Текст книги "Вне подозрений"

Автор книги: Джеймс Гриппандо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

10

– Спокойной ночи, Лютер.

Охранник вздрогнул. На протяжении десяти с лишним лет он работал одновременно в двух местах – содержал семью: жену и восемь ребятишек – и научился засыпать с открытыми глазами.

– Доброй ночи, мистер Свайтек.

Финальное разбирательство в суде закончилось для «ленивого соглядатая» не самым лучшим образом. Возможно, на выступлениях Джека косвенно сказывалось фиаско с Джесси, но как бы там ни было, сегодня защита потерпела полный провал. И он проторчал в конторе до полуночи – мучительно придумывал текст своего заключительного слова, которое могло бы хоть немного смягчить сердца присяжных. Все без толку, дело было проигрышным с самого начала, он это прекрасно понимал. Все равно – надо стараться, использовать каждую мелочь, любой факт, чтобы облегчить судьбу подзащитного. Святая обязанность любого настоящего адвоката. И на этом процессе он следовал ей изо дня в день. И еще заказывал себе еду из хорошего китайского ресторана.

– Завтра больше повезет, – сказал Лютер.

– Спасибо.

Джек толкнул вращающуюся дверь и шагнул в ночь. Слишком тепло и грязно для февраля, даже по местным меркам. Дождь закончился около часа назад, но мостовые и тротуары бульвара Понс-де-Леон все еще блестели под мутноватым светом уличных фонарей. Кошка деловитой трусцой перебежала через широкий травянистый островок полосы, разделяющей движение в восточном и западном направлениях. Впрочем, никакого движения на улице сейчас не наблюдалось. Витрины магазинов по обе стороны улицы были погружены в темноту. На углу садились в такси последние посетители стейк-хауса «Кристи». Воздух, напоенный влагой, приглушал их пьяные крики и смех, отчего казалось, что находятся они гораздо дальше. Джек направился к автостоянке.

Машина блестела от дождя. Как ни любил он свой «мустанг», но постоянные дожди делали свое черное дело. Да и тридцатилетний возраст – тоже не шутка. Он открыл дверцу, вытер сиденье. Не помогло – проклятая сырость проникала сквозь брюки. Но двигатель завелся с первого оборота, и Джек повеселел. Тронулся с места и почти тут же ударил по тормозам. Наперерез ему резко выехала машина и остановилась, блокируя дорогу.

Что за черт?..

Дверь распахнулась, из машины выскочил водитель. Было темно, и не успел Джек понять, что происходит, как кто-то застучал в боковое стекло.

– Впусти меня!

Голос показался знакомым, но он продолжал всматриваться, пока не различил прижатое к стеклу почти вплотную лицо Джесси.

– Ты что здесь делаешь?

– Открой чертову дверь!

Он перегнулся через рулевое колесо и потянул рычажок. Джесси прыгнула в машину и тут же захлопнула за собой дверцу. Она задыхалась.

– Мне страшно. Ты должен мне помочь.

– Помочь тебе?

– Да ты посмотри на меня, взгляни хорошенько, Джек! Неужели не видишь, что я на пределе?

Следовало признать, выглядела она ужасно. Глаза красные, лицо бледное как полотно.

– Это не причина бросаться мне под колеса, полагаю. Долго ждала?

– Прости, но иначе никак не могла. Деваться некуда, они могут схватить меня где угодно. Дома три дня не была. И если бы зашла к тебе в офис, они бы меня выследили.

– Кто «они»? Полиция?

– Да нет. Эти типы.

– Какие типы?

– Душегубы-инвесторы.

Джек выключил мотор и отчетливо слышал ее учащенное дыхание.

– Они не душегубы, Джесси. Просто деловые люди.

– Как же! Компания… «Виатикл солюшнс» подала на меня в суд. И контора эта – лишь прикрытие. Их деньги… не знаю, откуда взялись, но получены они незаконным путем, это и ослу понятно.

– С чего ты взяла?

– Да с того, что они собираются меня убить!

– Что?

– Собираются приставить к голове пушку и вышибить мозги.

– Погоди, успокойся.

Ее руки дрожали. Зрачки расширены – это было видно даже в тусклом свете уличных фонарей.

