Текст книги "Перекрестки миров. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Джек из тени

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Перекрестки миров. Том 1

Глава 1

Утро началось с будильника, впрочем, как и всегда. Электронный монстр не зазвонил – он захрипел, словно ему на горло наступил пьяный прапорщик.

Шесть утра – это время, когда все обычные люди досматривают свои сны, а старший лейтенант Алексей Корнев (в узких кругах известный как Барон) уже начинал тихо ненавидеть мироздание. Каждое утро одно и то же: сначала его накрывало глухое раздражение, которое пульсировало где-то в районе затылка, а потом внезапно появлялось острое желание взять табельный ПМ и всадить всю обойму в кусок орущего китайского пластика. Останавливало то, что патроны казенные, да и рапорт потом писать совсем не хотелось. К тому же за порчу имущества и безосновательную стрельбу в офицерском общежитии можно отхватить по полной, так как комбриг может запросто за такое шкуру спустить, натянуть на барабан, а потом ещё и играть на нём заставит.

Лёха устало приподнялся на продавленной койке, потом лениво свесил с неё ноги. Видавшие виды пружины жалобно скрипнули, тем самым как бы подтверждая истину: да, настало утро, пора вставать, потому что впереди еще один день службы. Алексей опустил ступни на пол – холодный какой, зараза. Видимо, сибирская осень решила, что в этом году можно прийти и пораньше, а заодно, чтобы людишкам жизнь мёдом не казалась, на всю катушку включить свой самый жёсткий и неприятный режим. И называется он: «Чтобы вы околели все сразу и вас, околевших, было как можно больше». Барон зябко поёжился, нехотя натянул на себя штаны зелёного цвета из комплекта ВКПО и поругиваясь про себя направился к умывальнику. Висящее на стене зеркало над раковиной было покрыто неприятно-мутными разводами, образовавшимися от попавшей на зеркало, а потом высохшей на нём мыльной пены. Оно безучастно отразило небритую физиономию смотрящего в него мужчины. Взгляд тяжелый и недовольный, как будто он проснулся от новости о том, что должен сотню тысяч.

– Ну и рожа у тебя, – Корнев с издёвкой во взгляде кивнул своему отражению. – Прям лицо с плаката: «Служи по контракту, сынок, будешь красивым».

Алексей повернул ручку крана, и вода полилась в раковину тонкой струйкой. Почти ледяная, хоть она и слегка пахла ржавчиной, но всё равно это было именно то, что нужно, чтобы окончательно выбить из тела остатки сна. Он набрал в ладони воды и плеснул в лицо один раз, потом другой. Что поделать, романтика армейской службы… Вот только где она, эта чёртова романтика? На плакатах, что расклеены в военкоматах? Да, на этих плакатах сплошь белозубые десантники позируют на фоне заката. В кинофильмах про спецназ, где все такие крутые, чистенькие, с рациями наперевес и в крутых разгрузках? Да хрен там плавал. У настоящей армии даже запах другой – настоящая армия пахнет гуталином, соляркой, и дешевым куревом – таковы реалии. Она выматывает душу бесконечными строевыми смотрами, рутинной писаниной и заполнением журналов по технике безопасности при работе с чем угодно, даже с граблями. Ну и как же не упомнить о многочисленных проверках из округа. Однако Корнев уже давно привык ко всему перечисленному, и в какой-то мере ему даже нравилось жить в таком ритме, поэтому он и решил подписать контракт, хотя родственники и друзья не понимали, почему он принял такое решение, а некоторые и вовсе крутили пальцем у виска, этим высказывая своё недоумение.

Барон снял с крючка жёсткое вафельное полотенце, вытер им лицо и руки. Надо собираться. Стоящие у входной двери тяжёлые ботинки-берцы ждали своего часа. Корнев зашнуровывал их машинально (пальцы помнили каждое движение и справлялись сами) он мог зашнуровать свои любимые берцы даже с закрытыми глазами: вжик, вжик, потом узел и концы спрятать за голенище.

