Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА 23

ГЛАВА 23

РУТ

Мы едем в эвакуационном фургоне, и Лука спит, прижавшись к моей груди. Он по-прежнему уверен, что все было игрой, как мы ему и сказали.

Каким-то чудом он остался огражден от ужаса и опасности.

Пока.

Господи.

Пока.

Вадька сидит рядом, его пальцы касаются моих на сиденье.

Никто из нас не говорит. Мы оба понимаем, насколько близко все было. Насколько опасно все могло закончиться.

Вадька слегка наклоняется, и наши плечи соприкасаются.

Фургон останавливается, и кажется, будто мы движемся в замедленной съемке. Все происходит быстро, но все равно недостаточно быстро.

Через входную дверь.

Нам не приходится просить Луку вести себя тихо – он инстинктивно все понимает. Сначала его пальцы переплетаются с моими, но он идет медленно, а время поджимает. Не говоря ни слова, Вадька подхватывает его на руки.

Сердце переворачивается в груди.

Только когда за нами запирается входная дверь, я понимаю, что все это время задерживала дыхание.

Щелк.

Окончательный звук.

Словно спущенный курок.

Со свойственной ему тихой точностью Вадька проводит нас через дом в комнату, где мы жили. Проверяет окна, включает сигнализацию, убеждается, что за нами никто не проследил. Его черная рубашка испачкана сажей и чем-то более темным.

Лука все еще у него на руках. Большой палец во рту, маленький кулачок сжимает ткань воротника Вадьки.

После засады он так и не отпустил отца.

Как и я.

Мы в безопасности.

Пока.

Я сажусь на край дивана и прижимаю пальцы к вискам. Весь мир слегка накреняется влево.

Слышу шаги Вадьки.

Затем тишину.

Потом…

Тихий шелест.

Он завернул Луку в одеяло и уложил в соседней комнате. Мальчик не шевелится. Только дышит глубоко и медленно, словно наконец получил на это разрешение.

Вадька присаживается передо мной на корточки, широко расставив колени и уперев руки по обе стороны от моих ног.

– Ты дрожишь.

Я открываю рот.

Закрываю.

Мне нечего сказать. Ничего храброго. Никакой колкости. Никакого острого, как колючая проволока, ответа.

Я говорила ему, что хочу бежать. Что хочу спрятаться. Но теперь будущее впереди – по многим причинам – кажется неопределенным и пугающим.

Я лишь шепчу: – Я не знаю, как прийти в себя.

Он кивает, словно понимает.

Конечно, понимает.

Он живет на войне гораздо дольше меня.

– Тогда не надо, – говорит он. – Просто сиди. Позволь мне.

Он встает и уходит на кухню. Я ожидаю, что он погрузится в разработку тактики, исчезнет в бесконечном вихре своей ярости и желания нас защитить.

Но вместо этого…

Он открывает шкаф, достает пачку макарон и бросает ее на столешницу. Берет кастрюлю, словно сегодня самый обычный вторник.

– Ты… готовишь ужин? – спрашиваю я все еще разбитым голосом.

– Ты ничего не ела.

– Я не голодна.

Он бросает на меня взгляд, способный напугать настоящего преступника.

– Неважно. Тебе нужно поесть, малышка.

Малышка.

Эх.

Часть моих невидимых доспехов сползает с плеч.

Здесь я в безопасности.

Я с Вадькой.

Вода закипает, и он молча работает. Размеренно, методично. Рукава закатаны, предплечья уже припорошены мукой, пока он нарезает что-то зеленое и притворяется, будто не наблюдает за мной краем глаза.

– Я не знала, что ты умеешь готовить, – бормочу я.

Он пожимает плечами.

– Базовый навык выживания.

– А разве доставку придумали не для этого?

Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы я заметила ухмылку.

Едва различимую.

Но я ощущаю ее как солнечный свет на замерзшей коже.

Он раскладывает еду по тарелкам – две обычные порции и одну поменьше для Луки, если тот проснется, – а затем приносит мне так бережно, словно это что-то священное.

Я делаю один глоток и вынуждена закрыть глаза.

Не высокая кухня.

Даже приправ маловато.

Но еда теплая и вкусная.

И я все-таки голодна.

Он садится рядом, широко расставив ноги, и кладет одну руку на спинку дивана позади меня, словно заключая в скобу.

Не касается.