– Давай-ка по порядку. С самого начала.

– Начало ты знаешь. Мы кинули этих парней.

– Ты имеешь в виду себя и доктора Марша?

– Всех нас.

– Нет, погоди. Давай разберемся. Я здесь ни при чем.

– Не строй из себя целку. Будто ты не знал с самого начала. Ты помог мне кинуть этих типов.

– Неправда. Я был просто в шоке, узнав…

– Давай обойдемся без этой фигни! Господи, до чего ж это на тебя похоже, Свайтек! Ты соглашаешься на маленькое приключение с единственной целью – произвести впечатление на свою маленькую женушку, эту притвору по имени Синди Пейдж. А как только запахло жареным, поднимаешь лапки кверху и оставляешь меня расхлебывать все это дерьмо.

– О чем это ты?

– Да все о…

Она умолкла, не договорив. Глаза полезли из орбит, плечи затряслись. Она резко отвернулась, распахнула дверцу и склонилась над мостовой. Ее рвало минуты две, тело содрогалось от спазмов. Она дышала судорожно, рывками, хватая воздух ртом, затем немного пришла в себя. Закрыла дверцу и в полном изнеможении откинулась на спинку сиденья.

Джек был потрясен и озабочен одновременно.

– Что это с тобой творится, а?

– Я так боюсь! Меня весь день тошнит.

– Когда последний раз спала?

– Не помню. Дня три тому назад.

– Дай посмотрю, что у тебя с глазами.

– Не надо.

Но Джек уже держал ее за голову и всматривался в зрачки.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Паранойя, или мания преследования. – Весьма опасная болезнь.

– Это не паранойя. Они настроены крайне серьезно. Ну сам подумай, после моей смерти они получат три миллиона долларов. Ты должен мне помочь.

– Начать, полагаю, надо не с этого. Показаться врачу в хорошем реабилитационном центре, затем…

– Я не наркоманка, черт бы тебя побрал!

Он все еще подозревал, что это далеко не так. Однако не исключал возможности, что ей действительно могли угрожать. В конце концов, она их обманула.

– Раз считаешь, что кто-то собирается тебя убить, обратись в полицию.

– Ага. И рассказать им, как кинула этих ребят на полтора миллиона долларов, да?

– Хорошо. Можно попробовать по-другому. Если, как ты утверждаешь, инвесторы – такие плохие парни, ты можешь попросить защиты. Но придется рассказать прокурору округа о том, что они угрожали убить тебя.

– Да к тому времени, когда копы раскачаются, я буду покойницей. Неужели не понимаешь? Мне просто не к кому обратиться. Ты должен что-то сделать, Джек!

– Я и делаю. Помогаю чем могу.

– Что-то не видно никакой помощи.

– Чего ты от меня хочешь?

– Позвони им. Поторгуйся.

– Но ты сама только что сказала: они убийцы. Хочешь, чтобы я торговался с убийцами?

– Ты и не таких защищал.

– Но это вовсе не означает, что я имел с ними какие-то дела.

– Неужели не видишь, что я просто в отчаянии? Если мы не придем к какому-то соглашению, они пойдут на крайние меры. И я еще пожалею, что не умерла от болезни Лу Джерига.

– Тогда отдай им деньги.

– Ну уж нет. Деньги мои.

– Твои. Но только потому, что ты их обманула.

– Не собираюсь ничего отдавать. И в полицию звонить тоже не буду.

– Тогда не вижу, чем могу тебе помочь.

– Понятно. Ты хочешь все свалить на меня. Ублюдок!

– Я готов сделать для тебя все, что обычно делаю для своих клиентов. Не больше и не меньше.

– «Один раз меня обманула, значит, и второй раз обманет», – вот что ты думаешь.

– Если честно, я вообще думать об этом не хочу.

– Черт бы тебя побрал, Свайтек! Именно поэтому мы и разбежались восемь лет назад.

Он отвернулся, с трудом подавляя желание вытолкать ее вон. По улице за стоянкой проехала машина, шины шелестели по мокрому асфальту. Джесси распахнула дверцу и вышла.

– Куда ты?

– Тебе что за дело?

