Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"

Автор книги: Джакомо Казанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 46 страниц)

Однако пора уже приступить к рассказу о моей встрече с императрицей. Граф Панин, воспитатель наследника, как-то раз спросил меня, уж не собираюсь ли я уехать, не представившись Ее Величеству. Я ответствовал, что опасаюсь быть лишенным такового счастия из-за отсутствия рекомендаций. На это граф указал мне сад, где императрица имеет обыкновение прогуливаться по утрам.

– Но помилуйте, как же мне подойти?

– Можете не беспокоиться этим.

– Да ведь я неизвестен Ее Величеству…

– Ошибаетесь, она видела и уже отличила вас.

– Все равно я никак не осмелюсь подойти к императрице без постороннего содействия.

Граф условился со мной о дне и часе, и в назначенное время я прогуливался, созерцая убранство сада, где по аллеям было расставлено множество статуй самой жалкой работы. Горбатые Аполлоны и тощие Венеры перемежались Амурами, изваянными по образцу гвардейских солдат. Добавьте к сему уморительную путаницу имен мифологии и истории. Помню одну безобразно ухмылявшуюся фигуру с надписью «Гераклит». Старец с длинной бородой назывался Сафо, а старуха – Авиценной. Я перестал хохотать, лишь когда надобно было приблизиться к императрице. Она шла в сопровождении нескольких дам, предшествуемая Орловым. Рядом с нею был граф Панин. После первых комплиментов она спросила мое мнение о саде, на что я лишь повторил свой ответ прусскому королю, интересовавшемуся тем же предметом.

– А надписи, – присовокупил я, – очевидно, помещены для обмана невежд и увеселения тех, кто знаком с историей.

– Все эти имена совершенно ни о чем не говорят. Здесь просто посмеялись над моей бедной теткой. Надеюсь, вы имели возможность увидеть в России вещи не столь комические, как эти статуи.

– Мадам, то, что может вызвать улыбку, ни в коей мере не сравнимо со всем остальным, заслужившим восхищение чужестранцев.

Во время разговора мне удалось упомянуть о короле Пруссии и превознести его. Императрица заставила меня рассказать о всех моих беседах с Фридрихом. Потом речь зашла о предполагавшемся турнире, в коем должны были участвовать самые славные воины Империи. Екатерина спросила, приняты ли подобные празднества в моем отечестве.

– Всенепременно. Тем более что венецианский климат способствует увеселениям сего рода. Хорошие дни у нас столь же обычны, сколь они редки здесь, хотя путешественники находят, что ваш год всегда опаздывает[231]231
   Речь идет о разнице между юлианским и григорианским календарем.


[Закрыть].

– Совершенно справедливо, у нас год на одиннадцать дней старее.

– А не полагает ли Ваше Величество, что введение в таком необъятном государстве григорианского календаря было бы достойнейшим новшеством? Ведь Вашему Величеству известно, что он принят всеми странами. Даже Англия в течение последних четырнадцати лет одиннадцать раз упраздняла последние февральские дни, что принесло ее правительству несколько миллионов. Европейские державы с изумлением видят господство старого стиля под эгидой государыни, стоящей во главе церкви, и при наличии Академии наук. Полагают, что Петр Великий, установивший первое января началом года, отменил бы и старый стиль, если бы не почитал себя обязанным следовать примеру Англии…

– Но Петр, – прервала меня императрица, – не был ученым.

– Зато он обладал значительно бóльшим – великим разумом и выдающимся гением. Какое умение вести дела! Какая решительность! Какая смелость! Он преуспел во всех своих начинаниях благодаря уму, позволявшему избегать ошибок, и силе характера, способного бороться со злоупотреблениями.

Я еще не кончил своего панегирика, но Екатерина уже оборотилась ко мне спиной. Подозреваю, что она испытывала тайное неудовольствие от моих похвал ее предшественнику. Обеспокоенный подобным концом аудиенции, я отправился к графу Панину, который уверил меня, что я весьма понравился Ее Величеству и она каждодневно осведомляется обо мне. Он советовал использовать все оказии, чтобы чаще попадаться на глаза императрице. «Несомненно, – добавил он, – Ее Величество вызовет вас, и будет достаточно заявить о желании поступить на службу, чтобы получить место». Не очень хорошо представляя, какое занятие возможно найти в малопривлекательной для меня стране, я был польщен благоприятным мнением, составленным императрицей о моей особе, не говоря уже о драгоценной возможности бывать при дворе. Я широко пользовался сей привилегией и каждое утро неизменно прогуливался по саду Ее Величества. В один прекрасный день мы повстречались там лицом к лицу. Я сейчас расскажу об этой новой беседе, но сначала прошу позволения упомянуть о недолгом путешествии, совершенном мною в окрестностях Петербурга.