Просто остается достаточно близко, чтобы я могла придвинуться, если захочу.

И я придвигаюсь.

Прижимаюсь к нему, положив щеку на плечо. Его вторая ладонь ложится на мое бедро и остается там.

Надежная.

Теплая.

Мы едим молча.

Я позволяю себе дышать.

Не знаю, как рассказать ему о своем страхе. Мы и без того через слишком многое прошли.

– Здесь только мы?

– Пока только мы, – отвечает он.

Я вижу, как он это ненавидит. Все происходит не так, как ему хотелось бы. Он не из тех, кто остается в стороне, когда может взять ситуацию под собственный контроль.

Но сейчас вынужден.

Желудок скручивает.

Наверное, организм отходит от выброса адреналина.

Или мне холодно.

Или давит тяжесть всего происходящего.

Или…

Я с трудом сглатываю, пытаясь подавить тошноту.

Но она возвращается – кислая, острая, подкатывающая к зубам.

Я вскакиваю и едва успеваю добраться до ванной.

Тошнота накрывает волной. Одной рукой я упираюсь в столешницу, другой хватаюсь за край унитаза.

Все тело дрожит.

Когда все заканчивается, я опускаюсь на пол и прижимаюсь лбом к прохладной плитке. Сердце колотится, кожа покрылась липким потом.

Половые доски скрипят.

Голос Вадьки звучит тихо: – Рут?

– Я в порядке, – хриплю я.

Он мне не верит.

Разумеется.

Но не давит. Просто приносит стакан воды и опускается рядом.

– Черт. Не думал, что готовлю настолько плохо.

Я слабо улыбаюсь и делаю глоток.

Он убирает влажные волосы с моего лба и молчит.

Просто ждет.

Его молчание нежнее любых слов.

– Может, кишечный вирус, – бормочу я.

Нет.

Я знаю, что нет.

Господи.

– Может быть, – отвечает он, но теперь его голос напряжен. – Время паршивое.

Он наблюдает за мной слишком внимательно.

Разум начинает подсчитывать…

Отматывать дни назад.

– Зоя скоро вернется? – спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно, словно меня только что не вырвало в унитаз и месячные не задерживаются.

– Да. Зоя и Рафаил скоро будут здесь.

– Мне нужно… нужно позвонить.

– Что происходит? Рут…

– Пожалуйста. Просто… дай мне секунду.

Он кивает и отступает.

Я хватаю телефон, проскальзываю в спальню и укутываю плечи одеялом. Экран светится в темноте.

Зоя.

Она отвечает после первого гудка.

– Ты в порядке?

Мой голос слишком тихий.

Хрупкий.

– Ты не могла бы… Можешь привезти мне… тест?

На другом конце линии мгновенно воцаряется тяжелая тишина.

А затем…

– Тест на беременность? – шепчет она.

Я едва доверяю собственному голосу.

– Да.

– Буду через десять минут.

Я завершаю вызов.

Руки снова дрожат.

ГЛАВА 24

ГЛАВА 24

ВАДЬКА

Уже почти два часа ночи, когда она находит меня за кухонным столом.

Она босиком и снова в моей рубашке. Теперь Рут берет ее, не спрашивая разрешения, и мне это чертовски нравится. Рубашка сползает с одного плеча, ноги обнажены. Волосы растрепаны. Взгляд острый.

Боже мой, какая же она красивая.

Такой красотой люди восхищаются шепотом. Тихо, благоговейно, слегка ошеломленно.

И я хочу ее. Хочу так, блядь, сильно, что у меня мгновенно встает.

Но недавно ей было плохо, и я не хочу давить.

Зоя вернулась домой и принесла все необходимое.

– Опять карты? – спрашивает Рут, наклоняясь над столом.

– Пытаюсь понять, каким будет их следующий ход. Очевидно, они больше не блефуют.

– Нет, – бормочет она. – Им нужна кровь.

Ее голос дрожит.

Всего секунду.

Я это ненавижу.

– Думаешь, он планирует скоординированное нападение?

– Или послание, – отвечаю я. – Что-то жестокое. Публичное. Гробовщик – самый разыскиваемый из ирландцев. Он хочет посеять панику. Устроить бойню.

Она садится, подтянув ноги на стул, и изучает разведданные.

– Может быть, нам стоит… не знаю, рассредоточить людей и ресурсы. Вывезти детей из штата.

Я качаю головой.

