Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА 16

ГЛАВА 16

РУТ

Когда я впервые после пощечины возвращаюсь в бар Волк и Луна, кожа все еще кажется обнаженной и болезненной.

Не из-за нее.

Не совсем.

Из-за него.

Из-за того, как он поднял меня, словно я была чем-то драгоценным и хрупким. Тем, что нужно спасти.

Словно я имела значение.

Словно ему было не все равно.

А это чертовски опасно. В нашем мире привязанность – слабое место, и я прекрасно это знаю.

И все же бросаюсь в хаос за барной стойкой, словно облачаюсь в доспехи. Звон стаканов. Выкрикиваемые заказы. Неоновая дымка и слишком громкие басы. Привычный ритм возвращается, но ощущается уже иначе. Под кожей теперь постоянно зудит странное чувство…

Словно он наблюдает.

Так и есть.

Тень Вадьки вшита в каждый угол. Мне даже не нужно оборачиваться. Я чувствую его по волоскам на затылке, которые встают дыбом, когда открывается дверь. По едва заметному смещению воздуха, когда в помещение входит мужчина, слишком опасный, чтобы его игнорировать.

Он наблюдает за мной.

Всегда.

С другого конца зала. Из угловой кабинки, где притворяется, будто не охраняет меня. Молчаливый часовой в черной рубашке, с еще более темными глазами, следящий за каждым моим движением.

Не вмешивается.

Просто… находится рядом.

Несколько дней все ограничивается этим.

Он не прикасается ко мне. Не разговаривает. Только присылает по ночам сообщения, которые не дают покоя моему телефону, а мне – уснуть.

Вадька: Ты сегодня выглядишь уставшей. Поешь что-нибудь.

Ирландцы пока не сделали ни одного шага. Это не значит, что они ничего не планируют.

Мне не нравится бармен с золотой цепочкой. Он слишком долго пялится на твою задницу.

На большинство сообщений я не отвечаю. Иногда отправляю фотографию дерьмовой еды, которую наконец заставила себя съесть. Однажды, когда его чрезмерная забота окончательно меня достала, посылаю эмодзи со средним пальцем.

Но правда?

Я перечитываю каждое сообщение снова, снова и снова.

И дважды приезжаю к нему.

Без секса.

Его глаза ни разу не опускаются ниже моего лица. Плечи напрягаются, словно он изо всех сил сдерживается, чтобы не прикоснуться. Словно пространство между нами – граница, которую он не осмеливается переступить.

Пока все-таки не переступает.

В четверг вечером бар начинает казаться слишком тесным.

Ирландцы молчат уже слишком долго. Все напряжены… ждут, когда что-нибудь взорвется. Я протираю стойку сильнее, чем нужно, и стакан едва не выскальзывает из руки.

И тут я чувствую.

Перемену в воздухе.

Словно вот-вот ударит молния.

Поднимаю глаза.

Он здесь.

Вадька целеустремленно идет через бар.

Ой-ой.

Его взгляд прикован к моему. На нем все черное. Без куртки. Рукава закатаны до предплечий, под кожей напряженно выступают вены. Челюсть стиснута, волосы взъерошены, словно он слишком долго запускал в них пальцы, слишком много думал.

Он не улыбается, не кивает, просто надвигается.

Идет прямо к краю стойки.

Я пытаюсь заговорить.

Правда пытаюсь.

– Тебя сегодня не было. Только твои подручные, – говорю я слишком резко, слишком явно пытаясь перевести разговор в другое русло.

Он прищуривается, медленно скользя по мне взглядом.

– Я был пиздец как занят охотой, – рычит он. – Выслеживал.

Он не произносит этого вслух, но я знаю: охотится и выслеживает он вовсе не животных.

– Ты надела красную футболку, – отрывисто произносит он.

Я опускаю глаза.

Да. Надела.

Обтягивающую. Укороченную. Нелепую.

Не знаю, зачем ее выбрала.

Нет, знаю.

Его глаза темнеют.

– Иди со мной.

– В баре полно народу, – огрызаюсь я.

– Ты здесь не одна, – отвечает он, даже не оглядываясь. – Остальные справятся.

Словно он все спланировал.

Словно знал.

Сердце начинает колотиться.

– Вадька…

Но он уже уходит.

Не просит.

Забирает.

Я колеблюсь всего полсекунды.

А затем следую за ним.

