290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Мартовские дни (СИ) » Текст книги (страница 11)
Мартовские дни (СИ)
  • Текст добавлен: 9 декабря 2019, 20:30

Текст книги "Мартовские дни (СИ)"


Автор книги: Джерри Старк






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Глава 10. Странствие

Как и намеревался, царевич покинул Столь-град с третьими петухами и первыми лучами солнца, бледно окрасившими туманное небо в розовый и золотистый. Выспаться толком не удалось. Пересвету мнилось, он едва успел прикорнуть, как Ёширо безжалостно растолкал его, без малейшего снисхождения пихая твердым как деревяшка ребром ладони под ребра. Царевич кряхтел, ругался, пытался укрыться под одеялами и сулил оторвать сердечному другу все, что отрывается, а потом повтыкать обратно как на ум взбредет. Сущее же свинство, люди добрые – поначалу соблазнить, распалить и учинить бешеные скачки за уходящей луной, а потом гнать уставшего человека в дальнюю дорогу!

Однако, заметив тщательно собранные и увязанные дорожные сумы на столе, Пересвет малость застыдился и ворчать перестал. Сам-то он опосля бурных утех завалился дрыхнуть, а Ёжик, выходит, вообще глаз не сомкнул?

– Махать вслед платочком не стану, и не надейся, – сухо заявил нихонский принц. Вышвырнув зевающего до судороги в скулах Пересвета из постели, Ёширо сам занял угретое место и с наслаждением потянулся: – Будем надеяться, твой почтенный отец не пожелает спозаранку выяснить, где тебя носит. Сайонара [до свидания].

– Я, понимаешь, отправляюсь навстречу неведомым опасностям, – возмутился Пересвет, – и все, что ты можешь мне сказать, это короткое «до свидания»?

– Сказанного более чем достаточно, – утомленно отмахнулся Кириамэ. – Тебя ждет занимательная поездка, а мне предстоит изощренно лгать твоим родителям. Ах да, еще заботиться о твоем… нашем душевно неуравновешенном госте. Сгинь с глаз моих. Не дай встречным чудовищам убить себя… и не потеряй коня, не то по возвращении тебя прикончит Джанко, – он самым нахальным образом повернулся к царевичу черноволосым затылком.

– Чтоб тебе любимая тещинька пригрезилась, – буркнул Пересвет, взвалил на спину мешки и утопал на конюшни. Рыжий Буркей вел себя пристойно, за ночь никого не загрыз, при виде угрюмого царевича обрадованно закружил по деннику. Настроение у жеребца было игривое. Он долго и ловко увертывался от попыток сонного Пересвета накинуть узду, а, ощутив наваленное на спину седло, не придумал ничего лучше, как раздуть брюхо. Не выдержав, царевич похерил наставления ромалы и ткнул разрезвившееся дитя Арысь-поле кулаком под ребра. Буркей шумно выдохнул, Пересвет рывком затянул подпругу, закрепил сумы с дорожным скарбом и потянул жеребца к конюшенным воротам. Размышляя, почему Ёжик ни словечком не заикнулся против внезапной отлучки царевича и не попытался навязаться в сопровождающие. Неужто в глазах нихонца Пересвет наконец удостоился права на капелюшку самостоятельности? Или Ёширо рад-радешенек хоть пару дней побыть в одиночестве – а заодно лишний раз уязвить добрым словом ромейского гостя?

Поди угадай, что творится на уме у нихонской тайны со змеиной улыбочкой.

Отъехав на пару лучных перестрелов от городских стен, царевич придержал мелко рысившего Буркея. Свернул на первую попавшуюся тропку, спрыгнул из седла и полез в подсумки. Рассудив, что показывать на глазах у конюхов и прислуги коню позаимствованный в библиотеке чертеж земель Тридевятого царства – как-то малость чересчур.

– Смотри, нам надо добраться сюда, – Пересвет повел пальцем вдоль нарисованных синих жилок Молочной и Порубежной рек, миновав Уссольский волок. Чувствовал себя царевич при этом превесьма неловко и неуклюже, как если б левой рукой скреб за правым ухом. Что, если Джанко по извечной традиции ромалы жестоко подшутил над доверчивым и глуповатым царским сынком? Однако Буркей не порывался сжевать карту, а, навострив уши чуткими топориками, внимал. – Вот Плещеево озеро, вот река Березина, вот Синь-озеро. На Синь-озере вроде как стоит Буян-остров, хотя на чертеже он не отмечен. Понимаешь ли меня, клыкастый?