– Они этого ожидают. Дороги будут под наблюдением. Они хотят заставить нас бежать.

Она встречается со мной взглядом.

– И что тогда? Окопаемся здесь и будем надеяться, что они промахнутся?

– Мы не надеемся. Мы используем приманку. Ведем их туда, куда нужно нам. Контролируем поле боя.

Ее лицо становится жестче.

– Ты по-прежнему ведешь эту войну так, словно речь идет о противостоянии чести и силы. Вадька, в соседней комнате спит ребенок. Теперь нам есть что терять.

– Я знаю, что могу потерять.

Голос звучит хрипло, почти надломленно.

– Думаешь, я не просчитываю все возможные варианты?

Она вздыхает.

– Мы оба пытаемся его защитить. Просто по-разному. Две стороны одной медали.

Она права.

Я едва заметно киваю.

Рут придвигается ближе, и под столом ее колено касается моего.

– Я хочу, чтобы ты выиграл эту войну, – тихо говорит она. – Но мне нужно знать, что из-за своей гордости ты не похоронишь нас под обломками. Может быть, нам стоит уехать. Получить новые документы. Собраться и просто… исчезнуть. Туда, где безопасно. Где нас не найдут.

Я качаю головой и беру ее за руку.

– Рут, – тихо произношу я. – Мне плевать на гордость. Для меня важна ты. И ты должна знать то же, что знала твоя сестра.

Возможность произнести – твоя сестра – без вины, без такой острой боли, от которой невозможно дышать, кажется настоящим прогрессом.

– Если ты со мной, значит, ты в братве Копыловых. Отсюда не сбегают. Мы не переезжаем, не прячемся и не принимаем решений, которые не затронут каждого гребаного члена семьи.

Она замирает.

Глаза широко распахнуты.

Она едва дышит.

Я наклоняюсь ближе.

– А взамен ты становишься одной из них. Одной из нас. Каждый ублюдок в братве будет защищать тебя как родную. У тебя не возникнет ни одной потребности, которую мы не удовлетворим. Тебя будут защищать. О тебе будут заботиться.

Я с трудом сглатываю.

– Семья.

Разве в конечном счете не в этом весь смысл?

В любви и семье. В дружбе, которая преодолевает любые границы и не знает пределов.

В любви и войне.

Смерти и жизни.

Она выдерживает мой взгляд и кладет ладонь поверх моей. Затем тянется через стол и придвигает к себе карту.

– Хорошо, – говорит она. – Тогда будем планировать вместе.

Это не капитуляция.

Нечто более глубокое.

Доверие.

И мне кажется, что она решилась на что-то, о чем пока не заговорила. Словно смотрит в лицо страху, за который долго цеплялась, но который больше не держит ее в своей власти.

Я хочу спросить, что это такое. Чего она боится. Что ей нужно.

Но Рут дорожит независимостью, и теперь я понимаю: это часть ее внутреннего процесса. Если мне нужно ее доверие, я должен дать ей пространство и позволить делать все по-своему.

В ее собственном темпе.

Она встает и ненадолго уходит. Говорит, что почистит зубы.

Но не возвращается.

Не сразу.

Через десять минут я проверяю спальню.

Ее там нет.

В ванной все еще горит свет.

Черт.

С ней все в порядке?

Я один раз стучу.

– Рут? – Голос звучит резче, чем я собирался. – Рут?

Ответа нет.

Слышу, как она шмыгает носом. Бешено колотящееся сердце немного успокаивается, но не до конца.

Я медленно открываю дверь.

Она стоит посреди ванной босыми ногами на плитке.

Дрожит.

В руках пластиковая палочка, словно только что взорвавшаяся у нее в ладонях.

И мое сердце останавливается.

Погоди.

Что?

Она поднимает глаза, губы приоткрываются.

– Тест положительный, Вадька.

И начинает плакать. Она моргает, и по щекам катятся крупные горячие слезы. Шмыгает носом, а я не способен мыслить ясно.

Делаю шаг вперед, и она вздрагивает – не отступает, а словно сжимается внутри, готовясь услышать от меня что-нибудь.

Что-нибудь жестокое.

Потрясенное.

Холодное.

Но я молчу.

Просто смотрю на нее.

На эту взрывную женщину, ради которой я горел.

На острую, как нож, выжившую, которая вынесла больше, чем способна выдержать одна душа.