– Оставь машину здесь. Ты не можешь сесть за руль в таком состоянии. Я отвезу тебя домой.

– Я говорила: домой не поеду. Не слышал, что ли, придурок? – Она громко хлопнула дверцей и направилась к своей машине.

Джек выскочил следом за ней.

– Где тебя искать?

– Не твое дело.

– Я о тебе беспокоюсь.

– Да пошел ты! Не хочу тебя видеть и слышать. Действительно позвонишь в полицию – хотя бы для того, чтобы облегчить собственную совесть. – Она достала из сумочки ключи. – Чего привязался?

– Джесси, прошу тебя…

Она резко развернулась и уставилась на него ледяным немигающим взором.

– У тебя был шанс помочь мне. И нечего притворяться, что ты мне друг.

– Это не разговор. Я, честное слово, о тебе беспокоюсь.

– Будь ты проклят, Джек! Беспокойся лучше о себе!

Она села в свою машину, громко захлопнула дверцу, включила зажигание и сорвалась со стоянки, точно автогонщик.

Оранжевые хвостовые огни исчезли вдали. Джек вернулся к своей машине, сел за руль и закрыл дверцу. Голова шла кругом. Только что закончился самый, пожалуй, трудный разговор в его жизни, и, однако же, четыре слова, сказанные Джесси, не давали покоя. И означали, что не все еще кончено.

Что имела в виду Джесси, выкрикнув: «Беспокойся лучше о себе»?

Он завел мотор и выехал со стоянки. Противно, что Тео оказался прав. Любимая песенка друга звучала в ушах: «Спасибо тебе…»

11

Синди смотрела убийце прямо в глаза. Во всяком случае, именно такой взгляд был у йоркширского терьера весом не более двух фунтов. Похоже, он был твердо уверен, что может в клочья порвать целую стаю голодных ротвейлеров, лишь на том основании, что предки его были выведены для борьбы с канализационными крысами. Десятки цветных фотоснимков лежали на столе, еще сотни – мелькали на мониторе компьютера, и на каждом красовался Сержант Йорки и его любимая и верная подружка по играм, четырехлетняя девочка по имени Натали.

Студия Синди под названием «Южный Майами» успешно работала на протяжении вот уже нескольких лет, но портретами она занималась лишь три дня в неделю. Таким образом, оставалось время на съемку для каталогов и другую работу. Студия размещалась в старинном и очень уютном доме. Маленький двор, обнесенный нарядной белой изгородью, служил прекрасным фоном для снимков на открытом воздухе. Работая с животными, Синди предпочитала вести съемку именно во дворе, и продиктовано это было не только эстетическими соображениями.

Тихий стук в дверь прервал ее размышления. В кабинете Синди находилась одна, но в студии всегда был кто-то еще. Со времени нападения на нее психопата прошло уже пять лет, и, хотя район, где находилась студия, считался вполне безопасным, по вечерам, после наступления темноты, она никогда не оставалась одна. Сегодня пришла мать, принесла ей обед.

– Ну как ты тут, дорогая?

– Работаю, мамочка.

Тарелка с цыпленком и тушеными овощами осталась нетронутой, Синди только сдвинула ее на край стола. Рабочее место освещала яркая лампа, свет галогенов отмечал центр комнаты, углы ее тонули в полумраке. Снимки мало чем отличались друг от друга. Неудачные Синди откладывала в сторону, лучшие разглядывала через увеличительное стекло. Она пыталась добиться магического совершенства при работе над портретом маленькой девочки и ее четвероногого друга.

– Ты уже несколько часов тут сидишь, – сказала мать.

Синди подняла на нее глаза.

– Это важно.

– А здоровье тебе не важно? – проворчала мать и покосилась на тарелку. – Даже не притронулась к еде, так не годится!

– Еще никто не умер, отказавшись от обеда.

Мать приблизилась к Синди, нежно убрала волосы, упавшие на лоб.

– Что-то подсказывает мне, что это не единственный обед, от которого ты отказалась на этой неделе.

– Оставь, мама. Я в порядке.