Жеребец захлестал себя хвостом по бокам, вроде как раннего слепня отгоняя.

– А, выбора-то все едино нет, – Пересвет взгромоздился обратно в седло, разобрал поводья. – Эх, дитя Арыси, что ж за масть-то у тебя такая пестрядная, не как у приличных коней? Не то сивый, не то бурый, не то вообще рыжий…

«Провели тебя, как последнего дурачка на ярмарке. Хоть Буркей и впрямь добрый конь, но в три дня нипочем в такую даль не домчится. Ну и ладно. Коли к вечеру пойму, что ничего толком не выходит, развернусь обратно».

Выбравшись на пустынную дорогу в рытвинах, колдобинах и поблескивающих голубизной неба осколках луж, Буркей гулко фыркнул и пошел, разгоняясь и не нуждаясь в понукании – сперва частой рысью, потом тяжким намётом. Пересвет, как оно и полагалось, склонился вперед, к конской шее. Жесткая грива с двух сторон хлестнула его по лицу. Копыта с хлюпаньем выбивали из мокрой земли четкий ритм, и в такт ему царевич привставал на стременах или опускался в седло. Бурый жеребец с соломенной гривой ничуть не уступал в резвости лучшим коням царских конюшен… и все ж никакому скакуну не под силу одолеть столько вёрст единым махом.

Но покамест конь привольно несся вперед, а Пересвет наслаждался бешеной скачкой. Влажным ветром, бьющим в лицо. Черными полями в белых пятнах тающего снега, сливающимися в единую грязно-серую ленту. Краем глаза царевич уловил ослепительно-золотой проблеск солнца на колокольном кресте – где-то за черноствольной рощицей по левую руку от дороги…

Солнечная искра высверкнула, дробясь в слезящихся от ветра глазах, пахнуло снежным холодом, и колокольня оказалась совсем не там, где стояла миг назад, но значительно дальше. Как будто отпрыгнула на добрый десяток верст и сгинула, блеснув на прощание. Да и медленно выкатывающееся на небосвод солнечное колесо рывком взмыло над ломаной линией горизонта.

Пересвет разинул рот – и тут же заплевался, закашлялся, избавляясь от липкой паутины конских волос. Буркей с дробным топотом пронесся по широкому мосту через Молочную, разминулся с двумя крестьянскими телегами. В лицо царевичу опять ударило стылым морозцем, а тракт обступили невесть откуда взявшиеся сосны.

– Тпррру! – Пересвет столь резко натянул поводья, что у недовольно взвизгнувшего жеребца аж голова назад запрокинулась. Четыре копыта прочертили в грязи длинные глубокие полосы. – А ну, стой!

Лихая скачка прервалась. Буркей тяжело дышал, поводя вспотевшими боками, злобно косился назад, на ошеломленного всадника, скалил зубы. Пересвет недоуменно оглядывался, пытаясь понять, как так вышло – вилась себе дорога посередь заснеженных лугов, и вот уже вокруг каменистые осыпи старых холмов, поросших густым сосняком?

– Как ты это делаешь? – потрясенно спросил Пересвет. – Вернее, что ты делаешь? Ты ведь скачешь не как обычная лошадь, топ да топ по прямой? Навроде иглы с ниткой – р-раз, и проткнул полотно насквозь, выткал стежок, и снова, и снова… Так?

Конь громко всхрапнул. Храп удивительно смахивал на пакостный человечий смешок.

– А ты точно не говорящий? – подозрительно вопросил царевич. – Смотри, вкруг ни единой живой души. Коли умеешь говорить, самое время признаться.

Теперь визгливое ржание Буркея звучало одновременно презрительно и издевательски.

– Стало быть, не умеешь, – огорчился Пересвет. – Ну и ладно. Нельзя же получить все и сразу. Ты и без человечьего языка доподлинный чудо-конь. Единственный на свете. Не серчай, что остановил. Просто изумился очень. Больше не помешаю. Давай, лети.

