Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Непоколебимый

ГЛАВА 1

ГЛАВА 1

ВАДЬКА

Пустая бутылка катится по полу, поблескивая в солнечном свете… Солнечном?

Черт, уже рассвет. Неужели я не спал всю ночь?

Бутылка упирается в носок моего ботинка.

Я не двигаюсь.

Костяшки ноют – избитые, рассеченные, покрытые коркой крови, и не вся эта кровь моя. Я смотрю на них. Черт, по-моему, большая ее часть вообще не моя.

Господи. Голова раскалывается.

Я не помню, скольких убил.

В воздухе стоит вонь потных тел и виски. В углу комнаты валяется ободранная женская туфля – сломанная, перекошенная, скрытая тенью дверного проема. Мой взгляд цепляется за нее, и на мгновение внутри скручивается что-то смертоносное.

Меня хватает за горло воспоминание. Беззаботная ночная прогулка по городу. Рука Марии на моем предплечье – она держится за меня, чтобы не свалиться. Ее звонкий смех и визг, когда ломается каблук и она едва не летит головой вперед прямо на мостовую. Моя жена в моих объятиях, ее глаза искрятся, глядя на меня. Слегка навеселе. Беззаботная.

Такая живая.

Я заталкиваю воспоминание поглубже, прячу, погребаю под слишком многими чувствами, которым не могу дать названия.

Ирландцы отняли у меня жену. И каждый из этих ублюдков заплатит сполна.

– Вадим.

Голос Рафаила низкий и хриплый. Он почти никогда не называет меня именем, данным при крещении. Для всех я Вадька. Даже для него – когда он не злится и не настроен серьезно, то есть почти всегда.

Я на него не смотрю. Просто гляжу перед собой… в пустоту. Только я, мои призраки и демоны.

– Ты должен это прекратить.

Темный силуэт Рафаила возникает передо мной. Он ступает осторожно, чтобы не поскользнуться в гребаном месиве, которое нас окружает. В костюме в такую сраную рань – либо собирается на международный рейс, либо еще не ложился.

– Ты, блядь, должен это прекратить, – повторяет он.

Он приседает передо мной, и его серьезный взгляд встречается с моим. Старший в семье, Рафаил Копылов всего несколько лет назад отметил тридцатилетие. Самый молодой действующий пахан в Европе – и один из самых опасных. Мой пахан.

И мой лучший друг.

– Ты навлечешь беду, которую я не смогу остановить, Вадька, – говорит Рафаил. Его тон почти не смягчается, но раз он называет меня по прозвищу, значит, старается.

– Они убили ее.

Мой голос срывается. Произносить это вслух не становится легче. Никогда. Наконец я поднимаю глаза на Рафаила и хрипло говорю: – Они убили мою жену, Рафаил.

На его скулах вздуваются желваки.

– И что будет, когда ты спалишь к хуям все города отсюда до Белфаста? Думаешь, на другом конце найдешь Марию?

Боль вонзается в грудь ножом – настолько острая, настоящая, что поначалу я не могу вдохнуть.

– Мне, блядь, все равно, – выдавливаю я. Грудь тяжело вздымается. – Мы их найдем.

– Они уже идут, – отрезает он. – Ирландцы хотят войны. Матвей работает над расшифровкой гребаной флешки, которую мы захватили. Они хотят кровь за кровь, брат, а ты дал им все возможные оправдания.

Он наклоняется ближе.

– Сколько еще невинных должно погибнуть?

Мои губы кривятся в горькой усмешке, и я качаю головой.

– Хотят войны? Отлично. И я не убил ни одного невинного, Рафаил.

Я тру грудь, пытаясь отвлечься от нестерпимой жажды выпить. Голос охрип.

– Ни одного.

– Пока, – тихо отвечает он.

Между нами повисает молчание. Рафаил проводит рукой по волосам, поднимается и начинает расхаживать по комнате. Мне почти совестно, что я поставил его в такое положение. Я не хотел войны. Никогда не хотел проливать больше крови, чем было необходимо.

Но это было тогда. А сейчас все иначе.

Убив мою жену, они нажали на спусковой крючок и протрубили боевой клич.

Мою жену.

Взгляд Рафаила останавливается на сломанной туфле. Он тяжело сглатывает. Сейчас он заговорит о невинных жизнях, поставленных на карту, о том, как тяжело мы добивались мира, напомнит, что наши ресурсы ограничены. Может, даже воспользуется своим положением и отдаст приказ.