Мать взяла дочь за подбородок и заставила посмотреть прямо себе в глаза. Этот воспитательный прием – дескать, смотри на меня, говори всю правду – она использовала, еще когда Синди была ребенком. Эвелин Пейдж осталась матерью-одиночкой, когда дочери едва исполнилось девять, и морщины озабоченности, избороздившие лицо, свидетельствовали о том, что приходилось ей не сладко. Нет, нельзя сказать, что она выглядела старше своих лет, скорее, она вела себя по-старчески еще задолго до того, как волосы ее поседели. Словно покойный муж забрал с собой её молодость и живость, заставил почувствовать себя старше, чем она была на самом деле.

– Вы только посмотрите на эти глаза! Когда последний раз ты как следует выспалась, а?..

– Было много работы.

– А Джек говорил мне совсем другое.

– Рассказывал о моих снах, да?

– Да.

И тут вдруг Синди почувствовала, что ее предали. Впрочем, она понимала. Джек вовсе не сплетник. Ведь именно он помог ей пережить самое трудное время. И не стал бы рассказывать матери об этих снах, будь Синди ему безразлична.

– Что же именно он тебе сказал?

– Что ты плохо спишь. Что тебя мучают кошмары об Эстебане.

– Это не совсем кошмары…

– Да. Просто такие сны, что по ночам боишься глаза закрыть.

– Да, верно.

– И давно это у тебя?

– С октября.

– Так долго?

– Ну, не каждую ночь. В октябре это произошло в первый раз. В годовщину того дня, когда Эстебан… Ну, ты знаешь.

– И что сказал на это Джек?

– Он сочувствовал. Старался поддержать. Я вовсе не придаю снам такого уж значения. Ни к чему хорошему это не приведет. Особенно сейчас. Мы хотим завести ребенка.

– Да, понимаю. Но вернемся к снам. Ты видела в них только Эстебана?

Казалось, Синди смотрела прямо на мать, но на самом деле – мимо нее.

– Всегда начинается с того, что я вижу его. Кто-то маячит за окном. Слышу шорох опавшей листвы всякий раз, когда он делает шаг. Большие хрустящие листья, ими засыпана вся земля. И знаешь, все это больше похоже на осень, которая бывает на севере, а не у нас во Флориде. На улице темно, но я слышу каждое его движение. Шаг за шагом.

– Ужас, прямо мурашки по коже.

– Тогда я иду к задней двери и вижу: это не Эстебан.

– Кто же?

– Просто листья кружат на ветру. Потом один из них попадает в дверь. Хлопок – и на пороге он.

– Эстебан?

– Нет. – Тут Синди умолкла на секунду, ей не хотелось продолжать. – Не он. Папа…

– Интересно… – пробормотала Эвелин и слегка вздрогнула. – Ты уверена, что это… отец?

– Да.

– И он пришел к тебе? И выглядел при этом не старцем, а тем молодым мужчиной, каким ушел из этой жизни?

– Он выглядел как… привидение… Но я точно знала: это он.

– Ты с ним говорила?

– Да.

– О чем?

– Ему нужен был Джек.

Мать откашлялась.

– Что это означает, зачем ему нужен Джек?

– Он хотел, чтобы Джек сыграл с ним партию в покер.

– Это довольно… – Слово «интересно» так и замерло на губах. – Теперь понимаю, почему ты плохо спишь. Но все мы порой видим самые странные сны. Как-то раз мне тоже приснилось, что я разговариваю с твоим отцом, но выглядел он совсем по-другому. Копия Джона Уэйна. Он даже назвал меня «пилигримом».

– Это совсем другое. Это совсем не то, что Эстебан, который вдруг возникает у моей двери и при этом похож на папу. Нет, здесь одна мысль словно перетекает в другую. Приходит папа, завладевает моим сном, делает все, чтобы я перестала думать об Эстебане.

– Что ж, похоже на правду. Разве не заставляют тебя думать только о приятном люди, которые хотят, чтобы ты перестала бояться?

– Я тоже так сперва подумала. Но меня все равно пугает этот сон. Особенно то, как отец требует Джека.

– Ну, а Джек что думает по этому поводу?

– Я ему не рассказывала. Зачем тревожить?

– Именно. И тебе тоже не о чем тревожиться. Эстебан мертв. И все, что он тебе сделал, он уже никогда не повторит.