Наученный горьким опытом, царевич старался не глазеть зазря по сторонам, уставившись промеж заложенных кзади лошадиных ушей. Работал поводом, помогая конскому скоку. Идущей на нерест рыбой-лососем в бурной реке Буркей нырял в оглушающую ледяную тишину и спустя десяток оставшихся позади вёрст выскальзывал наружу, к мокрому ветру и летящим из-под копыт брызгам грязи. Да уж, недаром ромалы так прятали свое сокровище. Сколько злата-серебра можно вытребовать за такого неутомимого и неудержимого скакуна? Вот только сперва придется щедро окропить землю кровью его защитников и хранителей, ибо ромалы нипочем не отдадут и не продадут доверившееся им дитя Арысь-поле…

Маячившее поначалу справа солнце перекатилось в левую часть небосвода. Своей волей замедлив поскок и перейдя на размашистый шаг, Буркей ворвался в обширное городище, привольно раскинувшееся на пологих холмах вдоль речного берега. По черной воде, неспешно кружась, уплывали к полудню льдины. Пронзительно и свежо пахло разогретым дегтем, артель в десяток человек проворно шкурила и смолила опрокинутую кверху днищем длинную ладью. Вторую такую же с дружным уханьем выкатывали на деревянных вальках из распахнутых ворот приземистого сарая.

Уссольск, без труда догадался царевич. Здесь тяжко груженые купеческие ладьи перетаскивают из Молочной реки в Порубежную. Одно из богатейших мест на великом торговом пути от варягов к эллинам, с морозной Полуночи к ясному Полудню. Но зима еще толком не кончилась, а весна только обозначилась, и вокруг нет ни громогласных бурлачьих ватаг, ни пронырливых и предприимчивых торговцев, ни верениц иноземных и здешних кораблей, ждущих своей очереди на переправу посуху. Уссольский волок не очнулся от зимней дремоты, не загомонил десятками языков и наречий, не наполнился кипением жизни, звоном переходящего из рук в руки серебра, многоцветной россыпью товаров. Но уже скоро, совсем скоро у причалов взбурлит и закипит взрезаемая множеством челнов вода, в Молочной реке отразятся пестрые стяги и полосатые паруса – и торговая жизнь забьет ключом.

У окраины городка Пересвет углядел старика-охотника, торговавшего свежей дичиной. Выбрал из подвешенных к жерди за задние лапки зайцев того, что пожирнее, заплатил вдвое больше. В рощице на холме протянул тушку оживившемуся Буркею:

– На, заслужил. Эй, может, все-таки хоть ободрать его сперва?

Тщетно. Конь с приглушенным, прямо-таки волчьим урчанием выдернул зайчишку из человеческих рук, резким движением морды подкинул в воздух. Послышался хруст перемалываемых косточек. Спустя десяток ударов сердца о зайце напоминали только пятна темной крови на темно-рыжей конской шерсти да налипшие вокруг губ клочья зимней шкурки косоглазого.

– Стой смирно, – с некоторым замиранием сердца велел Пересвет. – Негоже богатырскому коню разгуливать с окровавленной харею. Чай, не волк лютый. Хотя и я не богатырь…

Утирание остатков перекуса с морды жеребец вытерпел стоически, хотя под конец и вознамерился цапнуть Пересвета за пальцы. Царевич оказался проворнее, отдернув кисть.

– Заморил червячка? Поехали.

Путь вдоль реки Порубежной запомнился царевичу мельтешащей сменой ослепительного света и тени, лесов и полей, взлетов вверх и вниз. Буркей без устали выбрасывал вперед крепкие ноги, отмахивая версту за верстой. Мотаясь в седле, Пересвет задался вопросом – какой видят их скачку редкие путники, встреченные на тракте? Отскакивают в ужасе на обочину, когда мимо пролетает топочущий вихрь – а может, озираются в изумлении, когда их обдает холодом невесть откуда изникший порыв ветра?

Солнце укатывалось вниз, уже почти коснувшись окоема, и Пересвет решительно пресек намерение жеребца привольно мчаться дальше. Река давно сгинула где-то за холмами и перелесками, Плещеева озера царевич не заметил – должно быть, Буркей избрал иной, более краткий путь. Зато Пересвет успел разглядеть с взгорбка, на лысую макушку которого они взлетели, дремучую чащобу и тусклые огоньки в оконцах сельца на опушке.

