Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"
Автор книги: Джейн Генри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)
ГЛАВА 28
ГЛАВА 28
ВАДЬКА
– Ты видела ее в доме? – спрашиваю я, не отрывая взгляда от Рут.
– Ага, – отвечает она, но в ее голосе слышится что-то напряженное и упрямое.
Взгляд твердый, словно кремень. Сейчас из нее и клещами не вытащишь всей правды. Но до этого момента она мне доверяла. Последовала за мной во тьму, взяла за руку и прыгнула, даже не спросив, где мы приземлимся.
Поэтому я принимаю ее ответ.
И киваю.
– Прошлой ночью Рут видела ее, – говорю Рафаилу. – Она свидетель.
– Хорошо, что я обновил биометрическую систему, – с сухой улыбкой замечает Матвей.
– Да, – тихо отвечает Рафаил. – Очень хорошо.
Лука не обращает на нас внимания. Сидит за столом, болтая ногами, словно у него нет ни единой заботы. Пьет молоко, ест хлопья и совершенно не замечает зоны боевых действий, из которой мы пытаемся выбраться.
Я взъерошиваю ему волосы, когда входит Семен.
– Спасем со склада все, что сможем. Через пару недель вернемся к обычной работе, – говорит он, как всегда практичный и просчитывающий все на пять шагов вперед.
– А еще пришли новости из бара, – добавляет он, понижая голос. – Гребаное поле боя.
Теперь мы собрались все. Держим в руках кофе и чай, пытаясь ощутить хотя бы видимость нормальности.
Рут бледная, измученная. Понемногу грызет крекеры и потягивает мятный чай – говорит, что помогает.
– Ирландцы. Ближний круг. Клан Маккарти. Шесть человек. Все мертвы.
Зоя стоит у раковины и оттирает тарелку так, словно на ней записаны тайны вселенной. Она повернулась к нам спиной, но ее молчание звучит громче слов.
Если когда-либо у нее и было непроницаемое лицо игрока в покер, то именно сейчас.
Она настаивает, что прошлой ночью находилась дома. В конце концов призналась, что в баре была перестрелка. Что услышала выстрелы, что там находился ее знакомый и что она знала: мы обязательно поедем. Знала, что ирландцы охотятся за нами.
Поэтому отвела нас в сторону – к складу.
Вызвала туда каждого.
История хлипкая.
Но Рафаил ее принимает.
Матвей подходит к столу, кладет на него флешку и открывает файлы – фотографии и записи с камер наблюдения.
– Я хочу знать, как ты это достал? – спрашивает Рафаил.
Матвей лишь ухмыляется.
– Нет.
Мы склоняемся над столом, не отрывая глаз от изображений.
– Ирландцев больше нет, – бормочет Семен. – Не представляю, чтобы даже Гробовщик…
– Эти мужчины были старше, – добавляет Матвей. – Все с клеймами. Верные клану Маккарти. Они пришли не договариваться. Они пришли покончить с нами.
Он касается экрана.
– У них был план. Полномасштабное нападение на этот дом. Но что-то – или кто-то – его сорвало.
Рафаил говорит тихо и размеренно: – То есть ты хочешь сказать… что люди, которые должны были нас убить, сами мертвы?
На несколько мгновений все замирает.
Зоя ополаскивает сковороду, на ее лице невозможно ничего прочесть.
– Да, – отвечает Матвей, передвигая по столу последнее изображение. – Именно это я и говорю.
Рут смотрит на телефон и резко выдыхает, когда тот начинает звонить. Ее дыхание сбивается.
– О нет, – бормочет она, качая головой.
Пальцы едва заметно дрожат.
– Только не сейчас. Она дома…
– Мне нужно ответить, – напряженно говорит Рут, уже поглядывая в сторону коридора, словно ищет путь к отступлению. – Но, клянусь богом, меня сейчас вырвет.
Я бросаю взгляд на экран.
Ее мать.
Ну конечно, блядь. Идеальный момент.
– Дай мне, – говорю я, уже протягивая руку.
Она не спорит – с каким-то отчаянным облегчением вкладывает телефон мне в ладонь и бросается в ванную, зажав рот рукой.