На девушку, никогда не верившую, что ей позволят быть нежной.

А теперь она носит в себе будущее, которого никто из нас не планировал.

Ребенка.

Нашего.

Она пытается что-то сказать. Я вижу, как слова рвутся наружу – возможно, извинение или щит, замаскированный под сарказм, страх или шутку.

Но я ее перебиваю.

Не словами.

Объятиями.

Я притягиваю ее к себе. Крепко. Неистово. Словно она может исчезнуть, если я не удержу.

– Ребенок? Боже мой, Рут. Ты беременна, малышка?

Я сжимаю ее так сильно, что она задыхается, и мне приходится немного ослабить руки.

Она не сопротивляется.

Просто тает в моих объятиях.

Прямо там, в ванной, под холодным светом, посреди теплой тишины, Рут наконец отпускает себя.

Обнимает меня.

Прячет лицо у меня на груди.

И рыдает.

– Я не хотела, чтобы это произошло, – шепчет она надломленным голосом.

– Знаю.

Конечно, мы этого не планировали.

– Я даже не понимаю, как это случилось. Я принимаю противозачаточные, но… я не знаю, что должна сейчас чувствовать…

– Тебе не обязательно знать, – тихо говорю я. – Мы во всем разберемся.

– На нас все еще охотятся.

– Я с этим покончу.

– Ты не можешь этого обещать.

Я слегка отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Могу. И обещаю. Потому что теперь дело не только в роде. Не в братве. Не в войне.

Я кладу ее ладонь себе на грудь.

Позволяю почувствовать, что она со мной сделала.

– Теперь дело в нас.

Она делает глубокий, судорожный вдох.

Затем тянется вверх… и целует меня.

Я обхватываю ее лицо ладонями, прижимаюсь губами к ее губам, и сердце переполняет такое счастье, что я оказываюсь на седьмом небе.

Ребенок.

А потом она отстраняется и снова заходится рыданиями. Кладет голову мне на грудь и плачет глубоко, мучительно, содрогаясь всем телом.

– Рут, – мягко говорю я. – Тс-с. Все будет хорошо. Ты хочешь этого ребенка? Ты этого боишься? Ты…

– Дело не в этом. – Она шмыгает носом. – Я просто… Как мне… Это неправильно, Вадька.

Ее голос ломается, и она начинает выть.

– Я забрала жизнь своей сестры, и это несправедливо. Не я должна рожать твоего ребенка. Это должна была быть она. Мария. Я появилась, когда ее не стало, и… заняла ее место. Украла ее жизнь. Я никогда себя за это не прощу.

– Господи, Рут. Нет, малышка. Нет. Иди ко мне.

Я наклоняюсь, подхватываю ее на руки и несу к небольшому кожаному диванчику, стоящему в углу гостиной.

Сажусь и прижимаю ее к себе.

Позволяю выплакаться.

Держу у груди и тихонько покачиваю. Когда моргаю, мои собственные гребаные слезы присоединяются к ее слезам. Я качаю головой, пытаясь облечь в слова то, что сердце уже знает.

– Ты не забрала ничего, что тебе не принадлежало, Рут. Ничего. Позволь спросить тебя. Если бы Мария знала, что тебя любят так глубоко, всем сердцем, без всяких условий, что бы она сказала, малышка?

Рут шмыгает носом. Я перебираю пальцами ее волосы.

– Она хотела бы, чтобы я была счастлива. Чтобы рядом был человек, который… любил бы меня.

– А я люблю тебя, Рут. Так сильно, блядь. А этот ребенок? Да, неожиданный. Но нежеланный? Никогда, малышка. Никогда.

Я неистово ее целую.

– Этот малыш принесет новую жизнь.

Она вздыхает.

– Наверное, мне понадобится время, чтобы все это осмыслить…

Я пожимаю плечами.

– Похоже, у тебя есть как минимум… сколько? Восемь? Восемь с половиной месяцев?

Она улыбается.

– Да. У нас есть.

Рут расправляет плечи.

– Тебе лучше? – спрашиваю я теперь, когда она перестала рыдать и выглядит спокойнее.

Свободнее.

Она кивает.

– Кажется, да.

– Хорошо, – шепчу я, наклоняясь для поцелуя.

Я никогда в жизни не хотел ее так сильно.

Она носит моего ребенка. Моя женщина носит моего ребенка. И я хочу ее просто пиздец как сильно.