В заднем коридоре пахнет разлитым пивом и дешевым чистящим средством. Дверь подсобки открыта, сверху льется тусклый свет. Я едва успеваю переступить порог, как дверь захлопывается за спиной – и его губы накрывают мои.

Никакого притворства.

Только потребность.

Когда его руки находят мою талию, ребра, горло, из моей груди вырывается низкий звук – наполовину стон, наполовину мольба. Его прикосновения грубые, но благоговейные, словно он умирал от голода, а я – единственное, что способно сохранить ему жизнь.

Я задыхаюсь, а он впитывает мой вдох. Кожа покалывает от осознания происходящего, сердце бешено бьется в груди.

– Две гребаные недели, – рычит он мне в губы. – Две недели мы притворялись, будто не кружим друг вокруг друга, как волки. Две гребаные недели ты делала вид, что не хочешь быть со мной.

Я впиваюсь пальцами в его грудь.

– Мне нужно было время. Расстояние. Все случилось слишком быстро, этого было слишком много, – говорю я, но даже моим собственным ушам протест кажется жалким и нелепым.

Он издает низкий, звериный стон и разворачивает меня к стене. Его бедро вклинивается между моими ногами, удерживая на месте. Теперь его губы на моей шее. Зубы царапают кожу, а следом успокаивающе скользит язык.

– Хочешь, чтобы я остановился? – шепчет он у моей кожи. – Слишком много? Слишком быстро?

– Ты издеваешься надо мной?

Его пальцы болезненно сжимаются на моей заднице.

– Я задал вопрос. Остановиться?

Я качаю головой.

– Даже не смей, блядь.

Его рука проскальзывает под мою футболку, ладонь медленно поднимается по животу.

– Ты – огонь, – бормочет он. – Но я готов обжечься.

Его губы повсюду: на ключице, вдоль челюсти, у края бюстгальтера. Одной рукой он задирает мою футболку, другой обхватывает грудь. Большой палец скользит по соску, пока я не начинаю задыхаться.

Кто-нибудь может войти и увидеть нас.

Но осознание этой возможности лишь сильнее разжигает желание.

Может, меня уволят.

А может, нет.

Я хватаюсь за его ремень и рывком притягиваю ближе.

– Я хотела этого, – выдыхаю я. – С тех самых пор, как ты впервые сказал мне нет.

Он тихо и порочно смеется.

– Тебе нравится испытывать мое терпение.

– Может быть, мне нравится чувствовать сопротивление.

Он рычит, и от этого звука внизу живота сворачивается жар. Затем его рука скользит вниз, пальцы проникают под пояс.

Теперь никаких игр.

Он просто забирает свое.

– Ты такая мокрая, – ошеломленно выдыхает он. – Блядь.

– Конечно, я мокрая, – шиплю я. – Ты же Вадька.

О боже.

Я действительно сказала это вслух?

Эти слова уничтожают остатки его самообладания.

Он отодвигает мои трусики и вводит в меня два пальца, вырывая судорожный вдох, словно это кислород. Второй рукой он упирается в стену рядом с моей головой. Мышцы напряжены – он все еще пытается себя сдерживать.

– Тебе нравится? – тихо спрашивает он.

– Да…

– Скажи.

– Нет.

Его ладонь с такой силой обрушивается на мою задницу, что я приподнимаюсь на носках, резко втягивая воздух и почти умоляя о продолжении. Он прижимает основание ладони к моей киске, и я всхлипываю. Совершая круговые движения, он удерживает руку на месте, пока давление и потребность не становятся невыносимыми.

– Скажи, что тебе нравится.

– Мне нравится, когда ты… блядь… контролируешь меня.

Он снова просовывает пальцы под трусики, вводит их глубоко и сгибает внутри.

Я едва не кричу.

– Ты мне доверяешь, – говорит он.

Не вопрос.

Факт.

Священный факт.

Я отчаянно киваю.

– Да. Да, черт возьми, доверяю.

Он снова целует меня – жестко и грязно, – и я кончаю от его руки, пульсируя вокруг пальцев, пока он шепчет у моей кожи: – Моя.

Когда ноги подкашиваются, он меня ловит.

Когда я дышу – дышу вместе с ним.

И когда наконец открываю глаза, он смотрит на меня так, словно я только что подарила ему что-то бесценное.

Его большой палец скользит по моей щеке.