Алексей вышел в пустой коридор общежития. В нём царила тишина, и только где-то в его конце слышался гул старого холодильника, да стук капель воды, раздающийся из душевой. Большинство офицерского состава ещё спит – у них подъём позже. А вот разведрота – это отдельная песня, можно даже сказать, отдельное государство в государстве. И если вдруг случится такое, что ты по какой-то причине не появился в располаге за полчаса до того, как сержанты начнут пинать личный состав, значит ты потерял контроль. А вот терять контроль Барон категорически не любил и не мог этого допустить.

Идя к штабу батальона по дороге, состоящей из выщербленного асфальта и небольших ям, Лёха думал о своих парнях. Почти все из них были контрактниками, а всего их сорок шесть отборных вояк, каждый со своими тараканами в голове, и у некоторых эти тараканы прям огромные и не выводящиеся. Но чего у всех парней не отнять, так это того, что каждый из них в поле надёжен, как кувалда. Никто из ребят не задавал лишних вопросов, они не ныли, что тяжело, а просто брали и делали. За это старший лейтенант Корнев прощал своим парням многое: залеты на выходных или мелкие драки в местном шалмане, а также неуставные формы одежды под брониками. Плевать на мелочи, главное, чтобы на полигоне бойцы выдавали отличные нормативы и не тупили, когда использовали оружие.

Подойдя к КПП, Алексей притормозил, так как увидел, что дежурный – молодой летёха из соседнего батальона – дремал, привалившись к стеклу. Корнев запросто мог бы подойти к нему и рявкнут, потом поднять панику, а после всего этого устроить прилюдный разнос. Но… зачем? Войны нет, ситуация штатная.

– Слышь, воин, – тихо произнёс Барон и постучал костяшками пальцев по заградительному стеклу.

Лейтенант подскочил и, не переставая ошалело моргать, стал судорожно поправлять китель.

– Товарищ старший лейтенант… я.… это… – заикаясь, начал оправдываться бедняга.

– Спи дальше, боец. Хм, вот только фуражку сними, а то помнёшь козырёк, потом перед комбатом неудобно будет, – тихо произнёс старший лейтенант Корнев и шагнул на территорию военной части.

Утро в части только начиналось. Ничем не примечательное очередное серое утро в тихом зеленом болоте. Никаких сюрпризов, никаких потрясений. Тишь, гладь, да божья благодать… и лютая скука, от которой буквально сводило скулы. Иногда Барон ловил себя на мысли, что в данный момент он даже обрадовался бы какому-нибудь локальному Армагеддону, только лишь бы прекратился этот бесконечный «день сурка». Но, к сожалению, мироздание оставалось глухо к его немым просьбам и не отвечало ему, поэтому служба шла по накатанной колее, а вместе с ней стирались и амбиции, что в итоге превращало живого человека в исправный и хорошо смазанный винтик огромного механизма, имя которому бюрократия.

Корнев зашёл канцелярию, которая встретила его спёртым воздухом с примесью запаха дешёвого кофе. Скорее всего это был кофе из пакетика «Три в одном», который кто-то из сержантов ещё день назад просыпал на линолеум. Барон протянул руку и щёлкнул выключателем. Люминесцентная лампа, расположенная под потолком, несколько раз моргнула, издав раздражающий треск и только после этого залила небольшую комнату мертвенным бледным светом.

В комнате стоял обшарпанный стол, наверняка повидавший всех генсеков, два шатких стула, небольшой металлический сейф с навесным замком, стоявший в углу и кучи… нет, целые горы, местами похожие на пики Эвереста, всевозможной макулатуры. Вот он, истинный враг современной российской армии. И это отнюдь не никакие гипотетические натовцы и даже не бородатые террористы, а всего-то лишь бумага. Обычная бумага – лист формата А4, тип: «Снегурочка обыкновенная».