Но на этот раз не говорит ничего подобного.

Нет. Когда он произносит хриплым шепотом следующие слова, в них мелькает неподдельный страх: – Подумай о Луке.

Эти слова бьют сильнее, чем мог бы его кулак. Дыхание обрывается.

Лука. Мой мальчик. Мое чудо спит, в безопасности.

Рафаил давит дальше: – Думаешь, Мария умерла ради того, чтобы ты бросил его? Или чтобы по собственной безрассудности навлек на него беду?

– Не надо, Рафаил.

Я провожу ладонью по лбу. Боль распирает грудь, не давая дышать.

– Не надо.

– Придется. Я не позволю тебе разрушить все, что мы построили, и все, на что надеемся, только из-за мести. Не позволю.

Я отнимаю руку от лица и смотрю на него.

– Будто ты не спалил бы к хуям весь мир, если бы кто-то убил Полину.

Он вздрагивает, словно я ударил его по лицу. Сжимает челюсти и отводит взгляд.

Мы оба знаем правду.

Ему хочется верить, что он принимал бы решения во благо своей семьи и нашей братвы. Хочется верить, что он не поддался бы искушению вырезать весь род ублюдка, посмевшего тронуть хотя бы волосок на ее голове.

Но мы оба знаем правду.

Он бы, блядь, сорвался с цепи. Тот Рафаил, которого мы все знаем и любим, исчез бы, навеки похороненный.

Как и я.

Как я исчез, потеряв Марию – последнюю нить, связывавшую меня со здравым рассудком. Без нее мир расплывается и теряет всякий смысл.

– Я не брошу Луку, – говорю я, и голос ломается. – Я вычищу этот город от всех следов ирландцев, прежде чем они подберутся к нему на расстояние выстрела.

Рафаил поворачивается, собираясь уйти, и пустая бутылка подкатывается к моей ноге. Меня захлестывает слепая, бессмысленная ярость. Не раздумывая, я хватаю бутылку и швыряю через всю комнату.

Рафаил наблюдает, не дрогнув.

Звон разбитого стекла не приносит того, на что я надеялся. Лишь заставляет острее почувствовать: то, что сломано, уже не починить.

– Тогда выбирайся из этого гребаного болота и веди себя соответственно, – огрызается Рафаил, теряя последние крохи терпения. – Потому что сейчас, брат, ты тонешь. И тащишь за собой на дно всех нас. Пообещай мне. Хватит. Никаких больше нападений, пока я не дам добро.

Я киваю и хрипло отвечаю: – Обещаю.

Медленно поднимаюсь, не сводя с Рафаила глаз. Дыхание все еще тяжелое – словно разбитая бутылка потребовала неимоверных усилий.

Как и попытка не развалиться на части.

– Может, мы, блядь, утопим их первыми.

ГЛАВА 2

ГЛАВА 2

РУТ

Я в сотый раз протираю барную стойку.

– Знаешь, – задумчиво произносит Зоя, склонив голову набок, – ничего страшного, если протереть ее всего раз пятьдесят. Это бар, Рут, а не операционная.

Двадцатилетняя Зоя Копылова – самая младшая из всех, кто здесь бывает. Миниатюрная, с темно-каштановыми волосами и карими глазами, она словно наполняет помещение теплом, а толпу делает дружелюбнее.

– Это ты так думаешь. – Мой голос звучит бесстрастно, но губы дрогнули в улыбке. – Если бы ты знала, что на самом деле творится в баре, то поняла бы: он не так уж далек от операционной, как может показаться.

Здесь разбивают и исцеляют сердца, хоронят прошлое – и вытаскивают его на свет. Здесь люди сходятся и расстаются. Я повидала все и порой воображаю себя наполовину психотерапевтом, наполовину чудотворцем.

Бар «Волк и Луна» – не модное заведение для молодежи, а старый бар с потертым деревом и удобными местами, которые придерживают для постоянных посетителей. В будни у нас почти всегда битком, а выходные едва можно пережить.

У молодежи хватает более модных заведений, но Зоя выбрала именно это. Она всегда была из тех, кого моя мама называла старыми душами.

– Еще, пожалуйста, – ласково просит Зоя, пододвигая ко мне пустой бокал.

– Ты уже два не выпила?

Зоя для всех как младшая сестра, а для меня еще и близкая подруга. Ничего не могу с собой поделать.