Нежно. Пугающе.

– Ты моя, Рут.

Я должна возразить.

Укусить. Начать сопротивляться. Но вместо этого киваю. Потому что, возможно, я уже давно принадлежала ему.

Телефон Вадьки звякает, сообщая о новом сообщении. Он показывает мне экран.

Матвей: Приезжай к нам. Срочно. Возьми с собой Рут.

ГЛАВА 17

ГЛАВА 17

ВАДЬКА

Флешка открывается со щелчком.

Сначала Матвей молчит. Только откидывается на металлическом стуле и смотрит на экран, плотно сжав губы и тяжело дыша.

Я не дышу.

Рут не двигается.

Матвей указывает на экран.

– Это не просто список целей, – безжизненно говорит он. – Это полная карта семей. Все ветви братвы. Дети. Любовницы и любовники. Все, кто связан со старыми родами.

Я чувствую это раньше, чем вижу, – ледяную волну под ребрами.

А потом замечаю.

Ее имя.

Рут Уэкслер.

Под красным заголовком:

Очистить род. Уничтожить наследников.

Я отшатываюсь, словно меня ударили.

– Блядь, – шепчу я. – Им не нужна гребаная война. Они хотят устроить геноцид.

Я наклоняюсь вперед, не отрывая глаз от экрана, словно могу уничтожить его одним взглядом. Кулаки лежат на коленях.

– Это ведь… не новое. Это не месть за то, что ты сделал, правда?

Матвей сглатывает.

– Все хуже. Есть записи с камер наблюдения. Лука гуляет с няней. Временные метки показывают, что это было уже после нашей последней проверки.

Я вскакиваю.

Воздух меняется.

– Они следят за Лукой, – шепчу я. – Они, блядь, следят за Лукой.

– Я оставлю вас. Скажите, что от меня потребуется.

Матвей достаточно умен, чтобы не спорить, и выходит.

Дверь закрывается со щелчком.

Между нами разрастается тишина – густая и жестокая.

Рут запускает пальцы в волосы.

– Нужно собрать всех в защищенном месте. Ввести режим полной изоляции. Провести тотальную проверку. Никто никуда не выходит, пока…

– Нет.

Она моргает.

– Нет?

Я качаю головой.

– Ты хочешь превратить жизнь моего сына в тюрьму только потому, что боишься?

– Нет, – огрызается она. – Потому что я не гребаная идиотка, Вадька. Потому что он ребенок. Потому что его фотография у них в списке…

– Они его не тронут.

Она резко и горько смеется.

– Ты этого не знаешь.

– Знаю. Потому что я покончу со всем этим раньше, чем они до него доберутся.

Она вскидывает руки.

– Ты не имеешь права ставить его жизнь на кон, чтобы доказать, насколько ты могущественен.

Я впиваюсь в нее взглядом.

– А ты не имеешь права диктовать мне тактику только потому, что боишься снова кого-нибудь потерять. Мы не можем забиться в нору и ждать, пока нас перестреляют. Ты вообще представляешь, насколько трудно скрываться с ребенком?

Мы смотрим друг на друга как враги.

Как любовники.

Как два зверя, которые не могут решить, что им делать: разорвать друг друга на части или защищать до последнего вздоха.

Она с трудом сглатывает.

– Тогда используй меня, – внезапно говорит она.

Мое тело смертельно замирает.

Она продолжает, хотя в ее глазах виден страх: – Я тоже в списке. Позволь мне выманить их. Используй меня как приманку.

– Нет.

– Это самый чистый способ…

Мой голос рассекает воздух.

– Ты не приманка. Ты моя. А тем, что принадлежит мне, я не торгую.

– Вадька. – Ее голос ломается. – Ты скорее умрешь, защищая свою гребаную гордость, чем будешь жить, зная, что твоя семья в безопасности.

– Нет. Господи, Рут, нет. – Мой голос тихий, смертоносный. – Ты до сих пор не понимаешь. Дело не в страхе. Это война.

Я иду к ней.

Она не отступает.

– Они убили мою жену. Я не позволю им причинить вред моему сыну или тебе.

Мой голос срывается.

– Не могу. Не позволю. Больше никогда.