Похоже, утренняя тошнота обрушилась на нее со всей силой.
Бедная девочка.
Я отвечаю осторожным, приглушенным голосом: – Алло?
Женский голос звучит профессионально, но мрачно: – Я звоню Рут?
– Она… сейчас не может подойти. Я могу чем-нибудь помочь?
– Да, сэр. Состояние ее матери резко ухудшилось. Она очень больна и просит позвать дочь.
Господи.
Это последнее, что сейчас нужно услышать Рут.
Я сглатываю комок в горле и стараюсь говорить ровно: – Мы приедем.
Через несколько минут она возвращается – бледная и дрожащая, по-прежнему сжимая в кулаке край салфетки.
– Я не хочу туда ехать, – тихо говорит она, качая головой. – Мы через слишком многое прошли, Вадька.
Я киваю.
– Лука остался в доме с Рафаилом. Полина заказала для тебя лекарство от тошноты. Ты уже выглядишь немного лучше.
Рут прислоняется ко мне, лишь слегка касаясь плечом. Ее голос мягкий, но уверенный: – По крайней мере, на этот раз… я не одна.
– Не одна, – отвечаю я, переплетая наши пальцы и возвращая ей ощущение опоры. – Мы справимся, малышка. Да, все это было настоящим адом. Но хотя бы теперь нам не приходится оглядываться через плечо каждые пять секунд. Если Зоя говорит правду, с ирландцами покончено. Эта угроза исчезла.
По крайней мере, пока.
Я вижу, как она на мгновение закрывает глаза.
– Смерть всегда жестока, – тихо говорю я. – Но все могло закончиться гораздо хуже.
Она медленно и безмолвно кивает.
– Мы поедем к твоей матери. И что бы там ни случилось, что бы она ни сказала, что бы ни вспомнила или забыла, теперь это касается не только тебя.
Это касается нас.
Нас двоих.
Вместе.
Она поворачивается ко мне. Выражение лица смягчается, в нем снова появляется крошечный луч света.
– Конечно.
Я сжимаю ее руку.
– Ладно. Сделаем это.
Мы идем вместе, крепко переплетя пальцы. Никто из нас не говорит ни слова – ни когда мы подходим к дверям, ни когда тяжесть ожидающего внутри начинает давить на грудь.
И тут раздается голос – звонкий, слишком громкий, слишком радостный: – А вот и счастливая пара!
Рут застывает на полушаге. Брови поднимаются от удивления и неверия.
– Мам?
Она осторожно отпускает мою руку – не в панике, не от страха.
Бережно.
Сдержанно.
И направляется к женщине в инвалидном кресле возле окон, выходящих в сад.
– Я всегда говорила, что вам суждено быть вместе, – произносит ее мать мечтательным, воздушным голосом. – Какая красивая пара. Только посмотрите на себя. Сама судьба.
Ее тон изменился – стал мягче, теплее. Она застряла где-то между настоящим и воспоминанием.
Рут опускается рядом с ней на колени и складывает руки на коленях. Ее движения осторожные и привычные, словно сохранившаяся с детства мышечная память.
Возможно, она хочет удержать это мгновение. Сохранить нежность вместо осуждения и боли… даже если все пронизано тонкой нитью заблуждения.
– Ты сияешь, доченька, – шепчет мать мягко, но поразительно сосредоточенно глядя на нее. – Просто светишься.
А затем всего на один вдох ее голос понижается, становится тихим и осознанным: – Рут.
Рут смотрит на нее. Голос едва слышен: – Мам?
– Да? – отвечает мать.
На одно короткое, драгоценное мгновение ее взгляд проясняется.
Она здесь.
В настоящем.
Полностью осознает происходящее.
– Подойди, милая, – говорит она за секунду до того, как ее захватывает жестокий кашель.
Рут медлит лишь мгновение, а затем придвигается. Ее мать вытирает глаза и глубоко вдыхает. Рут присаживается рядом, и женщина наклоняется к ее уху, шепча что-то тихое и личное.
Я не слышу слов, но вижу, как щеки Рут внезапно вспыхивают.
– Мам, – произносит она, одновременно смеясь и пытаясь прийти в себя. – Ты не могла…
Ее мать только улыбается. В глазах на мгновение вспыхивает тот самый озорной огонек из далекого прошлого – быстрый и понимающий.