Лёха сделал пару шагов и тяжело опустился на стул, который тут же издал жалобный скрип. Взглядом окинул тумбочку, наклонился и выдвинул нижний ящик. Там, где-то в глубинах ящика лежал его диплом – синяя корочка Новосибирского государственного университета, Исторический факультет… Он со временем скрылся под ворохом старых накладных на ГСМ и пустых пачек из-под сигарет. Барон усмехнулся краешком губ. К чему эта античность? Кому здесь нужны знания о Пунических войнах или реформах Гая Мария?

Корнев достал из-под вороха бумаги диплом и аккуратно сдул с него пыль. В памяти нечаянно всплыло: «De mortuis aut bene, aut nihil» – о мертвых либо хорошо, либо ничего. Лёха предпочитал вообще не вспоминать о своей прошлой, гражданской жизни. Он пошел в армию, потому что… да хрен его знает, почему. Сначала была военная кафедра, потом ему предложили контракт. Обещали интересную службу и оформление военной ипотеки на квартиру, а в итоге Лёха очутился в части, которая расположена в какой-то жопе мира. И командует он сейчас отрядом профессиональных маргиналов, одновременно с этим ведя ежедневные бои с ветряными мельницами армейской бюрократии. Нет, это не жалобы, просто Корнев с усмешкой вспомнил военкома, который как заправский ярмарочный зазывала, красиво расписывал ему, тогда ещё совсем молодому парню, перспективы службы в армии.

Из латыни в повседневном лексиконе осталось разве что: «Pedicabo ego vos et irrumabo» (фраза содержит угрозу сексуального насилия), да и то звучала она в переводе на могучий русский матерный, которым старлей привык пользоваться в разговорах со своими подчинёнными и считал его куда более эффективным, чем изысканные фразы на мёртвом языке.

Воспоминания прервал тихий скребок по двери – за ней кто-то неуверенно ожидал разрешения войти.

– Входи, не заперто, —пробурчал Корнев и убрал диплом обратно под кипы накладных.

В проёме двери показалась голова старшины роты, а затем в комнате появился и весь прапорщик Сидоренко. Лицо у прапора было одновременно и испуганным, и удивлённым, словно он только что узнал о скором пришествии на землю нашу грешную Антихриста, причём он должен был прийти именно к нему, чтобы провести ревизию.

– Товарищ старший лейтенант… тут… такое дело… – прапорщик Сидоренко стоял, переминаясь с ноги на ногу, явно не зная, как сказать о случившемся.

– Рожай, Петрович. У меня еще план-конспект по боевой подготовке не написан, – Корнев махнул рукой в сторону прапорщика.

– Мыло пропало.

– В смысле?

– Ну, хозяйственное, три ящика. Со склада. Вчера было, сегодня тю-тю. Как корова языком слизала.

Барон откинулся на спинку стула и потер переносицу. Долбанный цирк…

– Петрович. Три ящика мыла… Ты хочешь мне сказать, что кто-то ночью взломал склад, обошёл караул, чтобы прихватить, сука, кусок вонючего щелочного варева? Да кому оно, на хрен, сдалось в таких объёмах? Эти воры твоё мыло жрать, что ли, собрались?

– Не могу знать! – выкрикнул прапорщик и встал по стойке «смирно», смотря преданными глазами на начальство. – Но факт налицо. Недостача! Если начвещ узнает о пропаже, он же нас живьём сожрёт.

– Значит так, – Корнев подался вперёд и упёрся локтями в стол. Его голос стал тихим и увещевающим. – Ты сейчас возьмёшь двух самых залётных дебилов из второго взвода и пойдёшь вместе с ними шерстить всё подряд: сушилки, каптёрки, тумбочки. Заглядывайте под каждую шконку. И если к обеду пропавшее мыло не найдете… я лично из тебя, Петрович, наварю нового. Будем использовать твои запасы жира. Ты меня услышал? – пророкотал голос старшего лейтенанта.