Я хватаю ее и жестко целую, до синяков, наказывая так, как мы оба жаждем. Затем отстраняюсь и прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Неужели ты не понимаешь? Если бы я мог все изменить, то не стал бы прятаться вместе с Марией. Не схватил бы ее и не побежал. Я бы вернулся раньше и принес с собой оружие покрупнее. Я бы перебил всех ублюдков, которые хотя бы подумали к ней прикоснуться.

Я целую ее в висок.

– И ради тебя я сделаю то же самое, Рут.

Я хочу ее.

Здесь и сейчас.

В моей постели. Под моей защитой. Привязанной ко мне узами, которые невозможно разорвать.

Я прикусываю ее губу, и она стонет.

– Сегодня вечером, малышка, – шепчу я. – Вернись сегодня. Возвращайся каждую ночь. Я хочу тебя в своей постели. Хочу, чтобы ты была моей. А сейчас нам нужно вернуться в бар и организовать контрнаблюдение.

ГЛАВА 18

ГЛАВА 18

РУТ

– Согласна.

Я понимаю, что это могло прозвучать так, будто я согласилась со всем.

– На контрнаблюдение, – уточняю я.

В ответ он лишь тихо и тревожно рычит, жестом приказывая идти к выходу.

После проверки на слежку бар кажется опустевшим.

Никакой музыки.

Никакой толпы.

– Я не знаю, как это делать, – признаюсь я.

– Что именно?

– Жить на грани. Постоянно ждать и наблюдать.

Он подходит ко мне сзади.

Не прикасается.

Просто дышит.

– Никто не причинит тебе вреда, – говорит он. – Пока я дышу.

– А если ты перестанешь дышать, Вадька?

Я поворачиваюсь к нему.

– Что тогда?

Кажется, нам никто не обещал завтра. Мы не можем уцепиться ни за какое совместное будущее, и все, что у нас есть, – это здесь и сейчас.

– Рут, – шепчет он, качая головой.

Никакой подготовки.

Никакой нежности.

Только столкновение.

Его губы обрушиваются на мои. Зубы, язык, жар. Моя футболка рвется – буквально разрывается под его пальцами. Я вцепляюсь в его ремень. Его руки грубо и жадно скользят под мой бюстгальтер, затем вдоль позвоночника, хватают меня так, словно ему необходимо чувствовать мое тело, чтобы поверить: я все еще здесь.

Мы, спотыкаясь, отступаем в темный угол за барной стойкой.

Нет времени.

И нам все равно.

Я сбрасываю бутылки со стойки. Они с грохотом разбиваются о пол. Он поднимает меня так легко, словно я ничего не вешу, впечатвает в деревянную поверхность и целует до синяков.

– Ты этого хочешь? – цедит он сквозь зубы.

– Всегда.

Он прижимается ко мне бедрами, а я уже насквозь мокрая, уже дрожу.

– Это не будет нежно.

– Хорошо, – задыхаясь, отвечаю я. – Мне не нужна нежность. Мне нужно настоящее.

Он стонет. Пальцы на молниях, ткань отброшена в сторону, кожа соприкасается с кожей – и я тоже стону.

А затем он входит в меня.

Без церемоний.

Без мягкости.

Только потребность.

Это жестоко.

Это сломано.

Это два человека, пытающихся пережить друг друга.

На каждый его толчок я отвечаю своим движением. Кусаю за плечо, впиваюсь ногтями в спину, словно оставляю на нем метку.

Мы не шепчем обещаний.

Не говорим, что любим друг друга.

Мы просто горим.

И когда я кончаю, из меня вырывается не стон, а рыдание. Громкое, обнаженное, настоящее.

Через несколько секунд кончает и он, прижавшись лбом к моему. Его дыхание разбито.

Мы остаемся на месте.

Сплетенные.

Безмолвные.

А затем он отстраняется.

И я понимаю.

С нами не все в порядке.

Я пытаюсь поправить футболку, но она безнадежно испорчена. Неважно. Нахожу пальто онемевшими пальцами.

Он молчит.

Я тоже.

Не произнося ни слова, он прижимает мою голову к своему плечу и медленно проводит ладонью вдоль моей спины.

Мой взгляд останавливается на календаре за его плечом, приколотом к стене под рекламными листовками, и меня захлестывает ледяная волна страха.

О нет.

Этого не может быть…

Или может?