– Со мной все нормально. – Между ее бровей появляется очаровательная складочка. – Эй. Я серьезно. Лучше скажи, как ты?

– Нормально, – лгу я.

Я ведь здесь, разве нет?

Правда скребется когтями в горле. Нам необязательно говорить о бессонных ночах, приступах тревоги и воспоминаниях, которые возникают передо мной призраками, когда я меньше всего этого ожидаю.

Теперь я ненавижу здесь работать. Стоит переступить порог, как я во всех грязных, кошмарных подробностях вспоминаю случившееся той ночью.

– Как они? – тихо спрашиваю я Зою, не глядя ей в глаза.

Она точно знает, о ком я.

Я не видела Вадьку и своего племянника уже несколько недель. Даже месяцев. Не могу. Это чертовски больно, и, если честно, я чувствую себя последней сволочью.

Кто бросает мужа и ребенка своей погибшей сестры?

Я. Вот кто.

Но всякий раз, глядя на маленького Луку, я вижу глаза сестры, и это меня убивает. Вижу в Вадьке неприкрытую боль – точное отражение моей собственной.

– У Луки все отлично, – тихо отвечает Зоя. – Ему нравится играть со Стефаном.

– О-о. Замечательно.

Сестра Стефана, Аня, вышла замуж за одного из Копыловых.

– Стефан так хорошо с ним ладит. Если честно, они все замечательно к нему относятся.

К горлу подкатывает ком.

Знаю.

Именно это моя сестра Мария особенно любила в семье Копыловых, в которую косвенно вошла после замужества. Обретенная семья. Огромная семья, которая сразу окружила ее сына. То, чего ни одна из нас никогда не смогла бы ему дать.

– А Вадька?

Зоя на мгновение отводит взгляд и ничего не отвечает. Ненавижу, что порой отсутствие ответа – тоже ответ.

Сердце ноет, и глаза против воли наполняются слезами.

– Не знаю, что сказать о Вадьке, – тихо произносит Зоя с мучительным выражением на лице. Она прикусывает губу, словно уже сказала лишнее.

– Что? – Я наклоняюсь ближе. – О чем ты говоришь?

Прошло три месяца.

Вечность.

– Ну, он… после смерти Марии ему совсем плохо, вот и все. Он тяжело это воспринял.

А как иначе? Он влюбился в нее, когда они были еще совсем молодыми. Они поженились, купили дом, родили ребенка. И души друг в друге не чаяли. Были безумно влюблены. Я не верила в судьбу, пока эти двое не встретились.

В носу начинает щипать, горло саднит.

Я не могу думать об этом сейчас. Мне надо работать.

Я вполоборота отворачиваюсь, чтобы Зоя не видела моего лица, хотя хрипоту в голосе скрыть не удается.

– Да? И что он делает?

– Знаешь, он вроде как… – Зоя пожимает одним плечом. – В общем, отбился от рук, наверное, так это называется? Если бы он не был лучшим другом Рафаила…

Отбился от рук?

Что?

Живот сводит узлом.

– Он хотя бы заботится о Луке? – резко спрашиваю я.

Пульс слишком частый, а в ушах появляется странный звон.

Зоя вздрагивает.

– Да. Он сказал, что нанял няню или кого-то еще. А через несколько недель Лука идет в школу, так что…

Идет? Как я могла этого не знать?

Сердце болит. Мне нужно проведать их. Обязательно.

Я полностью отворачиваюсь от Зои, чтобы взять себя в руки.

И тогда замечаю ее.

Угловой столик. Слишком молодая и хорошенькая – себе же во вред. Глаза широко распахнуты, но сама она… словно вот-вот сломается. Рядом сидит мужчина, придвинувшийся слишком близко. Он так сильно сжимает стакан, что костяшки побелели, а за флиртом едва удается скрыть агрессию и склонность к насилию.

Я сотни раз видела таких типов.

Даже одного раза было бы слишком много.

Ее улыбка не касается глаз. Пальцы теребят салфетку.

Черт.

Я знаю этот взгляд. Сама так смотрела. И моя сестра тоже, хотя Вадька никогда не был тому причиной.

Я почти благодарна за возможность отвлечься.

Не сбиваясь с шага, подхожу к стопке чистых стаканов за стойкой и беру один, делая вид, что занимаюсь своими делами. За спиной мужчины подмигиваю девушке и киваю в сторону женского туалета. Ее глаза расширяются, и она выпрямляется.

