. Мы не просто катаемся. Мы мчимся.

Двигатель взрывается ревом, и мы срываемся с места. Дыхание застывает где-то между страхом и безжалостным успокоением от его полного контроля.

– Можно не останавливаться? – спрашиваю я, не в силах скрыть восторг. – Это самая потрясающая, блядь, вещь, которую я делала в жизни. Я вообще не хочу останавливаться. Хочу, чтобы ты ехал и ехал. О боже, не могу поверить, насколько это приятно.

Его смешок скользит по моему позвоночнику.

Я ухмыляюсь.

Нет, я, блядь, улыбаюсь.

И, кажется, впервые после похорон сестры.

Теперь ничто не приносит мне столько радости.

Вообще, блядь, ничто.

– Потрясающе, правда? Жаль, Мария не смогла этого испытать.

Я киваю, потому что согласна.

И говорить о сестре таким образом кажется правильным. Будто она всего лишь ненадолго уехала, а не оставила нас коллективно разваливаться на части при каждом воспоминании о ней.

– Не думаю, что ей бы понравилось, – признаюсь я. – Она не любила американские горки. Даже на велосипеде не любила кататься. И высоты боялась.

– Это правда, – отвечает он.

И тут я понимаю: странным образом то, что мне не приходится смотреть ему в глаза – даже несмотря на руки, обхватывающие его крепкий торс, и голос в моем ухе, – одновременно делает происходящее интимным и помогает разговаривать.

Мне хочется рассказать ему все.

Хочу извиниться за то, что кричала на него и обвиняла в недостаточной заботе о племяннике, хотя он делает все возможное.

Хочу признаться, что Мария оказалась в баре той ночью по моей вине. Если бы я не попросила ее приехать и обсудить мою очередную драму, она осталась бы дома с Лукой.

Хочу сказать, что он был для моей сестры лучшим мужем, каким только мог быть. И хотя она умерла слишком рано, ей досталась жизнь, которой она заслуживала: муж боготворил ее, вокруг находились любящие люди, а самый милый мальчик в мире обожал свою маму.

Хочу рассказать обо всем этом.

Но молчу.

И снова растворяюсь в поездке.

Это так чертовски приятно.

Я вздыхаю одновременно с ним, и мне хочется крепче его обнять.

Хочется сказать, что я его люблю.

Но не так, как женщина любит мужчину, в которого влюблена.

Я люблю его как брата.

Так ли это?

Затем он снова касается чего-то на шлеме и начинает говорить, но на этот раз я не слышу его слов.

Еще до того, как он заканчивает, ощущаю, как изменяется напряжение в его теле: спина слегка выпрямляется даже на ходу.

Что-то произошло.

Что-то изменилось.

Его голос снова звучит у меня в ухе: – Планы изменились, Рут.