Словно мы слишком долго ждали этого мгновения, я снова наклоняюсь и целую ее. Сначала медленно, пробуя сладость губ и чувствуя, как она выдыхает мне в рот.

И все остальное исчезает.

Это не просто поцелуй.

Это обещание.

Наш ребенок.

Осознание накрывает меня сильнее, чем я мог ожидать. В это мгновение все угрозы за пределами защищенного дома отступают. Это не просто поцелуй.

Это клятва.

Наше будущее.

И оно обрушивается на меня волной, приближения которой я не заметил.

Возможно, при других обстоятельствах мы бы не торопились. Двигались медленно и обдуманно. Позволили горю и страхам отступить, как песку, который смывает с берега, пока не нашли бы друг друга целыми.

Но теперь между нами зарождается ребенок – неразрывная связь, которая немедленно придает смысл тому, кто мы и что значим друг для друга.

Мы справимся.

Обязаны.

Она прижимается ближе, медленно и уверенно проводя ладонями по моей груди. Пальцы раскрываются, словно она пытается запомнить ровное биение моего сердца.

Я углубляю поцелуй, жаждая большего и помня, что она носит моего ребенка. Ее тело тает в моих объятиях. Между нами нарастает жар, член ноет от желания наполнить ее, заявить на нее права, напомнить, кто она и кому принадлежит.

Я отстраняюсь лишь настолько, чтобы вдохнуть. Слова вырываются обнаженно, голос охрип.

– Господи, как же сильно я тебя хочу, Рут. Пиздец как сильно.

Уголки ее губ приподнимаются в дразнящей улыбке, но глаза потемнели, зрачки расширены от желания. Когда она снова тянется ко мне, в движениях пальцев чувствуется почти отчаянная потребность.

– Тогда возьми меня, пожалуйста. Всю. Я тоже тебя хочу.

Она берет меня за руку, и я веду ее в спальню.

В наших движениях нет ничего лихорадочного. Никакой спешки или отчаяния. Только тихая, тлеющая потребность, пульсирующая между нами.

Я опускаю ее на простыни.

Пульс грохочет.

Член пульсирует.

Меня подстегивает знание, что она нуждается в этом не меньше меня.

Несколько мгновений я просто смотрю на нее, лежащую передо мной. Грудь вздымается, губы опухли от поцелуев.

Она до невозможного прекрасна.

Моя.

Я опускаюсь к ней – бережно, но уверенно, понимая, что нервы у нее, вероятно, обострены, а тело стало чувствительнее. Провожу ладонями по изгибу талии, полным бедрам, округлым бокам.

Ее кожа горячая, розовая. Я обвожу каждый изгиб, словно хочу навсегда его запомнить. Когда большой палец задевает затвердевший сосок под моей мягкой футболкой, ее дыхание обрывается. Не произнося ни слова, я задираю футболку и снимаю, полностью обнажая ее перед собой. Ее спина выгибается навстречу мне, пока я не спеша целую, облизываю и посасываю кожу.

Плечи и грудь. Соски и пупок. Тело отвечает на каждое прикосновение так, словно создано для этого. Создано для меня. Я не тороплюсь, дразню и изучаю, наслаждаясь нашей близостью и взаимной потребностью. Опускаюсь губами к ее бедрам, рывком стягиваю трусики и развожу ноги.

– Вадька, – шепчет она.

– Раскройся, – приказываю я, раздвигая ее бедра. – Разведи для меня ноги. Дай мне свою сладкую, мокрую киску. Я хочу попробовать тебя на вкус.

Прикусив губу, она не отводит от меня взгляда и раздвигает ноги.

Я стону.

Сука, какая же она мокрая и горячая. Как же я, блядь, ее хочу.

Я касаюсь языком клитора и снова стону, прижимаясь кончиком языка к самому центру, а затем лениво провожу по ней. Глаза от удовольствия закрываются. Она стонет мое имя, запуская пальцы в мои волосы.

Она насквозь мокрая, раскаленная, скользкая от желания. У меня текут слюнки. Член пульсирует. Последние остатки самообладания исчезают, когда я шире развожу ее ноги и опускаюсь на колени. Я уже попробовал ее. А теперь хочу насытиться.

Я благоговейно целую ее в бедро. Потом еще раз – медленнее, выше, – руками шире развожу ноги и устраиваюсь между ними.