В каждой кабинке и на стене женского туалета размещены наши правила безопасности: номер, на который можно написать, если грозит опасность, и название особого заказа. «Ангельский шот» означает: мне нужна помощь.

Я вижу, как девушка извиняется и направляется в туалет. Киваю Зое, которая следила за всей сценой. Улыбнувшись мне, она через несколько секунд идет следом.

Зоя обожает помогать женщинам, попавшим в беду, и у нее это хорошо получается. Ее старший брат Рафаил с ума бы сошел, узнав, что она находится рядом с потенциально опасным человеком.

Мужчина нервно барабанит пальцами по столу, его челюсть подергивается. Потом он оглядывается и ловко достает что-то из кармана.

Есть.

Ублюдок так быстро бросает таблетку в ее напиток, что никто бы не заметил, если бы не ждал именно этого гребаного движения.

Слава богу.

Нельзя спасти девушку, которая не хочет спасения, а она пока не подала сигнал. Но подмешивать человеку наркотики незаконно, так что этот мудак только что купил себе билет прямиком в ад.

Пульс несется вскачь, но руки остаются достаточно твердыми, чтобы написать сообщение охране.

Столик шесть. Подмешал что-то в напиток. Заберите его.

Ответ приходит почти мгновенно. Через несколько секунд к столику сходятся четверо наших вышибал. Мужчина напрягается и резко вскидывает голову.

– Здесь какие-то проблемы? – спрашивает Антон.

Кровь отливает от лица мужчины.

– Нет, у меня все нормально.

Из туалета выходит Зоя, а за ней – молодая женщина.

– Ч-что происходит? – запинается она.

– Этот кусок дерьма пытался тебя опоить, дорогая, – звонко и резко сообщаю я. – Но сегодня у него ничего не выйдет.

Прежде чем мужчина успевает ответить, Юрий хватает его за воротник, рывком поднимает и впечатывает в стенку кабинки.

– Думаешь, мы здесь слепые? – выплевывает Юрий.

– Юрий. – Мой голос звучит напряженно. – Отведи его назад, пока об этом не узнали Копыловы.

Указания Рафаила предельно ясны: если кто-то пытается опоить женщину в баре «Волк и Луна», мы сообщаем ему, а Вадька наносит виновнику визит.

Сердце колотится быстрее. Я точно знаю, что произойдет, если до Вадьки дойдут слухи. Меня тревожит не жизнь этого мужчины – просто я не хочу, чтобы у Вадьки появилось еще больше неприятностей.

Рафаил хочет, чтобы все знали: хищникам в его городе не рады. Стоит спустить Вадьку с цепи, как послание становится громким и кровавым: это место под защитой. Мы присматриваем за здешними женщинами. Попробуешь что-нибудь – исчезнешь.

Управление репутацией с помощью страха.

Рафаил делает это не по доброте душевной. Он защищает свои активы. Свой город. Свою репутацию. Но благодаря этому он выглядит защитником, и от такого образа не откажется – особенно когда вместо слов в ход идут кулаки Вадьки.

Юрий медлит, сердито глядя на меня. Он хочет увидеть, как Вадька разберется с этим ублюдком.

Черт. Я тоже.

Но не сегодня.

– Иди, – приказываю я.

Правила компании на моей стороне, а Юрий не хочет потерять работу.

Я поворачиваюсь к девушке. Ее руки дрожат, пока она прижимает сумочку к груди.

– Ты в порядке? – мягко спрашивает Зоя.

Она подходит к нам, а остальные посетители возвращаются к своим напиткам.

Девушка быстро кивает.

– Д-да. Наверное. Я…

– Эй. – Зоя кладет руку ей на плечо. – Не ты должна перед кем-то оправдываться. Есть кому позвонить?

Девушка кивает и сглатывает.

Зоя уводит ее к тихому столику. Бар затаивает дыхание, наблюдая за происходящим, а потом снова раздается звон бокалов и нарастает гул голосов.

Я возвращаюсь к работе и продолжаю выполнять заказы, когда телефон вибрирует от сообщения. Я ожидаю увидеть имя Антона и подтверждение, что с хищником разобрались.

Разобрались – значит, он больше не вернется.

Разобрались – значит, сегодня хищники не победят.

Но сообщение не от Антона.