ГЛАВА 19

ГЛАВА 19

ВАДЬКА

Мне нравится, что она здесь, рядом со мной, и я хотел бы найти способ заставить ее остаться. Но это все равно что посадить в клетку дикую птицу, которая бьет крыльями и готова вырваться на свободу, как только откроется дверца.

И ее что-то тревожит.

Я думал, в баре мы помирились. Думал, она поняла, как много для меня значит.

Но теперь уже не уверен.

Она отстраненная и тихая, между бровями залегла складка.

– Точно не хочешь о чем-нибудь поговорить?

Мы сидим на диване в гостиной. Лука уснул после того, как Рут снова и снова читала ему книжку. Ее лодыжке уже лучше, но она все еще немного опухшая и болезненная при прикосновении, поэтому Рут положила ее рядом с собой и прислонилась ко мне.

– Да, все хорошо, – отвечает она, но продолжает покусывать губу и смотреть куда-то вдаль, пока я осторожно укладываю ее так, чтобы голова оказалась у меня на коленях.

Не произнося ни слова, я запускаю пальцы в ее волосы. Я заметил, что ей это нравится. Медленно провожу пальцами от висков. Ее волосы теплые, мягкие и шелковистые. Довольно короткие, но густые, с легкой волной.

Я продолжаю перебирать пряди, ее веки закрываются, и она прикрывает рот, широко зевая.

– Я так устала. Странно. Обычно я никогда не устаю так рано. Казалось, я могла бы забраться в постель к Луке и проспать всю ночь.

Нахмурившись, я прикладываю ладонь к ее лбу, проверяя, нет ли жара.

Ничего.

– О боже, это было так мило, – говорит она, снова широко зевая.

– Что?

– Ты проверил мою температуру, прикоснувшись ко лбу. – На ее губах появляется легкая улыбка. – В тебе проснулся папа, и это ужасно мило.

Я щипаю ее за нос.

Я ей сейчас покажу милого.

Из спальни Луки доносится грохот. Рут вскакивает, и я в ту же секунду оказываюсь рядом. Бегом бросаюсь к спальне и распахиваю дверь.

Но Лука крепко спит.

Я быстро оцениваю обстановку, и Рут указывает на вентилятор, свалившийся с подоконника.

– Там, – шепчет она, стараясь не разбудить моего сына, который, к счастью, спит как убитый. – Это был вентилятор.

Пока она проверяет спящего Луку, я подхожу к окну и выглядываю наружу. Только живая изгородь и зеленая трава. Проникнуть отсюда в комнату Луки было бы практически невозможно.

Но я все равно связываюсь с охранниками, следящими за периметром.

– Все чисто, – шепчу Рут, получив их ответ. – Все в порядке. Никаких признаков посторонних.

Она кивает. Веки снова закрываются, когда она прислоняется к дверному косяку и прижимается лицом к предплечью.

– Я больше так не могу, – шепчет она.

– Знаю. И тебе не придется. Обещаю. Ты должна мне довериться… просто дай немного времени.

Если я изрешечу всех, кто хотя бы отдаленно связан с ирландским кланом, вознамерившимся нас уничтожить, это ничего не решит.

Совсем ничего.

Я жду, проверяю, готовлюсь выманить врагов и уничтожить каждого, кого понадобится.

Но я пообещал Рафаилу не действовать необдуманно. Если нажать на спуск слишком рано, это может навлечь еще больше насилия на Копыловых.

На мою семью.

Поэтому я жду, даже если это меня убивает.

Свитер соскользнул с плеча Рут, тонкая белая бретелька бюстгальтера выделяется на слегка загорелой коже. Я наклоняюсь и целую крошечную татуировку в виде розы. Не говоря ни слова, она поворачивается и кладет голову мне на грудь.

Лука переворачивается во сне, и его глаза приоткрываются.

– Мама, – шепчет он, полусонно и умоляюще.

Рут издает сдавленный звук и тут же его подавляет. Затем садится на край кровати и тихонько проводит ладонью по его спине.

– Тс-с, – шепчет она. – Спи, милый.

Он снова уютно устраивается под одеялом. Глаза закрываются, а теплое тело оказывается надежно укутанным в одеяло.

Я наблюдаю, делая вид, что глаза не наполнились слезами и что совершенно нормально сглотнуть десять раз за столько же секунд.

Она любит его.

Любит моего сына.

Когда он снова начинает тихо посапывать, она смотрит на меня, и я подзываю ее жестом.

– Чай? – спрашивает она.