– Так точно! Разрешите бежать?

– Беги. И дверь закрой с той стороны.

Сидоренко испарился. Барон вздохнул, придвинул к себе стопку чистых листов и взял ручку. «Рапорт по факту утери материальных средств…». Господи, какая же тягомотина.

Он сделал глоток остывшего кофе из стоявшей на столе железной кружки. Взгляд Алексея зацепился за решётку на окне – ржавая и облупившаяся, как и всё вокруг. Идеальная метафора его нынешнего существования. Жизнь в клетке, которую ты сам же и охраняешь.

А за окном тем временем начинался новый день.

Лёха подошел к окну и плавным движением руки отодвинул запылённую штору в сторону. Плац за окном уже ожил, а его серый, весь в мелких трещинах асфальт, покрытый лужами от ночного дождя, отражал хмурое небо. По этой унылой поверхности также уныло маршировала рота срочников, прибывших из соседнего мотострелкового батальона.

Зрелище было жалким и одновременно завораживающим своей абсурдностью. Зелёные человечки в мешковатой форме, которая топорщилась на тощих плечах, пытались изобразить строевой шаг. Получалось откровенно хреново – кто-то сбивался с ритма, кто-то размахивал руками невпопад. Ботинки хлюпали по лужам, разбрызгивая грязную воду в разные стороны.

– Раз! Раз! Раз-два-три! Левой! Левой! – надрывным голосом кричал здоровенный сержант, багровея от натуги.

Его рык эхом разносился по территории части, отскакивая от кирпичных стен казарм. Барон смотрел на эту картину с лёгкой и даже какой-то отеческой иронией. Он помнил, как когда-то давно, в самом начале своей лейтенантской карьеры, он точно также срывал голос на плацу. И точно также искренне верил, что если заставить пацанов идеально тянуть носок и держать под углом сорок пять градусов, то из них обязательно получатся настоящие терминаторы.

Сейчас, по прошествии лет ему казалось это смешным. Какой смысл в идеальном строевом шаге, если в реальном бою тебе нужно уметь совершенно иное – быстро упасть в грязь или переползти поле под вражеским огнём и не уссаться при звуке летящей мины? Срочники для Корнева были чем-то вроде расходного материала в этой огромной, работающей со скрипом и скрежетом машине. Эти дети, которых выдернули из тёплых квартир, оторвали от маминых борщей и компьютерных игрушек для того, чтобы на год засунуть в ад цвета хаки. Эти молодые парни ещё не поняли, куда попали, поэтому пугались криков сержанта, боялись получить наряд вне очереди и тряслись перед каждой проверкой.

Алексей взглядом выхватил из строя одного парнишку. Пухлый и неуклюжий, на носу очки с перемотанной синей изолентой дужкой. Пухляш хронически не попадал в такт, поэтому семенил коротенькими ножками, при этом очень комично задирая подбородок. Сержант уже дважды подлетал к нему, орал, брызжа слюной и обещал все кары небесные. Парнишка, слушая крики сержанта только лишь бледнел и согласно кивал головой, но на следующем же круге снова сбивался с ритма.

– Сломают пацана, – мельком подумал Корнев. – Или сам сломается. В СОЧ уйдёт или мамка с комитетом солдатских матерей приедет вытаскивать из цепких армейских лап своего сладкого пирожочка…

Жалости не было – вместо неё была сухая и циничная констатация факта. Армия не делает из мальчиков мужчин – это миф для дурачков. Армия просто снимает стружку. Тех, кто покрепче, обтачивает до состояния приемлемого инструмента. Тех, кто сделан из мягкого дерева, ломает пополам и выбрасывает на помойку за ненадобностью.