Увидев имя Вадьки, я чувствую сильный удар сердца.

Большой палец замирает над экраном. Пульс учащается.

Глупости. Это всего лишь имя. Всего лишь мужчина.

Всего лишь мужчина, способный голыми руками раскрошить череп, с голосом, который заставляет всех слушать.

Всего лишь мужчина, любивший мою сестру.

Я снова разливаю напитки, делая вид, что руки не дрожат, и пытаюсь взять себя в руки. Будто уже не отвечаю ему самим притворством, что не заметила сообщения.

Наконец, когда обслуживать больше некого, я вздыхаю и открываю переписку.

Вадька: Ты что-то от меня скрываешь, Рут?

Я на мгновение закрываю глаза, уже чувствуя пламя его слов. Он и до смерти Марии церемониться не любил, а теперь от былой вежливости не осталось и следа.

Сердце колотится быстрее, ладони мгновенно становятся влажными.

Который из этих ублюдков меня сдал?

Рут: Я справилась без тебя. Не хватало еще, чтобы ты добавил новую татуировку к своей коллекции, Вадька.

В братве совершенное отмечают чернилами на коже. Еще одно убийство ему ни к чему. Только не пока я могу этому помешать.

Вадька: Ты лишила меня возможности закопать хищника в землю? Почему?

– Простите? Здесь кто-нибудь принимает заказы?

– Уже иду. Извините, тут возникла небольшая суматоха, пришлось разобраться.

Я обслуживаю трех молодых женщин у стойки, а потом отвечаю Вадьке.

Рут: Потому что у тебя есть сын, а я не позволю, чтобы мой племянник остался и без матери, и без отца.

Теперь руки дрожат по-настоящему.

Вот же ублюдок.

Я убираю телефон и игнорирую остальные сообщения.

Как и настоящую причину, по которой не хочу, чтобы он сегодня сюда приезжал.

Четыре часа спустя, когда бар наконец закрывается, мне еще предстоит выполнить все вечерние обязанности, но я достаю телефон и проверяю сообщения.

С шумом выдыхаю.

Ну уж нет. Мне надо работать. Он подождет.

Я выполняю подготовительную работу на завтра и снова протираю стойку. Теперь на ней можно оперировать.

Вадька: Ты меня недооцениваешь.

О нет, вовсе нет.

В этом-то и проблема.

Я беру метлу и подметаю пол, машинально сгребая крошки и пыль в одну кучку. Бессмысленно вожу метлой туда-сюда, пытаясь закончить работу.

После смерти Марии я подумывала уйти из бара, но это место стало для меня домом, и мне ненавистна мысль, что я могу оказаться такой слабачкой, которая не выдержала напряжения.

Серьезно. Я взрослая женщина.

Я поворачиваюсь спиной к туалету – месту, которое напоминает мне о Марии.

Нельзя вспоминать ту ночь. Нет, только не сейчас.

Я убеждала себя: если продолжу ходить на работу, если буду и дальше переставлять одну ногу за другой, то рано или поздно сотру из памяти ее пустые глаза и крики Вадьки, полные боли и отчаяния.

Но я не могу.

Поэтому на этот раз даже не пытаюсь.

Поворачиваюсь лицом к опустевшему залу и шепоту призрака Марии. Позволяю слезам беззвучно стекать по щекам и даже не пытаюсь их вытереть.

– Почему ты? – шепчу я в неподвижную тишину.

Если жертвой должен был стать случайный человек, почему вселенная выбрала именно мою сестру? Женщину, которая была замужем и любила. Женщину, у которой был ребенок.

Почему ее?

Почему живое воплощение солнечного света, а не меня?

Это я была одинока, и меня едва ли вообще можно было любить. Я всего лишь бармен. Незамужняя и, вероятно, останусь такой до конца жизни. У меня нет детей, и даже мама – храни ее господь – смотрит на меня сквозь пелену деменции и все равно называет Марией.

Почему не я?

Я давлюсь рыданием, и плечи бессильно опускаются.

Почему? Почему я все еще здесь, а единственного человека, которого я любила больше себя, навсегда стерли из этого мира?

Почему?

Звонит телефон. Я всхлипываю и сквозь слезы смотрю на экран.

Мама.

Я судорожно вдыхаю и отвечаю.

Позволяю себе надеяться, что на этот раз она вспомнит.

– Алло?

– Алло? Кто это?