Я люблю поклоняться ей вот так.

Люблю, как у нее перехватывает дыхание, как она дрожит. Люблю видеть свои грубые, более темные руки на ее мягких бледных бедрах, когда широко развожу их и вдыхаю запах ее возбуждения.

Я стону и слышу ее резкий вдох. Ее возбуждение пахнет сладко и дурманяще. Когда я наконец снова наклоняюсь и едва касаюсь ее языком – лишь дразня, – она задыхается, словно ждала этого целую вечность.

– Ты, блядь, совершенна, – рычу я надломленным голосом, проводя губами по чувствительной, влажной и нежной коже ее бедра.

Она отчаянно выгибается, уже тяжело дыша.

И тогда я по-настоящему пробую ее на вкус.

Одно долгое, медленное движение языком. Я наслаждаюсь ее вкусом, сильнее прижимаюсь к ней ртом. Ее бедра вздрагивают, пальцы сжимаются в моих волосах и тянут, словно она не способна себя контролировать.

Я слегка прикусываю ее клитор – ровно настолько, чтобы она зашипела и резко дернула бедрами.

– Будь хорошей девочкой, – шепчу я, прижавшись к ее ногам.

– Да, – задыхаясь, отвечает она. – Блядь, да.

Я улыбаюсь у ее кожи, прижимаю язык и снова провожу по ней – медленно и глубоко, проникая внутрь, а затем скользя вверх и ленивыми влажными кругами обводя клитор.

Ее бедра дрожат.

Я это обожаю.

Хочу, чтобы она рассыпалась от моего рта. Хочу, чтобы потеряла себя во мне. Это уязвимо и эротично, и я, блядь, наслаждаюсь каждой секундой.

Я втягиваю ее клитор в рот. Сначала нежно, дразня ритмом, а затем все ее тело выгибается.

Я не останавливаюсь.

И не остановлюсь.

Обхватываю ее ноги снизу, прижимаю к кровати и удерживаю на месте, сохраняя медленный, безжалостный ритм.

Язык трепещет, кружит, поглаживает.

Рот пожирает.

Поклоняется.

Она – гребаное чудо.

А я изголодался.

Теперь ее крики становятся громче – отчаянные, сладкие, надломленные. Она двигает бедрами мне навстречу, требуя большего – быстрее, глубже, сильнее.

И я ей это даю.

Провожу двумя пальцами по ее влажному жару, ввожу их внутрь и сгибаю.

Она кричит от отчаянной потребности.

– Боже мой, пожалуйста, не останавливайся. Продолжай. Именно так, – горячо шепчет она, цепляясь за меня, словно я могу удержать ее на поверхности, хотя она опускается все глубже.

Остановиться?

Я только начал.

Я глубоко погружаю пальцы, язык продолжает кружить и ласкать, пока не чувствую, как она распадается на части.

Бедра сжимаются.

Живот напрягается.

Стоны достигают крещендо.

Она разбивается.

Мой член дергается. Ее тело извивается подо мной, мышцы сокращаются, когда она кончает так сильно, блядь, пульсируя вокруг моих пальцев.

Я продолжаю, помогая ей пройти через оргазм. Теперь лижу мягче, нежнее, пока она дрожит, всхлипывает и цепляется за меня.

Когда она наконец обессиленно падает на постель, задыхаясь и содрогаясь, я целую ее еще раз.

– Я мог бы, блядь, заниматься этим всю ночь.

– О боже, – измученно стонет она. – Я бы, блядь, умерла.

Я тихо и порочно смеюсь, медленно встаю и снимаю одежду. Между нами тяжело и напряженно пульсирует мой член.

– На четвереньки. Грудью вниз, задницу вверх. Шире разведи для меня ноги, Рут.

Я крепко шлепаю ее по заднице, и она взвизгивает. При виде отпечатка моей ладони на ее идеальной ягодице член пульсирует.

Мое имя все еще дрожит на ее губах, когда я выпрямляюсь, нависая над ней. Тяжело дышу, член распух и ноет от потребности.

Она смотрит на меня затуманенными, полностью измученными удовольствием глазами. Губы приоткрыты, кожа блестит от пота и удовлетворения.

А я с ней еще не закончил.

Даже близко.

Она торопливо подчиняется, все еще дрожа, переворачивается и выгибается для меня, предлагая себя одновременно как нечто священное и порочное.