– Верю, ты отлично видишь в темноте и ничего не страшишься, но я – нет. И, только между нами, я напрочь отбил задницу о твою спину.

Рыжий настойчиво потянул повод, не желая мешкать в пути.

– Мясцо, – вкрадчиво напомнил царевич. – Или надеешься всласть поржать, пока я темноте ломаю по бурелому ноги, гоняясь за белочками? Перетопчешься, зубастик. В холодном, сыром и темном лесу ночевать не стану, и не проси.

Местные насельники оказались людьми предусмотрительными. Вкруг поселения тянулся невысокий земляной вал с добротно плетеным тыном. Подле ворот бдела охрана, два немолодых степенных мужика с охотничьими копьецами. Хмуро глянули на царевича, сказавшегося боярским посыльным Поспелкой, перемолвились вполголоса промеж собой, но все же дозволили мимоезжему чужаку въехать за стену. От расспросов выяснилось: сельцо кличется Аничеевым и живет под рукой столбовых дворян Бажутиных. Постоялого двора в Аничееве нетути, потому как из купцов редко сюда кто заглядывает. Есть корчма «Под медвежьей лапою» с конюшнею и комнатушками в чулане. Ехать к корчме прямиком по вот этой улице, на втором перекрестке поворотить налево.

Самозваный гонец искренне поблагодарил советчиков и пнул шумно пыхтевшего коня каблуками в бока. Верно он поступил, снарядившись в дальний путь без излишней крикливости в наряде. Никаких тебе шелков, яркого сукна и золотой бити. Все едино за день оба, и конь, и всадник измазюкались по уши. У Буркея аж белых чулков на ногах не видать. Ох, вот ведь напасть, теперь его чистить надобно… собственными ручками, потому как вредно местным недотёпам глазеть на зубастого конька. Какой, спрашивается, прок быть царским сыном, если под вечер все едино торчать в полутемной конюшне со щеткой в руках и отскребать фыркающего жеребца от корки каменно запекшейся глины?

Хорошо еще, добрый хозяин спроворил для позднего гостя пожевать горячего и выставил на стол кувшин местной медовухи. Корчмарь малость подивился желанию гостя вот прямо щаз купить парочку живых кролей или одного порося, однако заслал полусонного слугу на поиски. Слуга вернулся с дёргающимися в мешке кролями, покупку Пересвет украдкой отволок на конюшню. Свернул кролям ушастые головы и отдал тушки ненасытному Буркею.

Нашлось гостю и где прикорнуть, причем без храпящих над ухом соседушек.

Пересвет думал, что, наломавшись за день после бешеной скачки и муторной возни с измаруханным вусмерть конем, рухнет подрубленым деревцем, однако не тут-то было. Слишком маленькая, душная и тесная после царской опочивальни комнатушка давила со всех сторон. Набитый перепрелым комковатым сеном мешок никак не мог сравниться с пуховой периной. Одеяло из овчинных шкур расползалось под руками, оглушительно воняя псиной. Какая-то маленькая мерзость пребольно устрекала постояльца в загривок и улизнула прежде, чем Пересвет успел ее словить и откарать. Болели икры, колени и бедра, ломило спину, ныло в плечах, стреляло в левом виске. Впору пойти да удавиться на ближайшей сосне, лишь бы не опять завтра в дорогу.

Поворочавшись так и эдак, искряхтевшись и отчаявшись, Пересвет отыскал захваченный в дорогу плащ на собольей подбивке и поковылял к конюшне. Переходя двор, задрал голову к прояснившимся небесам. Золотистая четвертинка месяца раскачивалась над спящим Аничеевым, обещая через седмицу обратиться в половинку луны. Ежели бабуля Яга говорила правду, дорога на Буян-остров непременно откроется.

Далеко-далеко в чащобе перекликнулись волчьи стаи. Таинственно, зычно ухнул филин, но тут же смолк – должно быть, приметил бегущую средь прошлогодней листвы полевку.

Утомившийся Буркей спал лежа и тоненько посапывал, но чутко вскинул голову на шелест соломы под ногами.