– Мне нужно что-нибудь покрепче, – признаюсь я.

После испуга адреналин все еще бурлит в крови.

– Иди посиди на диване. Я принесу тебе чай, а себе выпивку.

Она хотя бы согласилась остаться здесь, пока опасность не минует. Часть меня сомневается, не совершил ли я ошибку, пока отказавшись от конспиративного дома.

Но сколько можно удерживать их в таком месте?

Пока я готовлю напитки, мысли мечутся. Я отвечаю на сообщение Рафаила, затем ставлю в посудомоечную машину несколько оставленных тарелок. Завариваю Рут чашку ромашкового чая – того самого, который она всегда пьет перед сном, – а себе наливаю на пару пальцев выдержанного бурбона, подаренного Марией на мой прошлый день рождения.

Когда я возвращаюсь, голова Рут уже клонится вниз. Но она выпрямляется, с трудом удерживая глаза открытыми, и улыбается так, словно еще секунду назад не засыпала.

– Дай угадаю, – поддразниваю я, приподняв бровь. – Ты совсем не хочешь спать. И еще не время ложиться, верно?

Она виновато улыбается и подавляет очередной зевок.

– Ты меня не заставишь.

Я устраиваюсь рядом, целую ее в лоб и протягиваю чашку. Она со вздохом обхватывает ее обеими руками.

– Я помню, как Мария купила тебе этот бурбон, – говорит она, улыбаясь при виде бутылки, которую я все еще держу, потягивая напиток.

Упоминание Марии уносит меня в прошлое, пробуждая в груди знакомое тепло.

– До сих пор вижу, как она выбирала именно эту бутылку. Задавала кучу вопросов, пыталась найти что-то, что удивит тебя, но обязательно понравится.

Я улыбаюсь и делаю глоток, представляя Марию с ее сияющими глазами и бесконечными вопросами о самых разных напитках.

– Она всегда умела находить мелочи, благодаря которым я чувствовал себя особенным, – тихо произношу я.

Теперь мой голос звучит тише, застряв между воспоминаниями о ее смехе и наступившим после него безмолвным отсутствием.

– Она делала это для всех.

– Да, – мягко соглашается Рут, рассеянно проводя большим пальцем по ручке чашки. – Делала. И чертовски хорошо у нее получалось, правда?

– Правда.

Возможно, это первый раз после смерти Марии, когда мы делимся теплыми воспоминаниями о ней без мучительного горя и слез.

Мы еще будем плакать.

Еще будем скорбеть.

Но возможность говорить о воспоминаниях делает тяжесть утраты немного легче.

Рут меняет положение и приподнимает лодыжку, разглядывая ее.

– Дай посмотрю, – бормочу я.

Я сдвигаюсь, освобождая место для ее опухшей лодыжки у себя на коленях. Бережно обхватываю ее ладонями и внимательно осматриваю.

– Намного лучше. Отек спал, и синяк побледнел, верно?

Она кивает, пока я осторожно растираю лодыжку.

– Скоро снова будешь на ногах.

Она тихо смеется, хотя в этом смехе слышится усталость.

– Ты меня балуешь, Вадька.

Правда?

Мне это нравится.

Я скучал по возможности кого-нибудь баловать. И мне нравится, что Рут это ценит.

Я едва заметно улыбаюсь и убираю с ее лица выбившуюся прядь.

– Кто-то же должен.

Я легонько тяну ее за эту прядь.

– Не то чтобы ты сама не могла о себе позаботиться.

– Спасибо, – со смехом отвечает она.

– От твоей матери ничего не слышно. Как она?

– Кажется, все по-прежнему.

Рут смотрит куда-то вдаль и прикусывает губу.

– Тебя что-то беспокоит?

Я до сих пор не могу избавиться от ощущения, что она что-то от меня скрывает.

Когда она не начинает сразу возражать, мои подозрения усиливаются.

– Рут.

Но она лишь качает головой.

– Просто сейчас слишком много мыслей. Думаю, все в порядке.

Она… думает, что все в порядке.

Ладно.

Не буду давить.

Я кладу руку ей на затылок и нежно массирую. От моего прикосновения ее взгляд смягчается, и между нами воцаряется тихое мгновение. Она вздыхает, откидывается на меня, и ее тело расслабляется в уюте дивана.