Задница поднята, бедра разведены ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание.

Она мокрая.

Раскрасневшаяся.

Моя.

Я обхватываю ее ягодицу и звонко шлепаю, наблюдая, как она колышется, наслаждаясь ее резким вдохом.

Идеальный маленький визг.

На коже быстро проступают два красных отпечатка моих ладоней. Я стону, с трудом сдерживая желание немедленно войти в нее.

– Чувствуешь это, сладкая? – рычу я, растирая место удара, одновременно успокаивая и помечая. – Это мое. Это тело? Мое.

– Да, – задыхаясь, отвечает она и подается назад, к моей ладони. – Твое.

Меня переполняет гордость.

Никто не может владеть этой женщиной без ее согласия.

А она – моя.

Я хватаю ее за бедра, сильно сжимаю и располагаю под нужным углом. Вторая рука скользит вверх по позвоночнику, пальцы запутываются в волосах. Я легко тяну, вырывая из ее горла жадный стон.

– Хочешь мой член, малышка? – шепчу я ей на ухо, наклоняясь над ее спиной.

Мой голос опасен и полон темных обещаний.

– Хочешь, чтобы я наполнил эту тесную маленькую киску, пока ты хнычешь, умоляешь и принимаешь каждый гребаный дюйм, который я тебе даю?

– Да. Пожалуйста, – кричит она. – Пожалуйста, ты мне нужен… так сильно нужен. Я хочу чувствовать тебя внутри. Мне нужен твой член. Мне нужно, чтобы ты трахнул меня – жестко. Глубоко. Я хочу, чтобы ты меня уничтожил.

Вот и все.

Вот, блядь, и все.

Я хватаю ее за бедра и одним плавным, беспощадным толчком врываюсь внутрь, погружаясь до основания со стоном.

Она громко и хрипло вскрикивает, пальцы впиваются в простыни. Ее тело принимает меня, растягивается для меня, приветствует меня.

– Господи, – шиплю я сквозь зубы, отводя бедра назад и наблюдая, как она снова поглощает меня целиком. – Как же хорошо ты меня принимаешь. Вот так. Словно была создана именно для этого.

Она трепещет вокруг меня – горячая, тесная, сжимает словно тисками.

Я начинаю двигаться.

Сначала медленно – глубокими, растирающими толчками, от которых она рыдает. Низко склоняюсь над ней, касаясь грудью ее спины. Одна рука запутана в волосах, вторая крепко сжимает бедро.

– Я хочу, чтобы ты это запомнила, – рычу ей на ухо. – Вспоминала каждый раз, когда садишься. Каждый раз, когда идешь. Хочу, чтобы ты чувствовала боль и чтобы из тебя вытекало мое семя.

Она задыхается, уткнувшись в простыни, а я люблю ее такой – полностью распавшейся, использованной и обожаемой.

Я меняю угол и начинаю входить все быстрее, погружаясь глубоко и попадая в ту точку, которая заставляет ее кричать мое имя в матрас.

– Ты такая, блядь, мокрая для меня, – рычу я, вколачиваясь в нее. – Хорошая девочка. Дай мне почувствовать, как эта красивая киска сжимает меня, пока ты кончаешь. Дай услышать твой крик.

И она кричит.

По-настоящему.

Все тело напрягается, когда она снова разбивается – сжимает меня сильнее прежнего, пульсируя вокруг, словно пытается втянуть еще глубже и никогда не отпускать.

Я громко стону, теряя контроль, двигаясь жестко и быстро.

Теперь никаких ограничений.

Я мчусь к собственной грани.

– Блядь, ты такая идеальная…

Последним мощным толчком я погружаюсь в нее и кончаю. Блаженство поглощает меня. Я зарываюсь до самого основания и удерживаю ее под собой, изливаясь так сильно, словно мир раскалывается надвое.

Мы остаемся в этом положении – задыхающиеся, дрожащие, скользкие и пропитанные друг другом.

Я глажу ее вдоль позвоночника, все еще оставаясь внутри и помогая вернуться в реальность.

Я не хочу уходить.

– Ты в порядке? – тихо спрашиваю я, целуя ее в затылок.

Она кивает, прижавшись лицом к простыням. Голос хриплый, но довольный.

– Более чем.

Я улыбаюсь.

– Я с тобой еще не закончил, – обещаю я, прикусывая ее плечо. – Даже близко.