– Я это, я, – царевич подсветил себе путь огарком свечи в плошке, и свет отразился в выпуклых конских очах. – Не спится никак, – расстелив плащ, он привалился к теплому, мерно вздымающемуся боку жеребца. – Может, хоть здесь подремлю.

– Фрр, – согласился рыжий, круто выгибая шею и сызнова пристраивая длинную морду на согнутых передних ногах. Лежать рядом с конем было не пример покойней, чем маяться в удушливом закутке. Ну, это если не обращать внимания на зияющие прорехи в соломенной крыше и тонюсенькое попискивание снующих туда-сюда мышей. Закрывший глаза Пересвет провалился в зыбкое состояние между бодрствованием и дремотой, то самое, когда грезится, что оступаешься с высокой ступени, прежде чем уснуть.

В голову лезло всякое, уместное и не очень. Что правитель Салмонеи был злобным дурнем, едва не угробившим такое чудное творение, как Буркей. Хорошо бы этого горе-правителя постигла смерть лютая и жестокая.

От далекой Салмонеи мысль шустрой белочкой переметнулась к Столь-граду и оставшемуся там Ёширо. Как у него дела? Не сгинул ли еще кто из горожан без вести в тумане? Почему с каждым днем все тяжелее вслух звать Кириамэ мужем, невзирая на данные клятвы? Как трудно не замечать неприязненные взгляды, и почти невозможно остаться глухим к раздраженным шепоткам за спиной.

Преудивительны и загадочны изменчивые людские нравы, посетовал царевич. Назови он во всеуслышание нихонского принца побратимом по крови и стали, пересуды чудесным образом сойдут на нет. Так раздражающий всех брак обратится подобием священного воинского союза времен древнего эллинского царя-воителя Леонидаса, в коем нет ровным счетом ничего порочного и заслуживающего осуждения. Нет, преподобный Фофудья все равно сыщет, в чем обвинить и за что порицать, но Столь-град угомонится. У царевича и наследника престола не может быть супруга, а вот побратимов – сколько угодно. Хоть один, хоть двое, хоть трое. Зато жена как пить дать понадобится.

Еще годик-другой, и батюшка с матушкой наверняка заведут подобные речи. Им ведь тоже не по себе. Сгоряча устроили якобы брак царевны Пересветланы, но младшенький сынок и нынешний наследник по-прежнему холостым гуляет! В глазах людей Пересвет жены себе не брал, под венцом не стоял. Царь-батюшка стократно оглянется на Кириамэ и будет вежливо расшаркиваться, но разговор все равно затеет. Ёширо родителям по сердцу, матушка-царица будет нежно и настойчиво убеждать принца в том, что его место – в Тридевятом царстве и подле царевича… как советника, наставника и сподвижника. А Пересвету в жизни потребна спутница. Хотя бы для блезиру. Чтоб стояла рядом на церемониях и выходила с поклоном к иноземным гостям. Кому, как ни выросшему при блистательном и коварном императорском дворе принцу, ведать сокрушительную силу церемоний, традиций и необходимости хорошо выглядеть в глазах соседей! Сыщем хорошую девушку, не иноземку, здешнюю боярышню. Толковую и сметливую, чтоб она непременно пришлась по душе не только Пересвету, но и Ёширо.

А нихонец, как истинный верноподданный, согласится с матушкиными доводами. Потому что все истинно, благочинно и справедливо. Три далёких года назад они оба были слишком молоды и беспечны. Ничуть не задумывались о будущем, безоглядно ринувшись в огонь первой влюбленности.

Они сгорели в этом великом костре высотой от земли до неба. Умерли и возродились обновленными, разделив отпущенные им годы жизни между собой. Но время летит, не ведая жалости. То, что вчера мнилось таким простым и понятным, сегодня озадачивает и тревожит. Все меняется, и не всегда к лучшему. Даже любовь не вечна. Она вспыхивает и угасает, разгорается и опять тлеет малой искрой.

Вот бы случилось чудо, и Кириамэ поладил с Гаем, подумалось царевичу. Ведь Гардиано как яростный огнь под спудом, готовый в любой миг вырваться наружу. Жар, против которого устоит только выкованный из льдистой, узорчатой стали клинок с синими искрами по длинной кромке бритвенно заточенного лезвия.