– Мам. Мам, это я. Ты мне позвонила, помнишь?

– А-а-а, – протягивает она, а я внутренне сжимаюсь, зная, что сейчас услышу. – Мария, милая, можешь принести мне продукты?

– Это не Мария, мам. Это Рут, – шепчу я, крепко зажмуриваясь от душащей меня боли.

Я не произношу следующую фразу, уже вертящуюся на языке. У меня нет сил снова все объяснять. Нет сил в очередной раз делать происходящее еще тяжелее.

Это я, мама.

Марии больше нет.

ГЛАВА 3

ГЛАВА 3

ВАДЬКА

Горе странная штука. Клянусь богом, оно разлагает тебя изнутри, и внешне ты все еще сохраняешь очертания прежнего себя, но внутри остается лишь… пустота.

По крайней мере, именно так это ощущается.

В доме слишком тихо, даже когда Лука не спит, толкает свои грузовички прямо в стены и сопровождает игру всеми полагающимися звуками.

Я сижу в гостиной, развалившись в кресле. Когда я только начал работать на Копыловых, это роскошное кожаное кресло – большое, прочное, отлично сделанное – стало одной из моих любимых покупок. В моем детстве семья никогда не смогла бы позволить себе ничего настолько хорошего, и, впервые приехав сюда, мать сразу обратила на него внимание. Задрав нос, она хмыкнула: – Неплохое кресло.

Кресло и правда хорошее. Крепкое. Разношено ровно настолько, чтобы ощущаться моим. Каждый раз, когда мы собирали вещи и начинали все сначала, я перевозил его с места на место.

Раньше я сидел здесь с ноутбуком и работал, пока Мария возилась где-нибудь рядом.

Про мое кресло у нас была старая шутка. Она прекрасно знала, что это мое место, поэтому непременно занимала его сама – забиралась с ногами и смотрела на меня с притворно вызывающим блеском в глазах, если я засиживался за работой допоздна и она успевала соскучиться.

В этом кресле я медленно потягивал спиртное после очередных новостей от Рафаила. В нем же укачивал новорожденного сына, чтобы Мария могла немного отдохнуть, – если мне удавалось уговорить ее хоть ненадолго отдать малыша.

С этим креслом связано столько воспоминаний.

Но сегодня я едва могу вспомнить хотя бы одно.

Я смотрю на пустой стакан, оставленный вчера на маленьком столике между креслом и диваном. До банальности предсказуемо. Умерла жена. Топишь горе и скорбь в выпивке. Перестаешь замечать окружающий мир.

Я – ходячее гребаное клише.

Но на то есть причина. Когда хотя бы ненадолго все немеет, действительно становится легче. Это помогает не замечать каждое гребаное напоминание о жене.

Порой по ночам я, клянусь, все еще слышу, как она возится на кухне, гремит кастрюлями и сковородками и поет мимо нот.

Но здесь только мы с Лукой.

Поэтому я и нанял чертову няню. Нужно было хоть что-то сделать.

Осознание собственных провалов сжимает грудь.

Из меня никудышный отец.

Никудышный мужчина.

Никудышная опора семьи.

Я подвел жену.

Я только успеваю закрыть глаза, когда звонят в дверь. Смотрю на время на телефоне. Няня должна прийти лишь через час. Я ценю пунктуальность, и прийти немного раньше – вполне нормально, но это уже почти вторжение. Незваное и нежелательное.

Я заставляю себя подняться и пытаюсь согнать с лица неизбежную хмурость. Нельзя спугнуть новую сотрудницу в первый же день. Если слухи обо мне добрались до нее раньше меня самого, придется хотя бы притвориться дружелюбным.

Но стоит приоткрыть дверь, как я понимаю, что ошибся.

Это не новая няня.

Это Рут.

И она в ярости.

Она даже не ждет приглашения – просто протискивается мимо меня, живое воплощение огненной бури.

Вот же черт. Когда ее глаза вот так сверкают, они точь-в-точь как у Марии – такие же большие, почти невинные и таящие опасность.

Мне хочется схватить ее за крепкие плечи и вышвырнуть к хуям.

– Эй. Какого черта ты здесь делаешь? – огрызаюсь я. Это мой дом. – Ты разве не работала прошлой ночью?

Она закатывает глаза.

– Неважно. Я могу обходиться почти без сна. И вообще, я не смогла уснуть из-за того, что услышала о Луке.