Корнев отвернулся от окна. Надоело это зрелище. Маршируют… ну и пусть маршируют. У него есть свои заботы. Его разведрота в этом цирке на плацу участия не принимала – у его бойцов сегодня по плану тактика на полигоне, а это означает, что пацанов ждёт грязь, пот и отработка штурма здания. При выполнении такой задачи нет места красивому строевому шагу. Вместо этого необходимы только инстинкты, рефлексы и мышечная память.

Вот что было тем самым зелёным болотом военного городка – вязкая, засасывающая в свою воронку рутина. Сегодня ты учишь срочника ходить строем, завтра он увольняется, взамен него приходит новый. И всё начинается заново. Всё будто идёт по кругу – бесконечно вращающееся колесо Сансары цвета хаки.

Барон провел рукой по короткому ёжику волос. Никаких потрясений, всё стабильно. Стабильно хреново, но хотя бы привычно. Корнев знал каждый куст на территории, каждую трещину на плацу, понимал любую интонацию в голосе комбрига. И эта незатейливая предсказуемость давала иллюзию безопасности. Ты точно знаешь, что будет завтра, через неделю, через месяц. Всё идёт своим чередом – зимний период обучения, летний период обучения, итоговая проверка. И так до самой пенсии. Ну, или пока печень не откажет.

Пожалуй, впервые за долгое время Лёха поймал себя на мысли, что он смирился. Смирился с тем, что останется здесь навсегда, среди этих панельных коробок, и в итоге превратится в такого же пузатого и вечно орущего майора, каким был их нынешний начальник штаба.

Старлей вернулся за стол. Мысли мыслями, а рапорт о пропаже мыла сам себя не напишет. Необходимо было придумать какую-нибудь правдоподобную историю, чтобы потом была возможность списать эти злосчастные три ящика мыла. Например, крысы съели. Мутировавшие сибирские крысы, страдающие острым дефицитом щелочи в организме. А что? Для штабных крючкотворов покатит. Они там в своих кабинетах и не в такую дичь верят…

Вечер опустился на гарнизон так же тихо и незаметно, как и всегда – просто серая хмарь за окном стала на пару тонов темнее, превратившись в непроглядную чернильную слякоть. На плацу зажглись редкие фонари, они отбрасывали жёлтый свет на мокрый асфальт, выхватывая из темноты многочисленные трещины.

Вернувшись из части в свою комнату в общаге, Корнев разобрал автомат Калашникова, разложил его части на столе рядом с уже приготовленными для чистки маслёнкой и ветошью. Корнев методично, с какой-то медитативной отстранённостью, чистил газовый поршень. Чистка оружия всегда успокаивала – металл не врёт, не пишет рапорты, не требует объяснительных. Автомат либо работает, либо его клинит – всё по-честному.

В дверь гулко постучали. Не дожидаясь ответа, ручка дернулась вниз, и на пороге возник капитан Зимин, командир первой роты. Морда как всегда красная, а глаза блестят специфическим алкогольным энтузиазмом.

– Барон! Здорово, бродяга! – рявкнул Зимин и облокотился на дверной косяк. – Мы там у Сани в седьмой комнате поляну накрыли. Сегодня день связиста вроде как… Короче, повод отметить есть. Давай, не задерживайся и подтягивайся. Закуска отменная: сало, солёные огурчики, всё как у людей.

Корнев не прервал своего занятия. Он тщательно протёр ветошью затворную раму и внимательно осмотрел её после этого, выискивая пятнышки нагара.

– Я пас, Серега, – спокойным и совершенно лишённым каких-либо эмоций голосом ответил он.

– Да брось ты! – Зимин махнул рукой, – Что ты всё время один, как сыч, сидишь в своей конуре? Давай с нами, пятница же! Комбат уехал, гуляем. Расслабься, выпей с пацанами, а то скоро мхом зарастёшь тут вместе со своими железяками.

Лёха наконец поднял взгляд. Взгляд его серых колючих глаз прошёл сквозь капитана так, словно того вообще не существовало. И в этом его взгляде не было никакого раздражения и ни грамма злости, только абсолютный холод. Сейчас у старшего лейтенанта был тот самый взгляд, за который его называли «отмороженным». При нём самом, естественно, никто Корнева так не называл, но между собой многие использовали именно это слово.