– Я знала, – говорит она уже громче и смотрит прямо на меня. – Я всегда знала, кто ты.
Она протягивает руку и с почти невесомой нежностью проводит ладонью по руке Рут.
– Он позаботится о тебе. Вы должны были найти друг друга.
Это все.
А затем ясность исчезает.
Свет в ее глазах меркнет. Взгляд ускользает и устремляется к потолку, словно она наблюдает за чем-то, что видит только она. Уголки губ опускаются, рот приоткрывается.
Женщина начинает напевать – тихо, без мелодии, отрешенно.
Колыбельную без начала и конца.
Рут не плачет. Ее рука слегка дрожит, когда она бережно накрывает ладонь матери своей.
Я подхожу, опускаюсь рядом на колени и обнимаю Рут за талию. Она молча прижимается ко мне.
Веки ее матери закрываются. Морщины на лице разглаживаются. Она медленно и легко выдыхает.
И впервые выглядит умиротворенной.
По-детски безмятежной.
Спящей.
– Пойдем, малышка, – шепчу я.
Я поднимаюсь первым и протягиваю руку. Рут принимает ее, и я помогаю ей встать, а затем, как всегда, кладу ладонь ей на поясницу.
Защищая.
Возвращая ощущение опоры.
Мы молча идем по коридору, каждый шаг эхом отражается от кафельного пола.
У самого выхода она шепчет: – Вы должны были найти друг друга.
Она повторяет эти слова скорее для себя, чем для меня.
Словно проверяет, правдивы ли они.
Я останавливаюсь.
Поворачиваю ее к себе.
Она поднимает на меня широко распахнутые, блестящие глаза. Губы едва заметно дрожат.
Я нежно обхватываю ее челюсть, уверенно прижимая пальцы к щеке.
– Кто нашел, тот уже не отпустит, – твердо говорю я.
И имею в виду каждое гребаное слово.
ЭПИЛОГ
ЭПИЛОГ
РУТ
Город – это яркие огни, гудки машин и хаос, а я нахожусь где-то в самом его центре: одним глазом слежу за дорогой, а другим смотрю в зеркало заднего вида, размазывая наполовину нанесенную помаду.
Детское автокресло на заднем сиденье пустует. Рядом лежит полурасстегнутый рюкзак, а сумочка на пассажирском сиденье набита свернутыми купюрами, заработанными за выходные смены в баре.
Хаос, да.
Но прекрасный хаос.
– Зеленый, придурок, – бормочу я, хлопая по рулю, когда стоящий впереди грузовик трогается недостаточно быстро.
Как обычно, на мне нет ничего особенного. Черные джинсы из тех, что растягиваются на животе, и кожаная куртка с потертым рукавом. Волосы все еще влажные после слишком быстрого душа и уже начинают завиваться там, где им вздумается.
Но когда солнечный свет падает на лобовое стекло под нужным углом, я смотрю на свое отражение.
И на короткое мгновение ухмыляюсь.
Так ухмыляется девушка, пережившая горе и насилие. Похоронившая сестру и едва не похоронившая себя. Пробившаяся в объятия военачальника братвы и не сломавшаяся.
Никогда не думала, что проживу достаточно долго, чтобы опаздывать за ребенком в школу.
Мысль появляется как шутка, но горло все равно сжимается.
Я подъезжаю к школьному входу на пятнадцать минут позже. Учителя уже ведут к воротам последних детей. Одна из них – мисс Джина, с ясными глазами и короткими седыми кудряшками – улыбается, увидев, как я шагаю по дорожке.
– Рут! Вы только что разминулись. Его уже забрал ваш муж.
Я облегченно выдыхаю, но тут же моргаю.
Снова это слово.
Муж.
Оно должно казаться неправильным.
Но не кажется.
Вместо этого я приподнимаю бровь, поправляю ремень сумки на плече и улыбаюсь.
– А. Точно, – непринужденно говорю я, уже разворачиваясь. – Сегодня его очередь.
Конечно, он приехал.
Ответственный, все контролирующий, пиздец какой компетентный.
И я его люблю.
Так чертовски сильно.