Мать вашу, жалобно выдохнул во сне Пересвет. Ну за что. Ну зачем опять эта маета. Сердечная склонность – не пара вышитых рукавиц, которые можно с легкостью сунуть за пояс или отдать в морозный день сотоварищу. Прежде он думал, ромей закончит свою книгу и сгинет, но как же теперь? Теперь без него никак. Нужно, чтобы он оставался здесь. Близко. Рядом. Чтобы рукой подать. Чтобы глаза в глаза.

Проступает ярко и отчётливо, как на изжелта-белом листе нихонской книжицы. Набросок искусного рисовальщика, с изысканной простотой выполненный в три цвета – черный, синий и красный. Черный шелк волос Кириамэ, подхваченных налетевшим ветром, и просторное синее кимоно принца. Яростный алый всплеск одежд Гардиано. Рука, легко и требовательно упавшая на плечо. Пальцы, запутавшиеся в кудрявых прядях. Сближение лиц, сладко кружащее голову единство дыханий – за миг до того, как соприкоснутся воедино губы.

Лист о том, как упоенно и жадно двое целуются на ветру, не замечая мира вокруг.

Скомканная лазурная и карминовая ткань образует символ вечного единства двух противоборствующих начал.

Черные тонкие линии, сплетенные тела. Линии непрерывно и неуловимо глазом движутся, ползут, изменяются… столбики иероглифов и косые строчки латинянской скорописи превращаются в вычерченные размашистыми, чуть расплывающимися штрихами человеческие силуэты – обнимающиеся в бесконечном падении, становящиеся единым целым…

Надо заставить себя очнуться. Мара настигла его и здесь. Мара и насылаемые ею дурманные сны о несбыточном. А может статься, это собственные воспоминания царевича о том, сколь жарко и яростно они с Кириамэ простились минувшей ночью? Но почему тогда он видит в грезах не себя, а две плотно сомкнутые ладони, и запястье одной из них обвито узкой шелковой лентой цвета крови? Ленточка игриво плещется под ветром, оплетает переплетенные пальцы неразрывным арканом, натягивается сильнее, взрезая кожу – и такая же обманно ласковая петля рывком впивается в руку Пересвета.

Не во сне, наяву.

– А! – истошно возопил царевич, когда Буркей с жутким храпом вскинулся сперва на передние ноги, а потом на задние. Пробудившийся жеребец напрочь позабыл об угревшемся рядом человеке. Безжалостно отшвырнутый Пересвет крепко приложился затылком о бревенчатую стену. В глазах заискрило пляшущими звездочками, рот наполнился солоноватостью крови из прикушенного языка. Остатки разума твердили, что сейчас лучше застыть и не ворохнуться. Рыжий конь, судя по рычащим звукам и метанию огромной темной тени, бешено молотил передними копытами. Пересвет уповал, что Буркей впрямь наделен способностью видеть в темноте, и что стремительно опускающееся конское копыто не раздробит ему ступню и не раскроит череп. Неужто гадюку почуял? Рановато еще для гадюк, дрыхнут они в укромных захоронках под выворотнями… Разве что какая-нибудь особо ядовитая и беспокойная прежде остальных пробудилась и заползла погреться.

Жеребец наконец угомонился. Цепляясь ногтями за шероховатую стеночку, Пересвет с трудом встал на ноги. Попытался вспомнить, где оставил плошку с потушенной свечой. Не сумел, очень уж сильно звенело в ушибленной голове.

В широкой щели между створками конюшенных дверей закачался огонек. Внутрь посунулась рогатина на длинном древке, за ней влезла скуластая бородатая харя, опасливо зыркавшая по сторонам. За незнакомой рожею маячил бледный корчмарь-хозяин с фонарем.

– Слышь, добрый молодец, ты жив ли? – дрожащим голосом окликнул корчмарь.

– Вроде целехонек… – Пересвет встряхнулся, убеждаясь, что руки-ноги на месте. Левое запястье, куда впилась призрачная ленточка, малость жгло. Как если бы впившаяся оса оставила свое зудящее болью жало под кожей. – Крыса обнаглевшая наскочила, что ли… Посвети-ка, почтенный.