– Сказал же, я пас. Дверь прикрой, а то сквозит.

Зимин осёкся, пьяный кураж тут же исчез, уступив место неловкости. В гарнизоне знали: если Барон переключился на режим «абсолютного нуля», спорить с ним бесполезно. Себе дороже выйдет, так как вопреки ожиданиям, он не будет орать и не полезет в драку, а вместо этого просто посмотрит сквозь тебя своим стеклянным взглядом, и ты сам почувствуешь себя куском дерьма.

– Ну… как знаешь, – пробормотал капитан и пятясь вышел в коридор. – Бывай.

Дверь закрылась, и Лёха, как ни в чём не бывало, вернулся к чистке своего автомата. Его отчуждённость не была какой-то манерной позой или попыткой набить себе цену. Это был приобретённый с годами защитный механизм. Когда-то, на учениях с боевой стрельбой, один из срочников запаниковал. Отпустил скобу у РГД-5 и тупо замер, глядя на гранату в своих руках. Не сказать, что это обычное дело и приятное зрелище для неподготовленной психики. Все вокруг заорали от испуга и бросились врассыпную.

А Корнев не побежал. Вместо этого он шагнул к парню и вырвал гранату из окоченевших пальцев, затем перекинул её через бруствер окопа и рывком уложил срочника на дно. Взрыв грохнул через секунду, присыпав их земляной крошкой. Когда пыль осела, комбат, заикаясь, спросил: Корнев, ты дебил? Почему, почему не…'.

Лёха тогда просто пожал плечами и, отряхивая китель, сказал: «А смысл орать, товарищ майор? От крика запал дольше гореть не станет.»

С тех пор и повелось, закрепилось за ним прозвище – человек абсолютного нуля. Там, где другие теряли голову, впадали в истерику или панику, Барон как будто замерзал. Его эмоции отключались, оставляя работать только сухую расчётливую логику. Идеальное качество для командира подразделения, чья основная задача – это проникать в тылы условного противника, шариться по ним и перерезать глотки врагам.

Разведчики старлея – отбитые наглухо контрабасы, это чуяли. Уважение в их среде зарабатывалось не звёздочками на лычках, а именно таким ледяным спокойствием. Они были уверены, знали, что Барон не пошлет их на убой ради красивой галочки в отчёте, не запаникует под вражеским огнём и всегда прикроет спину товарища. Корнев был для них не просто командиром, он был стержнем всей разведывательной роты.

Раздался короткий щелчок – это затворная рама встала на место. Контрольный спуск, а за ним сухой, резкий звук в тишине комнаты. Теперь автомат был собран, смазан и готов к работе.

Лёха быстро спустился со своего второго этажа и зашёл в расположение роты. Наряд нёс вахту, зорко следя за вероятным противником, который, в теории, хотел проникнуть в оружейную комнату с целью захватить столь ценное вооружение отдельно взятой роты. Как только бойцы увидели своего командира, тут же козырнули ему. Корнев вернул оружие в пирамиду и расписался в журнале учёта. Затем подошел к окну и закурил.

Дым от сигареты с дешёвым табаком тонкой струйкой потянулся к форточке. Ночная сибирская прохлада приятно холодила лицо. На гарнизон потихоньку опускалась ночь, жизнь затихала, готовясь ко сну. Завтра будет суббота, парково-хозяйственный день. А значит всех ожидает мытьё полов с пеной, стрижка кустов и покраска бордюров. Очередной круг рутинного армейского быта и ада в одном лице.

Барон втянул горький дым в последний раз, погасил небрежным движением бычок в пепельнице из консервной банки и пошел спать. Он закрыл глаза и крепко уснул, совершенно не ожидая от завтрашнего дня никаких подвохов.