– Знаю.

– И ты не должна позволять, чтобы он прокрадывался в твои сны.

– Да я не позволяю… Просто не могу его остановить.

– Должна заставить себя проснуться.

– Мама, я не могу управлять своими снами.

– Должна научиться.

– А тебе удается?

– Иногда. Это зависит от того, что я читаю или о чем думаю перед сном.

– Но ведь не всегда же.

Эвелин хотела было возразить, но не стала. Ей вдруг показалось, что так будет нечестно.

– Нет, конечно, не всегда.

– И никто не может. Особенно когда эти сны пытаются что-то тебе сказать.

– Не обманывай себя, Синди. Сны есть не что иное, как отражение наших собственных мыслей. Они никак не могут рассказать тебе о том, чего ты не знаешь.

– Неправда. Этот сон о папе и Эстебане, он определенно предостерегает.

– От чего?

– Пока не знаю. Но точно такой же снился мне и раньше. И всякий раз после этого случалось что-то плохое. Это предупреждение.

– Не надо так. Это всего лишь сон, ничего больше.

– Значит, ты мне не веришь.

Мать опустила глаза.

– Тебе тоже снился такой же сон! Перед тем, как умер папа, – сказала Синди. – Ты знала, что он умрет.

– Не надо преувеличивать, дорогая.

– Это не преувеличение. Вспомни, тебе приснилась его мать. И она несла на руках мертвого младенца. А через неделю он умер.

– Откуда ты знаешь?

– Тетя Марджи рассказала.

Марджи, младшая сестра Эвелин, была известной в семье болтушкой и сплетницей. Эвелин нервно сощурилась и ответила:

– Это никак не связано.

– Ну, а почему тебе приснился именно этот сон, как думаешь?

– Потому что я переживала, беспокоилась об отце. И эти тревоги нашли отражение в снах. Вот и все.

В комнате повисло молчание, словно обе они не верили в это утверждение. Потом Синди сказала:

– Ты передала это мне.

– Что передала?

– Способность предвидеть события во сне.

– Ты что же, думаешь, у меня какой-то особый дар?

– Нет. Это проклятие.

Глаза их встретились. В них не было ни ненависти, ни презрения, одно лишь сочувствие. Мать не выдержала первой – заморгала и отвернулась.

– Смотри не засиживайся, – сказала Эвелин. – И постарайся сегодня выспаться хорошенько.

– Постараюсь. Как только Джек вернется.

Мать нежно взяла в ладони лицо Синди, поцеловала в лоб. Затем, не говоря ни слова, вышла из круга света. Отворила двери и ушла.

Синди снова осталась одна. Взгляд скользил по фотографиям, разложенным на столе. Хорошо, что мама не стала больше задавать вопросов. Синди вовсе не была уверена, что смогла бы объяснить ей. Врать маме бессмысленно, она бы сразу догадалась, что это неправда. А сказать правду означало еще больше расстроить ее. Странные сны.

Представляю, что бы было, если бы я ей показала.

Синди поднесла к глазам увеличительное стекло и в последний раз взглянула на лежавшую перед ней фотографию. Любитель, возможно, и не заметил бы, но у нее взгляд был натренированный. И никакой ошибки здесь нет, Синди не сомневалась. Она поднесла указательный палец к снимку медленно и осторожно – так подносят руку к огню. И вот кончик пальца уперся в нижний правый угол.

Да, именно здесь, на одном из девяноста шести снимков, которые она делала на улице, различалась чья-то смутная тень.

Казалось, холод пошел от тени по пальцу, и все тело пронзило ознобом. Она рассматривала этот снимок под разными углами, то поднося увеличительное стекло почти вплотную, то снова отодвигая его. Нет, никакое это не облако. И не ветка дерева, согнувшаяся от ветра. Это очертания человека…

– Папа, прошу тебя, – еле слышно прошептала она, – пожалуйста, оставь меня в покое.

Она сунула снимок в конверт и выключила свет.