Внушительный мужичина с рогатиной оттеснил хозяина и первым грузно прошагал к месту побоища, в круг расшвырянной соломы на изрытом глубокими отпечатками конских подков земляном полу. Злобно похрюкивал Буркей, готовый в любой миг сызнова топтать и рвать. Скачущее пятно тусклого фонаря выхватило из сумрака жертву конской ярости.

Поселянин тоскливо и безнадежно выругался. Корчмарь мелко закрестился. Изумленно вытаращившийся Пересвет икнул:

– Что за неведома зверушка с местного болота?

Даже в темноте озлобленное дитя Арысь-поле не промахнулось, метко размозжив голову неведомой твари. Распластанная тушка размером была с некрупного пса, покрыта короткой серой шерстью в бурых и черных пятнах. Оскаленной вытянутой мордой и лысым кожистым хвостом она впрямь смахивала на крысу. Однако ж ни у единой в мире крысы не сыщется восьми долгих лап с кривыми зазубренными когтями, торчащих из боков на манер паучьих.

Пересвет торопливо вытянул левую руку. Царапина. Неглубокая, с выступившими бисеринками крови. Никакая то была не обетная ленточка, но подлая тварюка тщилась тайком отворить спящему жилу. Благослови Ками-сама запасливость и предусмотрительность Ёширо, наверняка сунувшего во вьюки дорожный короб с чистыми тряпицами и целебными настоями. Промыть поскорее да перетянуть, надеясь, что крючья-когти напавшей мерзости не сочились ядом.

– Сызнова напасть объявилась, – причитал корчмарь, пока царевич возился с раной на запястье, а грозный мужичина опасливо подцеплял рогатиной дохлую крысу с обвисшими паучьими ходулями и упихивал в дерюжный мешок. – Откуда только берутся, впрямь из поганой трясины вылазят, что ли? Минувшей осенью парни с девками вилами забили десяток таких – каких в курятнике накрыли, каких в подклетях с припасами. Лесную нежить наперечет вроде знаем, но эдаких гадов отродясь не видывали. Охотники к Хозяину Леса на поклон ходили, спрашивали, что за гадость несусветная в пущах расплодилась? Хозяин обещал разузнать. С той поры они к нам больше носа не казали… думали, Хозяин навел порядок, истребил зловредное племя под корень… и вот на тебе! Пришла беда, откуда не ждали! Прежде пауколапые крысюки людей страшились. Гусей да кур таскали, дырявили мешки с запасенным к весне зерном. Одну заразу потоптали, а что, если завтра сотня нахлынет? Будем сход скликать, всем миром думать, как спастись от эдакой напасти… По ближним селам весточки разошлем, чтоб ушами впустую не хлопали… Ты злобы на нас не держи, добрый молодец. Кто ж знал, что так обернётся. Может, пособить чем – коньку там доброго овса поднести? А то хочешь, ступай досыпать в избе. Местечко сыщется.

На чертеже земном Синь-озеро смахивало на огромную лошадиную голову. Полуночнее, где надлежало быть загривку и ушам, на множество вёрст тянулись изрезанные глубокими, запутанными ущельями скалистые берега. Там начинались земли варяжские, края суровые. На полуденной части длинные, плоские волны облизывали пустынные берега с россыпями валунов. Летом тут наверняка плескалось лиловое буйство цветущего вереска, сосняка и разлапистого, низкорослого ельника. Сейчас, на исходе зимы и пред рождением весны, Пересвет видел только смерзшийся в комки песок, бугристую полосу нерастаявшего льда вдоль водного уреза да гнущиеся к земле деревья.

Синь-озеро было невероятно огромным, больше напоминая море-океан. Бескрайний серо-сизый простор, недавно освободившийся из ледяных оков, ровно дышал покоем, свежестью и холодом. Дальний окоем тонул в сизом тумане, и, сколько Пересвет не вглядывался, не щурил глаза, так не высмотрел ни единого признака противоположного берега. Море, впрямь пресное море разлилось посередь лесов, отмечая северную границу Тридевятого царства. Где-то на восходном берегу, красовался и процветал богатый Новиград, но на излучине, куда домчал царевича резвый конь, не было ни единой живой души. Не сыскалось даже примет людского житья-бытья – ни тебе обрывков рыбацких сетей или брошенной продырявленной лодки, ни покосившейся убогой хижины, ни дороги, ни тропы. Только уходящая в обе стороны бесконечная полоса песка, свист ветра, плеск волн да высящийся шагах в трехстах от берега малый островок.