Я удивленно моргаю. О чем она, блядь, говорит?

– С Лукой что-то происходит, о чем мне следовало бы знать?

Она скрещивает руки на груди.

– Ты правда не знаешь? Господи, Вадька, моя сестра пришла бы в бешенство.

Когда Мария была жива, я почти никогда этого не замечал – едва ли вообще задумывался о том, что они с Рут похожи. Мария была выше и стройнее, всегда собранная и организованная. Рут ниже ростом, зато ее фигура пышнее, а сама она непредсказуемая и порывистая. Но теперь, когда она стоит передо мной и разглагольствует черт знает о чем, я вижу сходство: тот же блеск в глазах, тот же маленький вздернутый нос, тот же упрямо выставленный подбородок. Даже непослушная прядка у нее торчит там же, где у Марии, – над правым глазом.

Я отворачиваюсь. Нельзя, блядь, думать об этом.

– Что ты слышала? – резко спрашиваю я.

Голос звучит жестко, но тихо и ровно. Именно так сохраняют контроль.Оставайся спокойным. Холодным. Отстраненным.

– Ты понятия не имеешь? Как можно этого не знать?

Она делает шаг ко мне. Мой взгляд сосредотачивается на ее губах – полных, блестящих и совершенно не похожих на губы Марии.

И слава богу.

Я снова отворачиваюсь.

Что-то в ее тоне – напряженном, хрупком – заставляет меня выпрямиться. Первым порывом хочется огрызнуться, но я сдерживаюсь.

Она резко выдыхает, проходит несколько шагов в глубь гостиной, а затем снова поворачивается ко мне.

– Какой-то тупой ублюдок вчера вечером пытался проследить за няней Луки от самого парка до дома. Она испугалась и уволилась.

Я молча смотрю на нее.

– Что? Какого хуя? Она уволилась и мне не сказала?

– Мне никто ничего не сказал, – повторяет Рут, и ее голос срывается.

– Не сказал тебе что? – Я качаю головой. – Очевидно же, ты знала, раз только что…

– Что ты нанял няню, совершенно чужого человека, присматривать за ребенком моей сестры! Зоя знала о няне. Судя по всему, та прибежала к Копыловым. Рафаил тебе не сообщил?

Я провожу рукой по волосам и качаю головой.

Рут упирает руки в бока.

– Где твой телефон, Вадька?

Проверяю карманы. Нет. Снова провожу рукой по волосам и осматриваю гостиную.

Господи, здесь настоящий свинарник.

Подхожу к дивану, переставляю корзину с бельем и едва не спотыкаюсь о туфли Луки.

– Мне никто ничего не сказал. Я бы разобрался, – цежу сквозь зубы.

– Правда? – спрашивает Рут, перекладывая бумаги, нераспечатанные письма, пустые бутылки из-под воды и бумажные тарелки. – Потому что с моей точки зрения ты здесь, похоже, вообще ни с чем не справляешься.

Я выпрямляюсь и расправляю плечи.

Не дождется. Эта маленькая фурия не будет врываться в мой гребаный дом и отчитывать меня.

– Ты находишься в моем доме, – напоминаю я тихим голосом, полным угрозы. – Ты не можешь просто ввалиться сюда и разговаривать со мной в таком тоне. Уходи, Рут.

Ее челюсти сжимаются.

– Нет. Я хочу увидеть племянника.

– Тогда, блядь, перестань читать мне нотации. – Я качаю головой. – Господи. Мужчина потерял жену. Ему даже немного развалиться на части нельзя?

– Когда у него есть ребенок – нет.

Грудь обжигает жаром, пока мы продолжаем перебирать и разбрасывать вещи в поисках телефона.

– С Лукой все нормально. Я забочусь о своем сыне.

Она смотрит на меня – по-настоящему смотрит, – и что-то меняется. Ярость не исчезает, но мерцает и превращается в другое чувство.

Более печальное.

– Я знаю, что ты тонешь, Вадька, – произносит она тише. – Знаю, каково это. Но Лука не тонет. И мы ему нужны.

Эти слова бьют кулаком под ребра. Глаза жжет, горло сдавливает.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу. Заговорю – и разрыдаюсь, как гребаный младенец.

Рут смягчается.

– Вот твой телефон, – говорит она, протягивая его мне.

Он и правда разрядился и выключился.

– Разрядился, – вздыхаю я.

Едва эти слова слетают с губ, я морщусь.