12

Каждую пятницу Джек и Синди обедали в городе, в маленьком ресторанчике под названием «Блю». В дровяных плитах выпекали пиццы. Очень уютное местечко с маленьким баром, тесно сдвинутыми столиками и улыбающимися официантами, которые так скверно говорили по-английски, что посетители предпочитали общаться с ними при помощи жестов – как настоящие итальянцы. Здесь работали повара из Рима и Неаполя, они придумывали собственные рецепты, начиная с классической пиццы с сыром и заканчивая пирогами с крохотными артишоками и сыром горгонзола. Джеку страшно нравилась эта еда, почему-то она действовала на него успокаивающе, и он всегда приходил в «Блю» после проигрыша дела в суде.

– Ну и как это было? – спросила Синди.

– Присяжные совещались минут двадцать, не больше.

– Могло быть и хуже. Если бы твой клиент оказался невиновным.

– С чего ты решила, что он виновен?

– Ну, если бы за решеткой оказался невиновный, ты бы сейчас бегал по всему городу и звонил во все колокола, а не сидел бы здесь, объедаясь пиццей и сырокопченой говядиной.

– Что верно, то верно.

– Вот чем замечательна твоя работа. Даже если проигрываешь, все равно в конечном счете остаешься в выигрыше.

– А иногда, когда выигрываю, получается полный крах.

Синди потягивала вино.

– Это ты о Джесси?

Джек кивнул.

– Давай не будем о ней, хорошо?

– Извини. – Он рассказал жене о последнем столкновении с Джесси, но детали, похоже, не слишком заинтересовали Синди. Суть была ясна: пора им обоим забыть о Джесси раз и навсегда.

– Наверное, зря я ушел из прокуратуры?

– Что это ты вспомнил?

– Там должны были бы заняться делом Джесси.

– Опять ты о ней! Мы же договорились.

– Да дело вовсе не в ней. Во мне. – Он жестом попросил официанта подать еще пива, затем снова обернулся к Синди. – Привык считать, что разбираюсь в людях, кем бы они там ни были – клиентами или присяжными. А после истории с Джесси моя уверенность пропала.

– Джесси не просто лгала. Она тобою манипулировала. И этот последний эпизод лишний раз доказывает, какое она ничтожество. Ты же сам говорил: впечатление было такое, что она наглоталась наркотиков.

– Возможно. Но что, если эти инвесторы действительно угрожают ей?

– Тогда она должна обратиться в полицию, как ты и советовал.

– Она не обратится.

– Ну, тогда, значит, не так уж она напугана. И перестань корить себя за все проблемы этой барышни. Ты ничего ей не должен.

Он положил себе на тарелку несколько ломтиков мелко нарезанных томатов.

– Два года назад я бы сразу понял.

– Два года назад ты был помощником прокурора округа.

– Вот именно. Помнишь, что сказал мой босс, когда мы отмечали мою отставку у Тео, на Тобако-роуд?

– Еще бы не помнить! Пролил полбанки пива мне на колени и завопил: «Вся выпивка за счет Свайтека!»

– Нет, я серьезно. Он предупреждал меня: адвокаты начинают заниматься частной практикой, входят во вкус, скоро их интересуют лишь деньги, и они уже не могут отличить правды от лжи. Как корабли в сухом доке. Ржавеют, хотя срок годности еще не вышел.

– Ты закончил?

– Что?

– Жалеть самого себя.

– Гм. Да. Ну, почти…

– Вот и славно. А теперь самая паршивая новость. Тот факт, что на танкере под названием «Свайтек» преждевременно появилась ржавчина, вовсе не означает, что судно это с каждым годом становится моложе. Вот так, дружок. И тот факт, что по радио до сих пор иногда звучат песни твоего любимого Дона Хенли, вовсе не означает, что у него появились новые молодые поклонники.

– Да, моя женушка знает, как побольней уколоть парня.

– А нечего жениться на молоденькой.

– Ну, теперь все?

Она откусила от хлебной палочки.

– Там видно будет.

В голове у него возникла ритмичная пульсирующая мелодия песенки Хенли «Мальчики лета», что вызвало ностальгическую улыбку. Я до сих пор люблю тебя, Дон. Но Боже, до него быстро летит время!

Они доели пиццу, заказали кофе и десерт. Язвительные выпады Синди в адрес мужа помогли, несколько отрезвили его. Но за всеми ее шутками и смешками крылась тревога.