Стоит мне увидеть его рядом с Лукой, и я просто растекаюсь лужицей, думая о том, что этот мужчина станет отцом моего ребенка.
Лучшего я не могла и желать.
Домой я еду без музыки. Тишина не тяжелая.
Просто наполненная.
Иногда мне все еще мерещатся призраки по углам. Но этот дом – наш дом – чист.
Безопасен.
Никаких пятен крови на полу. Никаких воспоминаний о ночи, когда погибла Мария. Никаких теней, пропахших старым горем.
Когда я открываю входную дверь, меня окутывает аромат чего-то теплого и чесночного. Тошнота уже прошла, и теперь я умираю от голода.
В конце концов, я ем за двоих.
Лука сонно обнимает меня, широко зевая, а затем исчезает в коридоре – перед ранним сном ему нужно немного отдохнуть в одиночестве.
Сердце болезненно сжимается.
Но останавливает меня все остальное.
Стол.
Зажженные свечи. Причем не ароматические, а настоящие, высокие, с воском, стекающим в изящные маленькие блюдца.
Хорошие тарелки.
Настоящие салфетки.
Тканевые, как в ресторане.
В доме идеальная чистота. Наверное, сегодня приходила клининговая служба. Все сверкает: отполированные полы, окна без единого пятнышка, в воздухе пахнет цитрусовым чистящим средством.
Мотоциклетная куртка Вадьки висит на крючке.
Ботинки аккуратно стоят у двери.
Я прохожу дальше и замираю.
Потому что он на кухне.
На нем темный лонгслив с рукавами, закатанными до локтей. Волосы влажные после недавнего душа, челюсть гладко выбрита. Он поворачивается ко мне с тем тяжелым, полуприкрытым взглядом молчаливого одобрения, от которого я каким-то образом до сих пор чувствую себя обнаженной.
На столе стоят тарелки. На одной – лосось на гриле и плов из дикого риса. Другая завалена продуктами, которые я смутно узнаю по приложению для беременных, скачанному две недели назад и удаленному через три дня.
Он замечает мой взгляд.
– Я погуглил, – просто говорит он, кивая на еду.
Уголок моего рта дергается.
– Я так и поняла.
Я оставляю сумку возле скамьи, снимаю куртку и выдыхаю.
В кои-то веки мне никуда не нужно спешить.
Не нужно оглядываться.
Не нужно справляться со всем в одиночку.
Он протягивает стакан воды.
– Важно поддерживать водный баланс.
Я прищуриваюсь.
– Ты что… вьешь гнездо?
– Нет. Я защищаю своего ребенка.
Он ухмыляется.
Мои брови взлетают, но я не спрашиваю, кого именно из нас он имеет в виду.
– Своего ребенка?
Он уже отодвигает для меня стул.
– Веди себя прилично, маленькая вредина.
Я смеюсь, но теперь смех звучит мягче. Пальцы касаются края стакана.
В груди растет что-то теплое.
А когда он садится не напротив, а рядом и прижимается бедром к моему, словно именно там ему и место, тепло разгорается, как пламя на сухом дереве.
Некоторое время мы едим молча. Слышен лишь редкий звон столовых приборов. За окном с тихим гудением зажигаются уличные фонари. Где-то дальше по улице лает собака.
А потом он тихо и благоговейно протягивает руку и кладет ладонь мне на живот.
Я замираю.
Горло сжимается.
Его ладонь широкая, теплая, надежная. Он ничего не говорит. Даже не смотрит на меня.
Только наблюдает за собственной рукой, накрывшей мой округлившийся живот.
Я медленно выдыхаю.
– Я просто не знаю, как с этим справлюсь. Не уверена, что смогу стать хорошей матерью…
Он поднимает на меня глаза.
– А я в тебе уверен. И ты не одна.
Больше он ничего не говорит.
И мне больше ничего не нужно.
Потому что это не тот мужчина, который когда-то напивался, чтобы уснуть на диване.
Не силовик, без колебаний пускающий пули людям в головы.
И даже не скорбящий вдовец, который раньше вздрагивал при виде меня.
Это Вадька.
Мужчина, который накрывает стол, зажигает свечи и изучает полезные продукты, пока город спит.
Мужчина, благоговейно держащий ладонь на моем животе.
И каким-то невероятным образом я ему верю.
Позднее, когда посуда вымыта, а Лука крепко спит, я стою перед зеркалом и чищу зубы. Вадька подходит сзади, обвивает руками мою талию и снова кладет ладонь на живот.
Я прислоняюсь к нему.
В зеркале наши глаза встречаются.
Вместе мы похожи на нечто заново восстановленное, и несломленное.
ВАДЬКА
На коробке было написано:Требуется сборка.
Она лгала.
Детали кроватки разбросаны по полу детской – планки из светлого дерева, непонятные винты и расплывчатые схемы, похожие на древние иероглифы. На полу валяется инструкция, согнутая и брошенная после четвертой страницы, потому что ее явно писал человек, ни разу в жизни не державший в руках гаечный ключ.
Я стою на коленях посреди этого хаоса, нахмурив брови. Одной рукой удерживаю наполовину собранную боковую стенку, другой с хирургической точностью затягиваю болт.
Детская почти готова.
Позади меня Рут прислонилась к дверному косяку, сложив руки на животе. Она босиком, в одной из моих футболок, завязанной узлом на бедре. Волосы растрепаны, а глаза невозможно мягкие.
Последние несколько минут она ничего не говорит.
Просто наблюдает.
Молча.
Задумчиво.
– Ты и правда это делаешь, – бормочет она. – Силовик братвы превратился в сборщика детских кроваток. Мы вступаем на неизведанную территорию.
Я ворчу, но улыбаюсь.
Она подходит ближе, босые ступни бесшумно ступают по ковру. Пальцы скользят по верхней перекладине кроватки, а затем опускаются на мое плечо.
– Знаешь, – тихо и дразняще говорит она, – ребенок здесь спать не будет.
Я моргаю.
– Что?
Она улыбается так, словно ответ очевиден.
– Никаких отдельных комнат. Я не собираюсь в два часа ночи тащиться через весь дом с орущим младенцем, пока ты притворяешься, что ничего не слышишь.
Я приподнимаю бровь.
– То есть мы… поставим кроватку в нашей спальне?
Какого хуя?
А у нас вообще будет хоть какая-нибудь личная жизнь?
Она качает головой.
– Не-а.
Проходит мгновение.
Затем она мягко добавляет: – Ребенок будет спать с нами в комнате. В люльке.
Несколько секунд я смотрю на нее, а потом перевожу взгляд на недостроенную кроватку, словно та меня предала.
Рут смеется, прикрыв рот ладонью.
Я тихо рычу и сажусь на пятки.
– Столько работы – и теперь она будет стоять для красоты.
– Ты еще поблагодаришь меня, когда в три часа ночи придется вставать на кормление, – сладко говорит она.
Я шумно выдыхаю.
– Будем вставать по очереди.
– Ну конечно.
Она подходит ближе и опускается на колени рядом со мной.
Я просто смотрю на нее.
На то, как ладонь инстинктивно ложится на округлившийся живот. Как меняется ее дыхание, когда я наклоняюсь ближе, словно она чувствует меня еще до прикосновения.
Я поднимаю руку и обхватываю ее затылок.
Медленно притягиваю к себе.
На этот раз никакого огня.
Никакого обжигающего до синяков жара или потребности, заточенной горем.
Только тишина.
Мои губы благоговейно касаются ее губ.
Словно она – нечто святое.
А я ее недостоин.
Мягко.
Медленно.
Словно весь мир может подождать.
Когда я наконец отстраняюсь, то прижимаюсь лбом к ее лбу. Мой голос едва слышен, лишь хриплый шепот: – Значит, люлька.
– Я люблю тебя, – шепчет она.
Я целую ее в губы, затем в шею, спускаюсь к животу и снова поднимаюсь выше.
– И я тебя люблю.
ЗОЯ
Мария научила меня обходить трекеры. Никто не умел делать это лучше нее – точная, параноидальная и слегка гениальная.
Она никогда не хвасталась и не подвергала себя опасности. Просто незаметно заботилась о том, чтобы при необходимости суметь исчезнуть.
Только она по-настоящему знала как.
Теперь Рут тоже кое-что умеет, но не все.
Не так, как я.
Я беру телефон и прячу его в полую спину плюшевого медведя, которого держала именно для этой цели. Кладу игрушку под одеяло на кровати. Затем достаю одноразовый телефон, проверяю биометрические модули, встроенные в браслет на запястье, и устанавливаю шарик-приманку на место.
Проверка оружия.
Все готово.
Рафаил может быть чрезмерно заботливым и властным, но он, черт возьми, позаботился о том, чтобы я умела обращаться с оружием.
Они приближаются.
И это будет гребаная бойня.
Ирландцы убьют их.
Всех до единого.
А Рут здесь.
Лука здесь.
И именно сегодня – именно в эту гребаную ночь – Рут попросила меня купить тест на беременность.
У нас недостаточно огневой мощи, чтобы их сдержать. У меня нет времени убеждать братьев.
Но если я смогу рассредоточить ирландцев…
Я принимаю решение и звоню Рафаилу.
Ненавижу ему лгать.
Господи, кажется, прежде я ни разу ему не солгала.
Но первым звоню именно ему.
– Уже еду, – без малейших колебаний говорит он. – Направляюсь к складу. Полностью заблокируй дом.
Я позволяю себе вдохнуть.
Всего на секунду.
А затем звоню всем остальным. Обманом заставляю их оставаться в безопасности. Не даю им изображать героев и подвергать опасности невинных людей.
Каждый разговор короткий.
Каждый ответ мгновенный.
Они мне доверяют.
Я не могу – не стану – предавать это доверие.
Я сажусь в машину и мчусь к бару.
Знаю, что увижу.
Уже знаю.
И не хочу этого видеть.
Но вот они.
Каждый ублюдок до единого.
Заметив меня, здоровый бородатый рыжий хватает меня и рывком тащит вперед, мертвой хваткой сжимая руку.
Он убьет его за это.
Он, блядь, точно его убьет.
Я не могу пошевелиться. Уже открываю рот, чтобы закричать, когда сквозь хаос прорывается глубокий, властный голос: – Убери от нее свои гребаные руки.
Голос тихий и смертоносный, хриплый от ярости и огня.
Это он.
Сердце бьется о ребра.
Его тяжелые шаги грохочут, словно падающие наковальни. Он достает оружие…
И они начинают падать.
Я знала, что это произойдет, но все равно не готова к тому, как они кричат и умоляют сохранить им жизнь.
А он без колебаний нажимает на спуск.
Боже мой.
Один за другим. Они пытаются бежать. Умоляют. Истекают кровью. Они ему доверяли. Но он казнит их холодно и методично.
– За предательство.
Выстрел.
– За вашу ложь и воровство.
Последнего он не торопится убивать.
Не спешит. Действует обдуманно.
– За то, что посмел, блядь, к ней прикоснуться.
Когда падает последнее тело и кровь разливается вокруг их ботинок, словно масло, звонит его телефон.
Он встречается со мной взглядом и поднимает один палец.
Безмолвный приказ.
Я прислоняюсь к стене, колени подкашиваются. Дыхание застревает в горле, поглощая крик.
А затем он отвечает: – Да.
На другом конце рычит мужской голос.
Ирландец.
– Что произошло?
– Плохие разведданные, – гладко отвечает он. – Здесь оказалась горстка русских. Я не смог их сдержать.
Его голос напряжен и густ от эмоций.
– Они мертвы, босс. Все. Все наши люди. Все, кто участвовал в нападении.
Голос мужчины на другом конце дрожит от ярости и горя.
По-настоящему.
Ломается под тяжестью случившегося.
– Выжившие есть? Свидетели? Кто-нибудь видел, что ты сделал?
– Нет.
Он смотрит на меня, и я не отвожу глаз, пока голос в телефоне продолжает безжалостно допрашивать: – Хоть кто-нибудь остался в живых?
Я.
Я жива.
И если его босс узнает, что я здесь, то умру.
Его глаза прикованы к моим.
Прекрасные, сокрушительные.
Он присаживается передо мной и проводит большим пальцем по щеке. Затем подносит телефон ко рту и отвечает с окончательностью падающего лезвия гильотины: – Нет.