На несколько мгновений все, что находится за пределами этой комнаты, исчезает. Остаемся только мы в мягком сиянии жизни, будущее которой кажется таким неопределенным.

– Знаешь, – начинает она тише, словно тщательно подбирает каждое слово, – Мария… она была мне почти матерью, когда моя собственная мама начала… ну, когда стали проявляться признаки деменции.

Она умолкает, и по ее лицу скользит тень.

– Она водила меня покупать мои любимые конфеты просто потому, что знала, как я их люблю. Даже когда я не просила. Напоминала делать домашнее задание и научила водить машину. Не позволяла мне тащить на себе все бремя, когда мама перестала быть собой.

Я чувствую ее душевную боль по тому, как слегка напрягается тело. Хочется сказать что-нибудь утешительное, но я знаю: никакие слова ее не облегчат.

Поэтому просто крепче ее обнимаю.

– Ты словно потеряла не только сестру.

Одним ударом она лишилась всей семьи, поддержки, своей главной опоры.

– Да, – тихо произносит она. – Но… Мария всегда была рядом. Всегда заботилась обо мне. Даже когда я этого не замечала.

Ее голос слегка ломается.

– Она была всем, в чем я нуждалась.

На нас опускается тяжелая тишина. Комнату наполняют лишь звуки нашего дыхания и негромкое гудение дома, устраивающегося на ночной покой.

По привычке я включаю на экране трансляцию с камеры и вижу мирно спящего Луку.

Все спокойно.

Безмятежно.

Так, как должно быть.

Я хочу попросить ее остаться. Хочу сказать, что у нее есть место рядом с нами. Что она может переехать сюда и что это будет хорошо для Луки.

Для меня.

Но я не хочу давить на нее.

Не так быстро.

Не так скоро.

Она смотрит через мое плечо на изображение Луки и улыбается.

– Славный мальчик.

Через несколько мгновений Рут снова меняет положение и слегка поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.

– Как ты стал таким хорошим отцом, Вадька? – спрашивает она все еще тронутым печалью голосом. – Перед глазами у тебя был настолько дерьмовый пример.

Я пожимаю плечами.

– Ты права. Был. Еще в детстве я решил, что не стану таким, как мой отец. Иногда это давалось легко. А иногда приходилось искоренять усвоенное поведение.

Я снова пожимаю плечами.

– Поэтому я наблюдал. Учился у хороших отцов. Например, у дяди. Даже у Рафаила. В каком-то смысле он был для них отцом, особенно после того, как ему пришлось стать их опекуном.

– Ты учился у Рафаила? – спрашивает она, слегка приподняв бровь от недоверия.

Я улыбаюсь и киваю.

– Да. Он грубоват, но знает, что действительно важно.

Рут ласково улыбается.

– Что ж, это сработало. Луке повезло с тобой.

– С нами обоими, – мягко поправляю я, слегка толкая ее плечом.

Она тихо смеется и снова кладет голову мне на грудь. В такие мгновения тяжесть всего мира становится чуть легче. Я чувствую, как она расслабляется, как ее доверие ко мне – к нам – превращается во что-то прочное и надежное.

Некоторое время мы сидим молча. Слышен лишь ровный ритм нашего дыхания, словно время замедлилось специально ради нас.

Такие мгновения покоя редки.

Но покой не длится вечно.

Никогда.

Ирландцы приближаются.

Рут что-то от меня скрывает.

Она готова сбежать.

Резкая трель телефона разрывает спокойствие. Я смотрю на экран, и желудок сжимается.

Рафаил.

Провожу пальцем, принимая вызов.

– Рафаил, – произношу я ровным голосом.

Иногда слова приносят с собой безошибочное понимание: это… это тот самый миг, который изменит все.

Я понимаю это, едва слышу его голос.

Понимаю, что наступил момент, способный привести к полному уничтожению моей семьи.

Братства.

– Вадька, – быстро говорит Рафаил приглушенным голосом. – Ты мне нужен. Все началось.

Эти слова бьют меня под дых. Пальцы крепче сжимают телефон, а спокойствие, которое я только что обрел рядом с Рут, утекает сквозь них, словно песок.

На меня обрушивается реальность происходящего.

Краткому покою, который мы сумели вырвать у мира, не суждено было продлиться. Это было лишь затишье перед бурей, расчищающее путь полному разрушению. Война, насилие, непрерывная борьба за выживание – все возвращается сокрушительной приливной волной.