– Джек?

– Да?

– Как считаешь, мы правильно поступили, что решили завести ребенка?

– Конечно. Мы же все с тобой обговорили. Ты не сомневаешься, я надеюсь?

– Нет. Просто хотела убедиться, что и ты не сомневаешься.

– Больше всего на свете хочу этого малыша.

– Иногда мне кажется, ты хочешь его вовсе не по той причине, по которой следует.

– Как это понимать?

– Может быть, считаешь, что так мы не расстанемся.

– Господи, почему?

– Сама не знаю. Прости. Мне не следовало этого говорить.

– Я рад, что сказала. И советую даже не думать. Интересно, как давно тебя тревожит эта мысль?

– Не то чтобы тревожит. Впрочем, да, иногда. Прошло пять лет с тех пор… ну, ты знаешь, когда Эстебан… И люди до сих пор считают меня слабой и ни на что не годной. Пять лет, но до сих пор слышу все те же разговоры. «Ну как, дорогая, ты в порядке? Хорошо спала? Кошмары прекратились? Знаешь, мне дали адрес одного очень хорошего психоаналитика».

Джек опустил глаза и после паузы спросил:

– Что, говорила с мамой?

– Да. Вчера вечером.

– Прости, я виноват. Просто хотел получить поддержку от семьи. Вот и все.

– Понимаю. И давай забудем обо всем этом, хорошо?

– Уверена?

– Да. И все будет отлично.

– И ты у меня будешь в полном порядке, да?

– Да. Обещаю.

– Заказать перье или еще что-нибудь?

Она покачала головой.

– Пошли домой.

Он перегнулся через стол и взял ее за руку. Глаза их встретились, пальцы переплелись.

– А что, если по пути к дому мы заскочим во «Взбитые сливки», купим там пинту шоколадно-ванильного мороженого, придем домой, залезем под одеяло и не успокоимся, пока не прикончим всю упаковку?

– Мне нравится ход твоих мыслей.

– Мне тоже, – сказал Джек и жестом попросил официанта подать счет.

Джек оставил на столе пару двадцаток, и через несколько минут они медленно катили в такси по Сансет-драйв. В магазине, где торговали мороженым, было не протолкнуться, и домой они приехали только около половины одиннадцатого. Синди прямиком направилась в спальню. Джек пошел на кухню за ложками и специальными чашками. Он знал пристрастия Синди. Если хочешь по-настоящему насладиться десертом, подавать его следовало в серебряной посуде, а не в дешевых пластиковых коробках с такими острыми краями, что ими можно вскрывать консервные банки.

Хозяйская спальня находилась на втором этаже, прямо над кухней, и Джек слышал, как расхаживает наверху Синди. Стук острых каблучков по дубовому паркету сменился более приглушенными звуками – он понял, что жена сбросила туфли. Вот Джек услышал, как Синди подошла к зеркалу. И улыбнулся грустной ностальгической улыбкой, представив, как она раздевается. Он вспомнил время – казалось, с тех пор прошла вечность, – когда их отношениями правили страсти, а не проблемы. Она заводила руки за спину, изгибалась и расстегивала длинную молнию на платье. Потом, слегка дернув плечиком, спускала одну бретельку, затем – другую, и платье падало на пол, к ногам. Он знал, что теперь, стоя перед высоким зеркалом, она пристально изучает себя. Это шоу Джек был готов смотреть бесконечно, и больше всего на свете в такие минуты ему хотелось подойти сзади и поцеловать жену в шею, потом медленно расстегнуть молнию на платье и запустить под него обе руки, к обоюдному удовольствию обеих сторон.

Теперь же, после истории с Эстебаном, об это не могло быть и речи. Ни о каком намеке на физическую близость, за исключением тех случаев, когда инициативу проявляла сама Синди. И Джек не мог упрекать жену. Она не виновата в том, что влюбилась в сына губернатора, клиентом которого был Эстебан. Именно Джек привел его в их мир, вовсе не Синди.

Он до сих пор не мог себе простить.