– Поставлю на зарядку.

Она кивает и обхватывает себя руками, будто замерзла.

Будто пытается не рассыпаться.

Мне тоже знакомо это чувство.

– Где он? – шепчет она.

– Все еще спит, если твоя истерика его не разбудила.

Она закатывает глаза.

– Тогда я останусь, пока он не проснется. Если только ты не собираешься позвонить на работу, сказаться больным и сообщить Рафаилу, что сегодня не придешь. В конце квартала. После того как вчера вечером кто-то угрожал твоей чертовой няне.

Мне следует велеть ей уйти. Она не имеет права вмешиваться. Это мой бардак.

Но Лука – ее племянник, а мне действительно нужно встретиться с Рафаилом.

– Ладно. Мне нужно принять душ.

Я машинально смотрю в сторону комнаты Луки. Я уже черт знает сколько времени не мог спокойно принять душ, не беспокоясь о том, где он и что ему от меня понадобится. Приятно, когда в доме есть еще один взрослый, даже если этот взрослый плюется в меня ядом.

Я знаю Рут почти столько же, сколько знал Марию. И мне доподлинно известно: она быстро вспыхивает, но так же быстро остывает, а сердце у нее огромное.

Черт, возможно, ей даже полезно было меня отчитать.

Я собираюсь уйти, но что-то внутри велит остановиться. Обернуться и спросить, как она. Может, обнять ее или сделать еще что-нибудь… то, что сделал бы брат. Вдруг именно сейчас ей это нужно?

Но когда я поворачиваюсь, она уже на полпути к кухне, с метлой в руке. Я смотрю ей вслед, открываю рот, собираясь заговорить, но лишь качаю головой и иду в ванную.

На цыпочках захожу в спальню. Лука пробрался сюда среди ночи и теперь лежит на животе, раскинув руки и ноги, с растрепанными волосами, запутавшись в простынях. Ему всего четыре, но уже понятно, что ростом он будет в меня, а худощавым – в свою маму.

Хорошо, что он спит. Я люблю его так сильно, что все внутри болит, но сейчас не хочу, чтобы он смотрел на меня глазами своей матери.

Оставляю дверь ванной приоткрытой, чтобы видеть его и присматривать за ним, пока раздеваюсь. Господи, как же мне нужен душ. От меня пахнет, как в те времена, когда я занимался спортом в колледже. Мария обычно морщила нос и отправляла меня мыться, поэтому я, естественно, валил ее с ног и целовал – потный и вонючий. Просто чтобы она начала отбиваться, а я мог одолеть ее и продолжить целовать.

Я улыбаюсь своим мыслям, бросаю одежду на пол и включаю душ.

Смотрю в щель приоткрытой двери. Лука по-прежнему крепко спит. Закрываю глаза и сжимаю переносицу пальцами.

Господи, мой малыш. Такой маленький – и уже потерял маму.

Я встаю под горячую воду, с благодарностью ощущая окутывающий меня пар. Шампунь закончился, поэтому выдавливаю на ладонь какую-то странную фиолетовую штуку для малышей и довольствуюсь этим. Моюсь быстро – хочется вернуться к сыну, а потом выбраться отсюда и отправиться на работу.

Рут не шутит. В конце квартала Рафаил спуску не дает, а моя работа-прикрытие в качестве владельца и генерального управляющего охранной компании «Блэк Лайн» означает, что мне предстоит предоставить ему отчеты.

Я мысленно ругаю себя за то, что окончательно расклеился. Рут права. В доме полный разгром, я не помню, когда в последний раз покупал продукты, а Рафаил надерет мне задницу за разрядившийся телефон.

Ненавижу чувствовать, что настолько потерял контроль.

Обычно я не такой.

Что-нибудь пробуждает воспоминание – и я застываю, уставившись в пустоту. Потом моргаю, прихожу в себя и обнаруживаю, что прошло несколько часов. Наверное, во время скорби время течет как-то странно.

Сколько вообще длится горе? Я думал, что к этому моменту мне станет легче. А Лука, похоже, почти не осознал потерю мамы. Несколько раз спрашивал о ней и плакал, когда она не возвращалась домой, но он слишком мал, чтобы по-настоящему понять: она ушла навсегда.

И я знаю, что будет дальше. Он вырастет, сохранив лишь смутные воспоминания о ней.

А потом, возможно, и вовсе ее забудет.