У меня нет времени все осмыслить. По тону Рафаила ясно: что бы сейчас ни происходило, дело срочное. Все уже пришло в движение.

И я нужен.

Я должен защитить Рут и Луку.

Любой ценой.

Несмотря ни на что.

Сначала я ничего не говорю. Мысли мечутся, но я уже чувствую, как меняется атмосфера в комнате.

Мы с Рут понимаем друг друга без слов.

Я смотрю на нее, и выражение ее лица едва заметно меняется. Спокойствие, за которое она цеплялась, слегка колеблется.

Но никакой паники.

Никакого страха.

Только та неизменная решимость, которая всегда появляется в ней, когда приходит время действовать.

– Приезжайте в особняк, – говорит Рафаил. – Мы уже здесь. Все вместе решим, пора ли перебираться в конспиративный дом.

Срочность в его голосе невозможно не услышать. Это не просто призыв к действию.

Это приказ.

Его тяжесть давит на меня, душит украденное нами мгновение покоя.

Я ненавижу убегать. Ненавижу прятаться. Хочу выйти с оружием наперевес и изрешетить каждого ублюдка, угрожающего безопасности Рут и Луки.

Но знаю, что должен действовать рационально.

Поэтому поступлю так, как велел Рафаил. И если придется отвезти их в гребаный конспиративный дом, я это сделаю.

Выражение Рут едва заметно меняется, хотя она старается сохранить спокойствие. Она тихо выдыхает, и язык ее тела меняется, словно накатывающая волна. Спина выпрямляется, будто она уже принимает на себя другую роль.

В ее глазах нет колебаний.

Нет вопросов.

Она готова.

Не произнося ни слова, Рут встречается со мной взглядом, и ее безмолвная решимость говорит громче любых слов. Ей не нужно ничего объяснять. Я вижу все по расправленным плечам, по тому, как она спокойно смотрит на дверь, словно уже принимает реальность надвигающихся событий.

Я тоже почти не говорю. Тяжесть происходящего заставляет действовать.

Лидер.

Защитник.

Вот кем я должен сейчас стать.

В промежутке между вдохами я поднимаюсь, двигаясь целеустремленно, но помня о ее травме. Бережно помогаю Рут встать, стараясь не потревожить лодыжку. Она слегка морщится, но не издает ни звука, словно любая боль не имеет значения по сравнению со срочностью нашей задачи.

На одно короткое мгновение, прежде чем хаос внешнего мира снова ворвется в нашу жизнь, Рут касается моей руки.

Легко.

Мимолетно.

Безмолвно напоминая, что посреди этого безумия между нами все еще что-то есть.

Ее пальцы скользят по моей коже. Я ловлю ее взгляд, и невысказанные слова повисают в воздухе.

Краткий, драгоценный миг, когда мир замирает. Когда мы не солдаты, не лидеры и не кто-то еще, а просто два человека, пытающихся удержать жалкие крупицы покоя, прежде чем все снова рухнет.

Я чувствую тепло ее руки. Нежность.

И на одно короткое мгновение этого достаточно.

Это – мы – достаточно.

Я больше не теряю времени и вхожу в роль, к которой приучал себя годами.

Лидер.

Защитник.

Рут следит за мной. Ее готовность видна по тому, как она слегка переносит вес, готовясь к дальнейшему.

Несколько мгновений мы молчим.

Но эта тишина говорит громче любых слов.

Мы понимаем друг друга.

Пора ехать.

Шаги Рут целеустремленные, хотя из-за травмы она ступает осторожнее. Она полна решимости. Я вижу это по сжатой челюсти, по тому, как она держится.

Но в ее глазах есть и что-то еще.

Что-то хрупкое, о чем мы не говорим.

Что-то, чему не суждено пережить это мгновение тишины.

Прежде чем шагнуть в неизвестность, я в последний раз смотрю на нее. Выражение ее лица одновременно мягкое и свирепое – хрупкое равновесие уязвимости и силы.

На один краткий миг оно напоминает, ради чего я сражаюсь.

Операция зовет, но это – это мгновение – поможет нам выдержать все, что ждет впереди.

– Нам пора, – шепчу я. – Пойдешь со мной? С нами, Рут?

Этот вопрос кажется символичным.

Она смотрит на меня остро, но доверчиво, и кивает.

– Всегда.