Джек выглянул из кухни и вздрогнул при виде разбитого стекла на полу. Уронил коробку с мороженым на стол, бросился к высоким застекленным дверям в гостиной, выходившим на лужайку у дома. Одна из прямоугольных панелей была разбита. Джек не стал ни к чему прикасаться, но видел: кто-то открывал замок. Кто-то заходил к ним в дом.

– Синди!

Он схватил радиотелефон и с бешено бьющимся сердцем побежал к лестнице. И помчался наверх, перепрыгивая сразу через две-три ступеньки. Собрался окликнуть жену снова, но тут услышал ее пронзительный крик:

– Джек!

Он подбежал к спальне, и тут дверь резко распахнулась, он едва успел увернуться от удара. Навстречу выбежала Синди. Они столкнулись, но Джек успел подхватить жену, крепко обхватив обеими руками. Глаза ее были расширены от страха.

– Что? Что такое? – спросил он.

Прижавшись к нему всем телом, она продолжала оттаскивать его от двери спальни в холл. Голос дрожал.

– Там!..

– Что там?

Она указала пальцем в комнату, на распахнутую дверь в ванную.

– На полу.

– Что на полу, Синди?

Она хватала ртом воздух, была на грани истерики. Затем с трудом выдавила:

– Кровь…

– Кровь?

– Да! О Господи, Джек! Там… ее так много. Около ванны.

– Звони девять один один.

– А ты куда?

– Звони!

– Не ходи туда, Джек!

Он сам набрал номер и протянул ей трубку.

– Ты дождись ответа, а я пока взгляну, что там такое.

Он вбежал в спальню, бросился к комоду и достал из верхнего ящика пистолет. Быстро передернул затвор и, крадучись, начал приближаться к ванной. Джек вовсе не считал себя умельцем по части обращения с оружием, но нападение на жену заставило задуматься о самообороне. Синди снова окликнула его, но тут же заговорила с оператором службы девять один один.

– Мой безумный муж отправился прямо туда, – услышал Джек. Но это его не остановило. Слишком много неприятностей случилось за последние две недели. И он не собирался позволять кому-то – кто бы там ни находился сейчас в их ванной – умереть от потери крови до прибытия «скорой» и полиции.

Он стоял в дверях ванной комнаты, вытянув вперед руки и сжимая пистолет. Целился в пустоту, но был готов выстрелить.

– Кто здесь?

Ответа не последовало.

– Полиция уже едет. Кто здесь, отвечай!

Снова нет ответа. Он шагнул в ванную и взглянул на пол. Никакой крови на плиточном полу не было, но все остальное помещение загораживали две раковины. К тому же душевая и большая ванна на ножках были отделены перегородкой в виде высокого зеркала.

Он сделал еще два шага вперед и застыл как вкопанный. Он стоял у раковины Синди. Дверца шкафчика с медикаментами была приоткрыта, и в ней под углом он увидел отражение: блестящую алую полоску крови на белом плиточном полу.

Пульс участился. В своей жизни Джек успел навидаться крови, посетил не одно место преступления. Но видеть ее в собственном доме – о, это совсем другое дело.

– Эй, вам помочь?..

Голос эхом отдавался от выложенных кафелем стен, точно позволял надеяться, что кто-то ответит. Он сделал еще два шага, потом третий. Пальцы еще крепче впились в рукоятку пистолета. Пытаясь побороть нервную дрожь, он завернул за угол. Красная полоса на полу. Он проследил за ее направлением. Вот взгляд его уперся в ванну, и Джек тихо ахнул.

Через край ванны безжизненно свисала окровавленная рука. Женская рука. На секунду Джека словно парализовало. Затем он преодолел охвативший его ужас и сделал еще полшага вперед. И остановился, неспособный побороть отвращение и страх, и одновременно не в силах оторвать глаз от этого жуткого зрелища.

Она была полностью раздета, наготу скрывала лишь кровь, у бедра плавала пустая бутылка из-под водки. Ванна была полна крови, кровь вместе с жизнью ушла из ее тела через глубокий надрез на левом запястье. Бурые брызги виднелись даже на стене. У ног собралась темная лужа уже сгустившейся крови.

– Джесси, – выдавил он дрожащим голосом. – О… Бог мой… Джесси…