Выпущенный на свободу Буркей при виде огромного зеркала воды малость сдурел. С ржанием и топотом носился туда-сюда по берегу, вздымая облака холодных брызг и вспугивая взлетавших с пронзительными криками белокрылых чаек. Пересвет бочком пристроился на замшелом валуне, глазея на остров. Указанные бабой-Ягой приметы сходились. Вон, можно различить остатки былых укреплений – вьется вдоль берега стена с осыпающимися прорехами и выбоинами, вздымается наполовину разрушенная главная башня. Там некогда красовались главные ворота с пузатым надвратным укреплением, по-фряжски барбикеном. Диво, створки вроде уцелели, чернеют в арочном проеме. Сыскалось на берегу и выложенное дробленым камнем начало дороги к замку на острове, три добрых шага в ширину. Дорожка убегала в серую холодную воду и исчезала там.

Вволю набегавшийся жеребец встал неподалеку от царевича, подергивая ушами и тоже разглядывая разрушенный замок. В кучках гниющих водорослей Буркей отыскал дохлую чайку и прибрал тушку для легкого перекуса. Рыжий усердно работал челюстями, из пасти у него свисало измаранное кровью крыло с торчащими перьями. Пересвет скорбно вздохнул. Что ж, его предупреждали, в чьей компании он рискнул отправиться в дорогу.

Зазябнув сидеть, царевич прошелся по излучине. Кряхтя, страдальчески прихрамывая и порой по-стариковски прихватываясь рукой за внезапно заломившую спину. Тяжко все-таки ремесло гонца и требует немалой сноровки.

Кое-как собрав хворосту, Пересвет запалил огонь и расседлал управившегося с чайкой жеребца. Вытащил припасы, но кусок в горло не лез. Взгляд упорно тянулся к скалистому островку, где прижилось несколько тонких березок, выискивая на Буяне малейшие признаки человечьего обиталища. Тщетно. Ни струйки дыма, ни мелькнувшей фигуры, ни петушьего гласа или звона железа, ничего. Островок безмятежно грелся на весеннем солнышке. Конечно, это еще ни о чем не говорило. Могущественной волшебнице нет никакой нужды топить печь или держать домашнюю скотину. Может, она вообще днями отдыхает, а ночами творит чародейство и летает по небу на огненных змеях.

По всему выходило, надо набраться терпения и ждать. Вот Пересвет и ждал, обмирая сердцем и изнывая от нетерпения. Как нарочно, день тянулся и тянулся. Солнце, как заклятое, даже не думало шелохнуться с места.

К вечеру от воды пополз пронизывающий холодок. Огненная дорожка наискось перечеркнула Синь-озеро, дрожа и разбиваясь на тысячи сверкающих золотом осколков. Небо окрасилось золотистой желтизной осенней листвы и ярью надраенной меди. Поверх растянулось трепещущее полотнище бледно-зеленого шелка, перетекающего в насыщенную, густейшую лазурь и сапфировую голубизну, усыпанную едва проклюнувшимися всходами льдистых звездочек. Это было так завораживающе, так пронзительно красиво, что Пересвет едва не забыл следить за восходом месяца, любуясь на переливы света в высоте и думая, пришлось бы Ёжику по душе такое зрелище. В книжице «Мимолетности» были вирши об изнуряющем хлопотами дне и влюбленной паре, благословляющей приход ночи, что восстает в сумрачной красе. Может, Гай когда-то тоже сидел на берегу озера Гарда, а над ним в полнеба истекал медом и киноварью закат?

Весенний вечер до обидного короток. Буйство красок угасло, безжалостно вытесненное накатывающей с восходной стороны чернотой. Спохватившись, Пересвет сунул в костер заранее приготовленный и обмотанный ветошью смолистый сук. С искрящим факелом в одной руке и придерживая другой болтающийся на бедре меч, царевич потрусил к началу каменной дорожки. Поразмыслив, Буркей вприпрыжку поскакал за человеком.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю