Текст книги "Непоколебимый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА 10

ГЛАВА 10

ВАДЬКА

Я обожаю смотреть, как Рут общается с Лукой. В этом есть нечто успокаивающее, дарящее ощущение целостности.

Когда понимаешь, что ребенок не получает необходимого – еды, крыши над головой, любви или безопасности, – внутри ломается что-то основополагающее.

Хороший родитель истекает кровью ради своего ребенка. Мы опустошаем кошельки и жертвуем сном, удобствами, даже рассудком – лишь бы с ним все было хорошо.

А после смерти Марии у Луки осталась одна огромная, зияющая потребность, которую я не в силах удовлетворить, как бы ни старался.

Потому что я не она.

Она проявляла мягкость там, где я бываю жестким. Она заботилась и утешала там, где я защищаю. Несла нежность в те уголки, до которых я даже не умею дотягиваться.

А Рут…

Черт.

Я знаю, что влюбляюсь в нее.

Не влюбиться невозможно.

Я вижу, как она любит моего сына, и знаю, насколько сильно любила мою жену.

Это ошеломляет.

И пугает.

Потому что то, что есть между нами с Рут, важно. Хрупкое мерцание тепла в мире, который после смерти Марии стал почти исключительно холодным и темным.

Я ужасно боюсь, что, если начну торопиться или сделаю неверный шаг, это пламя погаснет.

Я потеряю ее.

А этого допустить нельзя.

Я не могу потерять Рут.

В ресторане она становится настоящим чудом. Лука не сидит на месте, постоянно подпрыгивает и ерзает, а Рут просто подстраивается. Берет лежащий на столе карандаш и начинает рисовать на бумажной салфетке-подложке – крестики-нолики и человечков из палочек.

Потом выдумывает нелепую историю о короле Луке – храбром и отважном правителе волшебного королевства, вооруженном мечом из драконьих костей и увенчанном короной из солнечного света.

Я откидываюсь на спинку стула и просто наблюдаю за ними.

– Папа, – зовет Лука, глядя на меня со своей фирменной улыбкой. – Изобрази голоса.

– Лука… не здесь. Мы в ресторане. Ты играешь с тетей…

– Папа, пожалуйста. Изобрази голоса, папа.

В глазах Рут искрится озорство. Она ухмыляется.

– Да, папа. Изобрази голоса.

Господи блядь.

Я демонстративно закатываю глаза, беру салфетку и оборачиваю вокруг пальца, сооружая импровизированную куклу.

А потом начинаю представление – разыгрываю целый нелепый спектакль с пальчиковыми куклами и нарочито утрированными голосами.

Рут смеется до слез, а Лука хлопает так, словно сидит на бродвейском шоу.

И знаете что?

Это… приятно.

Впервые я не чувствую себя родителем-одиночкой.

И не потому, что Рут похожа на Марию.

Она не похожа.

Совершенно.

Мне нужно перестать их сравнивать.

Рут – это Рут.

И я люблю ее именно такой.

Это не новое открытие. Я люблю ее уже давно… только по-разному.

Любил, когда она была нескладным угловатым подростком, отчаянно нуждавшимся в том, чтобы хоть кто-нибудь ответил ей любовью.

В те времена я был парнем ее сестры.

Защитником.

Почти старшим братом.

Я отгонял ее обидчиков, учил водить машину и помогал распределять деньги. Вместе с Марией мы следили, чтобы у нее было все необходимое.

Но это?

То, что я чувствую сейчас?

Совсем другое.

И я постоянно спрашиваю себя: не люблю ли я ее только потому, что сейчас уязвим?

Наконец официантка приносит еду: высокие бургеры, горы картошки фри и маленькие емкости с кетчупом.

Лука набрасывается на все так, словно не ел несколько дней.

– Ого, похоже, у этого парня скачок роста, – с улыбкой замечает Рут.

– И не говори, – бормочу я. – Когда он вырастет, мне конец.

Она посмеивается.

– Мария убила бы тебя за ругань при ребенке.

Сегодня имя Марии впервые произносится вслух, но мне не хочется свернуться в клубок и заплакать.

Наверное, это прогресс.

– Прости, Лука, – говорю я, потирая шею сзади. – Не повторяй это слово.

– Знаю, – отвечает он, жуя картошку. – Мне нельзя говорить блядь.

Рут фыркает.

Мелкая нахалка.

Уверен, она ругается чаще меня.

Мы съедаем уже половину десерта, когда волосы на затылке поднимаются дыбом.

Электрическое, ползущее по коже ощущение: что-то не так.

Здесь кто-то есть.

Только не это, блядь.

Не сейчас.

Не когда я вышел с сыном и сестрой покойной жены.

Но ирландцы не останавливаются.

И я это знаю.

Слишком хорошо, мать их, знаю.

Они долго молчали, и я им не доверяю.

Я дважды стучу пальцами по столу, привлекая внимание Рут. Лука счастливо ест мороженое.

Она вопросительно смотрит на меня.

– Останешься здесь на минуту? Я сейчас вернусь.

Она склоняет голову набок, вопросительно вскинув брови, но я лишь один раз качаю головой.

Нет.

Не стану ее пугать из-за того, что может оказаться пустяком.

Мы не гоняемся за тенями.

Не вдыхаем жизнь в призраков.

Я выбираю длинный путь до туалета, медленно обходя ресторан по кругу.

Все кажется нормальным.

Пока внезапно не перестает.

В углу стоит столик.

Четверо мужчин.

И все смотрят прямо на меня.

Я не отвечаю взглядом.

Не вступаю в контакт.

Просто опускаю ладонь на рукоять пистолета и ощущаю под пальцами холодную твердую уверенность.

Затем возвращаюсь прямиком к нашему столу, хватаю бумажник и бросаю деньги.

– Нам нужно уходить, – тихо, но твердо говорю я. – Немедленно.

– Папа… – начинает Лука.

– Сейчас, Лука, – обрываю я низким и резким голосом.

Его губа дрожит, но Рут не медлит ни секунды. Подхватывает его на руки так, словно делала это тысячу раз.

– Слушай папу, – спокойно и уверенно говорит она. – Прямо сейчас.

Мы втроем движемся к выходу как единое целое – собранно, не отходя друг от друга.

Позади скребут по полу отодвигаемые стулья.

Черт.

Я мог бы справиться с ними.

Со всеми.

Но со мной Рут и Лука.

Блядь.

Я осматриваю парковку и замечаю нашу машину – внедорожник стоит рядом с фургоном.

Я намеренно так припарковался.

Прикрытие.

Варианты.

– Иди к машине, – быстро и тихо говорю Рут. – Немедленно. Пристегни его.

Хватит играть от обороны.

На этот раз я буду действовать на опережение.

Она торопливо направляется к машине, таща Луку за собой и крепко удерживая. Для своего возраста он крупный, а она такая маленькая, что кажется, будто сейчас сложится пополам под его весом.

Я поворачиваюсь – и оказываюсь лицом к лицу с двумя мужчинами.

Мгновенно понимаю: ирландцы.

Чувствую это по их стойке.

Вижу по глазам.

Оружие уже в руках.

Я не жду.

Не колеблюсь.

– Беги, Рут! – кричу я.

В жилах лед.

Я нажимаю на спуск.

Первому – точно между глаз.

Второго раню в плечо. Он падает с криком, а я заканчиваю дело.

Еще один выстрел.

Прямо между глаз.

Я иду к ним, всаживая пули в тела.

Одну за другой.

Убеждаюсь, что они больше не поднимутся.

Никаких вторых шансов.

Никакого милосердия.

Они даже не успели полностью выхватить оружие.

Любители.

Или просто меня недооценили.

Задняя парковка пуста. Свидетелей нет – кроме старика, сидящего в машине с широко распахнутыми глазами.

Он застыл.

Смотрит на меня так, словно увидел шагающую смерть.

Возможно, именно ее он и увидел.

Я рывком распахиваю рубашку и показываю выжженное на коже клеймо братвы.

Братство.

– Уезжай, блядь, – тихо и спокойно приказываю я.

Он кивает и срывается с места, словно перепуганная собака.

Хорошо.

Никто не станет связываться с братвой.

А даже если станет – начальник полиции сидит в гребаном кармане Рафаила.

Я немедленно звоню ему, продолжая осматривать территорию и убеждаясь, что больше никто не оказался настолько глуп, чтобы напасть на нас.

Ввожу его в курс дела.

– Куда вы едете? – спрашивает он.

– Ко мне домой.

Никаких признаков слежки.

Пока ситуация не требует ехать в конспиративный дом.

Но сумка собрана и готова – на всякий случай.

Гребаный пиздец.

Я убираю пистолет в кобуру и направляюсь к машине.

Рут и Лука в безопасности…

Пока.

Но эти ублюдки еще заплатят.

Я открываю водительскую дверь и вижу ее.

Она сидит на моем месте.

– Я поведу, – заявляет Рут.

– Ни хуя ты не поведешь, – огрызаюсь я. – Пересядь на пассажирское сиденье.

Она сердито смотрит на меня.

– Ты издеваешься? Адреналин хлещет по твоим венам, словно наркотик у торчка на отходняке. Сейчас тебе небезопасно садиться за руль. Я поведу.

Я резко выдыхаю.

Она права.

Ненавижу это, но она права.

Обхожу машину, однако перед тем, как сесть, наклоняюсь к ней.

Мне уже насрать.

Она перешла черту.

И должна понять, с кем имеет дело.

Я выдерживаю паузу, а затем усмехаюсь.

– Пока я позволю тебе вести, маленькая Рут. Но за это ты окажешься у меня на коленях. Клянусь, блядь. Обычно я так не поступаю, и…

– Угрожаешь мне приятным времяпрепровождением? – с ухмылкой перебивает она, мгновенно находя ответ.

Но щеки окрашиваются розовым.

Пиздец.

Ей это нравится.

Черт.

Я закрываю за собой дверь и сажусь на пассажирское место. Она права – тело все еще вибрирует от адреналина.

Нужно остыть.

И снова связаться с Рафаилом.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Все нормально, – отвечает она, не отрывая взгляда от дороги. – А ты?

Я оглядываюсь назад. Лука в наушниках смотрит мультфильм на ее телефоне, совершенно невозмутимый.

Ничего не замечает.

– Он ничего не видел, – шепчет она, словно сама пытается в это поверить.

– Блядь.

– Вадька, – бормочет Рут. – Тебе правда нужно перестать ругаться.

– Знаю, знаю…

Я проверяю сообщения от Рафаила. Нет никаких доказательств, что поблизости остались другие ирландцы.

Но те двое?

Их нападение казалось личным.

Слишком личным.

Будто они мстили или были связаны с кем-то, кого я уже отправил на два метра под землю.

Неудивительно.

К этому моменту я перебил уже половину гребаной Ирландии.

Я ходячая мишень.

Мы въезжаем на подъездную дорожку. Голова Луки клюет – он едва держится в сознании.

– Останься здесь на ночь, – говорю я Рут.

Знаю, как это звучит. Словно я к ней подкатываю, приглашая остаться.

Но дело не в этом.

Не в этот раз.

– Только сегодня. Я хочу сделать твою квартиру безопаснее, прежде чем ты вернешься. Хорошо?

– Ладно. Но если думаешь, что мы снова будем обниматься в твоей постели, забудь.

На ее губах мелькает улыбка.

– Разумеется, нет. Ты ляжешь в гостевой комнате. Она хорошая.

– Знаю. Мария специально ее обустроила. Всегда надеялась, что мама приедет погостить.

Но мама не приехала.

Ни разу.

Мы заходим в дом. Рут готовит Луку ко сну, пока я направляюсь на кухню.

– Тебе нужно связаться с Рафаилом? – спрашивает она, возвращаясь.

Голос напряжен, словно Рут к чему-то готовится.

– Да. А что?

– Я пойду готовиться ко сну.

Я опускаю взгляд.

Лука уже умылся, почистил зубы, переоделся в маленькую пижаму и прижимает к себе любимую мягкую игрушку.

Она сделала все, тихо и быстро.

Присутствие еще одного взрослого словно сняло с моих плеч тяжесть, о которой я даже не подозревал.

– Да. Я почти закончил.

– Хорошо, – мягко отвечает она. – Пойду переоденусь. Наверное, у меня здесь осталась какая-нибудь одежда?

Возможно.

Раньше она постоянно бывала в этом доме.

Когда Мария была жива.

Я опускаюсь на диван, а Рут оглядывается на меня.

– Тебе тоже стоит переодеться во что-нибудь удобное.

Она права.

Мы укладываем Луку и вместе идем к гостевой комнате, притворяясь, что в этом нет ничего интимного.

Притворяясь, что не думаем о том, каково это – быть рядом.

Прикасаться друг к другу.

– Лука уснул, – тихо говорю я. – А ты… ты попала в неприятности.

– У нас не такие отношения, – отвечает она, но взгляд выдает ее.

Она хочет.

Господи, еще как хочет.

– Думаешь, можешь мной командовать?

– Хорошо, – низко и нарочито медленно произношу я, пересекая комнату. – Ты переоденешься. Я тоже схожу переоденусь. Потом ляжешь ко мне на колени и получишь то, что давно заслужила.

Она просто стоит на месте.

Бросает вызов.

Улыбается своей порочной улыбкой, которая говорит, что она меня не боится.

Нет.

Она хочет, чтобы я потерял контроль.

Хочет узнать, насколько далеко я зайду.

Опасная малышка.

– Рут, – предупреждаю я.

Она медленно, греховно медленно поворачивается и наклоняется над комодом.

Намеренно.

Задница приподнимается, дразня и провоцируя. И тут я замечаю как перехватывает ее дыхание. Как бедра совсем немного раздвигаются, как пальцы крепче сжимают край комода, словно она готовится.

Она не сопротивляется, предлагает себя.

Предупреждающий шлепок, который я собирался ей дать, превращается в нечто другое в тот самый момент, когда ладонь опускается на ягодицу.

Хлопок раздается громко.

Кожа о кожу.

Она ахает.

А затем стонет.

Блядь.

У меня мгновенно встает.

Я наблюдаю, как по ее коже разливается жар, как выгибается позвоночник, а тело подается назад, требуя продолжения.

И я продолжаю.

Еще один шлепок.

Потом еще.

После четвертого она уже тяжело дышит. Ноги раздвигаются шире – теперь без всякого стыда, – а бедра покачиваются вперед, словно ей отчаянно не хватает трения.

Моя выдержка рушится.

Я не могу остановиться.

– Думаешь, это игра? – хрипло спрашиваю я, наклоняясь к ее уху.

Вдыхаю ее запах: жар, пот, желание.

– Тебе нравится меня провоцировать, малышка?

Она кивает, задыхающаяся и бесстыдная.

– Да, – шепчет она. – Хочу, чтобы ты это делал.

Господи блядь.

Моя ладонь снова опускается на нее – на этот раз сильнее и под таким углом, чтобы попасть в складку между ягодицей и бедром.

Все ее тело вздрагивает…

А потом плавится от удара.

Она снова стонет, и этот звук напоминает молитву.

– А теперь скажи, – бормочу я, прижимаясь губами к ее челюсти, – ты будешь хорошо себя вести?

– Пока, – отвечает она.

Все еще дерзит, улыбается.

Я мрачно и опасно ухмыляюсь.

– Маленькая нахалка.

– А если не буду… ты снова это сделаешь? – дразнящим голосом спрашивает она, хотя по краям слышится дрожь.

Я хватаю ее за бедро, впиваясь пальцами.

– Еще раз так поступишь, – рычу я, – и я отхлещу твою задницу ремнем.

Она заметно вздрагивает.

Не от страха.

От желания.

Рут торопливо начинает собирать одежду, но руки дрожат.

– Я переоденусь в ванной, – напряженно говорит она.

Потом оглядывается через плечо, и голос становится мягким и серьезным: – Нам нужно быть осторожными, Вадька.

Объяснения не требуются.

Она говорит не об ирландцах.

И не об угрозе за этой дверью.

Она говорит о нас.

О происходящем между нами.

О грани, на которой мы танцуем.

Я раздеваюсь.

Сначала снимаю рубашку.

Затем брюки, пока возбуждение все еще потрескивает в крови молниями.

Телефон Марии выпадает из кармана и с глухим стуком ударяется о пол – словно оглашенный приговор.

Меня пронзает резкая вспышка вины.

Я поднимаю телефон и кладу на комод.

Затем смотрю в потолок.

Какого хуя мы творим?

И почему терять контроль так приятно…

Но только с ней?

Есть одно новое голосовое сообщение.

Кто вообще сейчас их оставляет?

Потом я вспоминаю: Рут сказала, что записала одно, а я пообещал не слушать.

Но тут замечаю еще и текстовое сообщение.

Я сажусь на кровать и открываю его.

Глаза расширяются.

Сердце начинает колотиться быстрее.

Ну ни хуя себе.

ГЛАВА 11

ГЛАВА 11

РУТ

Не думаю, что когда-нибудь в жизни была настолько возбуждена. Ни разу. Даже близко нет.

Я никогда всерьез не задумывалась о том, чтобы мужчина меня отшлепал. Но с Вадькой? То, как он смотрел. Властность в голосе. Жесткий удар ладони по моей коже?

Все это мгновенно сорвало меня с тормозов.

Я насквозь мокрая. Настолько, блядь, возбуждена, что еще секунда – и я заберусь в кровать, сорву с себя одежду и доведу себя рукой до оргазма, лишь бы немного снять напряжение.

И что хуже всего?

Он знал.

Этот самодовольный ублюдок точно понимал, что со мной делает.

Каждый раз, когда он начинает командовать. Каждый раз, когда я сопротивляюсь. Каждый раз, когда называет меня маленькой нахалкой, по телу словно пробегает разряд тока. Я вибрирую от возбуждения. Дрожу от одной мысли об этом. Я хочу его.

Было бы так ужасно, если бы между нами случилось что-нибудь необязательное?

Просто… утешение.

Кожа к коже.

Кто смог бы нас осудить?

Мы оба пережили слишком многое.

О чем я вообще, блядь, думаю?

О боже.

Но вот я нахожусь в его доме. И возбуждена сильнее, чем когда-либо с любым прикасавшимся ко мне мужчиной. А ведь я никогда – никогда – не занималась сексом с человеком, который мне по-настоящему дорог.

Ни разу.

Я даже не знаю, каково это.

И хочу узнать.

Господи, как же я хочу.

Но мне нужно быть рядом ради Луки. Оставаться его тетей. Его опорой. Нельзя размывать границы и становиться девушкой его папы.

…Правда?

Я качаю головой, прогоняя фантазию, и проверяю сообщения.

Одно от Зои.

Зоя: Ты в доме? Я слышала, в ресторане произошла драма.

Значит, теперь мы называем это драмой?

О, я обязательно выскажу ему все, что думаю.

Рут: Я в порядке. Он переодевается, поэтому я проберусь внутрь и удалю сообщение с ее телефона.

Зоя: Хорошо. Он еще его не видел?

Рут: Не думаю…?

Я действительно уверена?

Нет.

Ну и черт с ним.

Нужно придумать, как пробраться в его комнату. Телефон был у Вадьки – в руке, в кармане, – и я точно знаю, что делать дальше.

Крайне важно добраться до устройства, потому что, если он увидит то тупое гребаное сообщение, которое я отправила…

Господи.

Но почему я так упорно все отрицаю?

Неужели наступит конец света, если он прочитает?

То, как Вадька только что прикасался ко мне, заставляет задуматься…

Может, дело не только во мне. Может, не я одна испытываю подобное. Возможно, он тоже это чувствует.

Чувствует?

Но что, если он действительно меня хочет? Что, если между нами что-нибудь начнется – хоть что-то, хотя бы один короткий момент, – а потом… Что, если он поймет, что ошибся?

Я не Мария. Никогда ею не была. И никогда не стану.

Я иду в гостиную. Каждый уголок хранит воспоминание о сестре. Здесь до сих пор слышатся отголоски ее жизни.

Возможно, именно за эту нить мне и нужно держаться.

Вадька и Лука напоминают: даже когда любимый человек уходит, мир продолжает вращаться. Жизнь не останавливается. И, может быть, мне нужно помнить, что всегда – всегда – остается повод для благодарности.

Дом небольшой. Мария и Вадька постарались устроить все так, чтобы Лука всегда находился поблизости. Его маленькая комната расположена рядом с кухней: он мог играть неподалеку, выходить и помогать ей готовить или просто быть рядом.

Все было уютно, продуманно и по-домашнему.

Сестра обожала украшать дом – была одержима оформлением пространства – и сделала его прекрасным. Мягкие белые и бежевые оттенки, чистые линии, приятные фактуры.

А комната Луки? Единственное место, где она позволила расцвести хаосу. Разрешала ему устраивать беспорядок и давать волю воображению.

Я заглядываю внутрь и вижу рисунки на комоде. Розовые пятна. Кривой кувшин. Приклеенные к стенам портреты – небрежные, яркие и полные жизни.

По моей вине у него няня-стерва, и я должна все исправить. Он заслуживает лучшего. Гораздо лучшего.

Я прислушиваюсь, пытаясь понять, где находится Вадька. Возможно, ушел в кабинет или на кухню. Но нет, конечно же, он в спальне. Что, если прямо сейчас смотрит в телефон Марии?

Черт.

Я тихо иду по коридору к его комнате. Каждый звук кажется оглушительным. Сердце бьется в груди, словно предупреждая об опасности. И тут я замечаю тонкую полоску света под дверью кабинета.

Значит, он не в спальне.

Сердце останавливается, а затем начинает колотиться еще сильнее.

Нужно действовать. Сейчас.

Я быстро открываю дверь спальни.

Первым меня окутывает запах. Здесь больше не осталось ни следа сестры. Ни ее духов. Ни крема. Ни присутствия. Только Вадька.

Спокойная тяжесть его одеколона. Чистый аромат геля для душа. Остатки влажного пара после недавнего душа. Даже кровать выглядит иначе.

Темно-синие простыни, синее покрывало – нейтрально и по-мужски. Несколько раз в месяц сюда приходят уборщицы, и, похоже, они внесли небольшие изменения.

Это больше не спальня Вадьки и Марии. Теперь она принадлежит только ему.

Я быстро осматриваюсь. На комоде телефона нет. Перевожу взгляд на прикроватный столик… Вот он.

Маленький черный телефон подключен к зарядному устройству. Он к нему прикасался. Поставил заряжаться.

Черт.

Вероятность, что Вадька увидел сообщение…

Я подбегаю, хватаю телефон, разблокирую экран и удаляю текст.

– Что ты делаешь в моей комнате?

Я кричу.

Телефон выскальзывает из руки и с резким треском ударяется о пол.

Нет.

Я падаю на колени и дрожащими руками смотрю на экран. Через стекло тянется длинная неровная трещина. В горле застревает всхлип.

– Мне так жаль. Я не хотела…

– Все нормально, – низко говорит он. – Это просто трещина. Мы ее починим.

– Я только пыталась…

Мне не хватает воздуха. Слова застревают между стыдом и паникой.

И тут он оказывается рядом.

Прижимается лбом к моему, обхватывает лицо ладонями.

– Все хорошо, Рут.

И я не понимаю, почему он меня успокаивает.

От чего именно, по его мнению, мне требуется утешение?

Голос расслабленный, почти убаюкивающий. Он наклоняется и нежно целует меня в висок, словно я нечто драгоценное.

А потом я осознаю…

На нем только боксеры. И эти боксеры совершенно не скрывают эрекцию. У него охренительно стоит.

Обнаженная грудь. Греховно сексуальное тело. Татуировки тянутся по рукам, поднимаются по шее и покрывают широкую твердую грудь.

Чернила поверх мышц. Мощь в каждом сантиметре.

Я нерешительно протягиваю руку, даже не понимая зачем, – лишь знаю, что должна это сделать.

Словно у меня нет выбора.

Прижимаю ладонь к нижней части его живота, и он оказывается именно таким, как я представляла: теплым, твердым и сильным. Настолько мужественным, что внутри меня что-то освобождается.

Из горла вырывается тихий, первобытный звук, который я не успеваю сдержать.

Я чувствую – мучительно остро – биение собственного сердца. Нарастающую пульсирующую боль между ног. Эмоции мечутся, сменяя друг друга: горе, одиночество, а затем жгучая, неоспоримая потребность.

Он притягивает меня к себе. Ладони покидают лицо и зарываются в волосы. Вадька запрокидывает мою голову и без единого слова наклоняется к губам.

Когда наши рты соприкасаются, внутри происходит электрический взрыв. Каждый нерв вспыхивает. Я вырываюсь из собственных мыслей и полностью погружаюсь в тело – так, как никогда раньше. Его рот завладевает моим, а язык властно и жарко скользит по моему. Я отвечаю, потому что отчаянно хочу почувствовать его вкус. Из груди Вадьки вырывается низкий мужской звук – наполовину рык, наполовину стон, – затапливающий меня желанием.

Его рука плавно и уверенно спускается вдоль моей спины, а затем большая собственническая ладонь обхватывает ягодицу.

По телу вновь проносится острое, тяжелое осознание происходящего. Он целует меня как изголодавшийся мужчина, которого спасти могу только я. В этом есть боль. Но под ней мерцает надежда. Будто происходящее способно что-то значить. Будто мы оба еще способны жить.

– Моя сестра умерла, – шепчу я срывающимся голосом. – Но мы не умерли вместе с ней. Мы по-прежнему здесь. Все еще живы. Разве мы не заслуживаем жить?

Я немного плачу.

Знаю это, потому что грудь кажется вскрытой и обнаженной, а наш поцелуй и его интимность смешиваются с чем-то более глубоким.

С тем, что ломается внутри.

Он едва отстраняется и прячет лицо в моих волосах. Голос хриплый, словно разбитое стекло.

– Рут. Господи, Рут. Я прочитал твои сообщения сестре. Думал, это только я. Что лишь я один испытываю подобное. Я не знал. Не знал, что ты тоже это чувствуешь. Я думал, ты…

Голос обрывается, словно продолжать физически больно.

Он лишь качает головой, а потом внезапно поднимает меня, поддерживая ладонями под ягодицы, и снова касается губами моего рта.

Вадька идет к кровати так, будто не способен ждать ни секунды.

Если честно?

Я тоже.

Я не могу думать ни о чем за пределами этого мгновения.

За пределами того, что мне нужно.

Чего я хочу.

Теперь я точно знаю.

Я хочу его.

Он укладывает меня на кровать.

– Ты такая красивая, – шепчет он. – Такая охренительно красивая.

– Сними футболку, Рут, – хрипло просит он густым голосом. – Я хочу тебя увидеть.

Я медлю, сжав ткань в кулаке.

Но он обхватывает ладонью мое лицо и смотрит так искренне, с таким благоговением, что моя защита рушится.

– Красавица, – шепчет он. – Ты можешь мне довериться?

Я киваю. Просто знаю, что могу.

– Тогда давай подарим это друг другу, – тихо говорит он. – Никто не способен прикоснуться ко мне так, как ты. Мне больше никто не нужен. Я не могу доверять никому, кроме тебя, Рут.

Я стягиваю футболку через голову. Груди освобождаются, и его глаза темнеют. Рот накрывает сосок, а внизу живота взрывается жар. Потребность скручивает меня изнутри, и я хнычу. Упираюсь руками в кровать, пока он лижет грудь, прижимая язык к соску, пока тот не становится твердым и болезненно чувствительным. Затем слегка проводит по нему зубами, одновременно скользя ладонью между моих бедер и прижимая основание ладони к мокрой, набухшей плоти. Одной рукой он перекатывает сосок, а ртом ласкает другой, попеременно переходя от одного к другому, пока мне не начинает казаться, что я закричу.

– Ты охренительно красива, – рычит он. – И я тебя хочу.

Я провожу ладонями по его сильным татуированным рукам. И впервые вижу не мужчину, который когда-то любил мою сестру. Я вижу мужчину, который любит меня. И каким-то невозможным образом это меняет все.

Он прижимается лицом к моему животу, глубоко вдыхает мой запах, а затем широкими ладонями разводит ноги. И когда его язык касается меня… Блядь. Никогда прежде я не испытывала ничего настолько приятного, словно созданного специально для того, чтобы меня разрушить.

Я стону и инстинктивно тянусь к нему, но его ладонь с предупреждающим хлопком опускается на мое бедро.

– Руки вдоль тела, – приказывает он тем же низким властным голосом. – Тебе придется кое-что усвоить, женщина. Я позволяю тебе дерзить. Позволяю быть маленькой нахалкой. Но здесь? За закрытыми дверями? Я король. Ты меня поняла?

– А если я скажу нет?

Его глаза темнеют. Губы медленно изгибаются в усмешке, и он с тихим опасным смешком качает головой.

– Тогда мне придется научить тебя подчиняться.

– Это тебе нужно, маленькая нахалка? – спрашивает он, касаясь губами моего живота, глубоко вдыхая и раздвигая ноги. – Тебе требуется урок?

Он завершает вопрос долгим, ленивым движением языка по клитору, и мои бедра инстинктивно выгибаются.

Я ничего не могу с собой поделать.

– Нет, конечно, – шепчу я. – Я хорошая девочка.

Он снова проводит по мне языком – на этот раз медленнее.

– Тогда покажи, как кончают хорошие девочки, – бормочет он, бросая вызов. – Давай, ангел. Кончи на моем языке. Отпусти себя, малышка.

А затем он начинает жадно меня пожирать. Два пальца погружаются в скользкий жар и сгибаются именно так, как нужно, пока язык мучает клитор. Я стону и тянусь к нему, еще не осознав, что пошевелилась. Его ладонь с силой опускается на мое бедро, а между ног звучит мрачное предупреждение: – Я сказал не двигать руками, – рычит он. – Хочешь кончить – будешь выполнять мои приказы. Поняла?

– Да, – выдыхаю я.

Руки послушно опускаются вдоль тела. Я никогда раньше не играла в подобные игры. Но господи… Как же сильно они меня распаляют.

Он снова лижет меня, а пальцы проникают глубже и нажимают сильнее. Это идеально. Настолько точно, что я готова закричать. Я чувствую, как внутри нарастает сладкое, разрушительное напряжение.

– Ты уже близко, красавица? – благоговейно шепчет он низким голосом. – Кончи на моем языке. Я хочу это почувствовать. Хочу ощутить твой вкус. Кончи для меня.

Я срываюсь с края, погружаясь в оргазм, который переписывает саму реальность. Моя киска сжимается и пульсирует вокруг всего и ничего, а тело содрогается от его силы.

Сотрясающий землю. Расплавляющий кости. Лучший в моей жизни.

Ощущения настолько мощные, что я не могу дышать. Я разрушена и невесома, но хочу лишь одного – получить еще больше Вадьки.

Внутри сворачивается первобытная, дикая потребность.

– Я хочу тебя внутри, – отчаянно говорю я. – Я принимаю противозачаточные. Доверяю тебе. Знаю, что у тебя никого не было. Ты мне нужен.

Он стягивает боксеры и проникает в меня – толстый, идеальный, заполняющий до предела. Растягивает, пока я не начинаю дрожать и задыхаться, окончательно теряя способность мыслить.

Каждый толчок – обещание. Каждое движение члена внутри меня – заявление о праве собственности. Он двигается так, словно я принадлежу ему. Потому что в этот момент так и есть.

Он трахает меня, пока мы оба не кончаем. И в этом есть все. Первобытное. Настоящее. Эмоциональное.

Такой секс меняет что-то внутри тебя. Я жду чувства вины. Уверена, что оно придет. Но оно так и не появляется.

Я люблю его. Хотела подарить утешение. И происходящее казалось правильным. До сих пор кажется.

– Оставайся на месте, – снова говорит он низким, рычащим голосом. – Я приведу тебя в порядок, малышка.

Его теплая рука вновь приносит успокоение. Я уже почти сплю, когда он возвращается с влажной салфеткой, осторожно проводит ею между моих бедер и вытирает меня.

Я добираюсь до ванной и привожу себя в порядок, но по-прежнему чувствую себя оглушенной. Все еще кружится голова.

Я словно под кайфом. Словно одержала победу. Я не одинока в своих чувствах. Он испытывает то же самое.

Но мне нужно уйти отсюда – прежде чем на меня обрушится тяжесть произошедшего. Прежде чем последствия нас настигнут. И все же я ни о чем не жалею. Ни об одной секунде.

Он забирается ко мне в кровать – такой сексуальный, что это должно быть незаконно, – и бормочет: – Даже не говори, что жалеешь об этом.

Его голос хриплый и обнаженный.

– Я не жалею. И не хочу стать твоим сожалением.

Но спустя мгновение он говорит то же самое иначе, гораздо тише: – Я никогда не спал так хорошо, как в ту ночь рядом с тобой. Можешь остаться, Рут. Не нужно идти в гостевую комнату. Останься со мной. Давай немного отдохнем.

Я понимаю, что он имеет в виду. Не только физический отдых, но и тот, что проникает до самых костей. Возможность отпустить все – тревогу, горе и грызущий страх перед будущим.

– Да, – шепчу я. – Давай отдохнем.

Но даже когда произношу эти слова, разум отказывается успокаиваться и уже бурлит вопросами.

Что мы только что сделали? Куда двигаться дальше? Что все это вообще означает?

Но тяжелая рука, лежащая на моей талии, успокаивает лучше всего на свете. Мышцы расслабляются, и я глубже погружаюсь в матрас.

Он засыпает гораздо раньше меня. Дыхание становится глубоким и ровным, а теплое крепкое тело вытягивается вдоль моей спины.

И я ловлю себя на надежде – болезненной, отчаянной, – что где-нибудь и каким-нибудь образом Мария меня простит.