Оно было предпринято в связи с большими маневрами пехоты, на которых присутствовал весь двор. Старшие офицеры и придворные дамы заранее наняли квартиры, поэтому было весьма трудно отыскать себе помещение. Самая бедная деревня Западной Европы кажется чудом роскоши в сравнении с русскими селениями. Они являют собой трущобы вперемежку со стойлами для скота, и нечистота там есть наименьшее из неудобств. Посему я решился устроить себе жилище в своей же карете, из коей можно было, не выходя, наблюдать сие любопытное зрелище в любом удобном месте. Празднество продолжалось три дня. Изображалось некое подобие войны, сожгли фейерверки и взорвали форт, что стоило жизни нескольким солдатам – обстоятельство, мало кого обеспокоившее. Я взял с собой Заиру и мог еще раз убедиться, что карета наилучшим образом приспособлена для жизни с любовницей. В своем дорожном дормезе[232]232
   Дормез (фр. dormeuse) – старинная дорожная карета, в которой можно расположиться спать.


[Закрыть] я даже принимал визиты, и все расточали мне комплименты по поводу экипажа и его содержимого. Князь Дубской предложил купить у меня и то и другое. Честолюбие помешало мне уступить карету, а искренняя привязанность моя к Заире оказалась столь велика, чтобы лишить себя обладания ею.

Возвращаюсь теперь к истории моих разговоров с императрицей. Манера ее обращения весьма польстила мне.

– Ваши пожелания, относящиеся к чести России, уже исполнены. С сегодняшнего дня все отправляемые за границу депеши, равно как и публикуемые акты, кои имеют историческое значение, будут помечаться двумя числами одновременно.

– Я уже имел честь заметить Вашему Величеству, что старый стиль отстает от нового на целых одиннадцать дней, и к концу века разница увеличится еще на один. Как быть с ним?

– У меня все предусмотрено. Погрешность составляет одиннадцать дней, что в точности соответствует числу, на которое ежегодно увеличивается эпакта[233]233
   Эпакта (др.– греч. ἐπάκτη, от ἐπακτὰἱ ἡµέραἱ – «добавочные дни») – количество дней от последнего новолуния до первого января.


[Закрыть]. Ваше равноденствие считается второго марта, а у нас десятого, но здесь не помогут даже астрономы, ибо дата равноденствия отличается на день, два и даже три.

Я был поражен и подумал: «Это же целый астрономический трактат», но все-таки решился возразить:

– Нельзя не восхищаться ученостью Вашего Величества, однако как быть с праздником Нового года?

– Я ожидала сего вопроса. Вы хотите сказать, что его не празднуют во время солнцестояния, как следовало бы. На мой взгляд, подобное возражение несостоятельно. Справедливость и политика вынуждают меня сохранить это небольшое несоответствие. Иначе меня сочтут за еретичку, которая отменяет установления Никейского собора[234]234
   Никейский собор – Первый Вселенский собор, созванный в 325 году; на нем приняли никейский Символ веры, осудили арианство как еретическое течение и определили время празднования Пасхи христианской церковью.


[Закрыть].

Не желая, естественно, оспаривать Никейский собор, я ничего не ответил. По мере того как императрица углублялась в рассуждения, мое восхищение первоначально увеличивалось, но через некоторое время я заметил, что она словно декламирует зазубренный урок, и восторгаться стоит лишь ее памятью. Впрочем, она излагала свои мнения, полученные от многих суфлеров, с образцовой скромностью. Капризная от природы, Екатерина положила себе за правило всегда оставаться ровной в обращении. В то время, когда я видел императрицу, она была еще молода, высокого роста, но ее полнота уже приближалась к тучности. В остальном царица выделялась белизной кожи, благородным лицом и простыми манерами. Ее мог счесть красивой лишь тот, для кого несущественны правильность и гармония черт. Я был до крайности тронут добротой Екатерины, которая порождала у всех окружавших ее столь необходимое монархам доверие, коего не смог, вследствие своей суровости, завоевать ее сосед, прусский король. Исследуя жизнь сего государя, восхищаешься его великим мужеством, проявленным во время войн, но без помощи фортуны, немало ему способствовавшей, он никак не смог бы удержаться на троне. Фридрих слишком доверялся случаю. Он являл собой воплощение игрока, столь же азартного, сколь и умелого. Посмотрите теперь на историю Екатерины, и вы увидите, как мало она полагалась на громкие победы, а занималась воплощением преобразований, кои Европа до тех пор почитала неосуществимыми.

Императрица без устали говорила мне про календарь, но это ничем не помогало моим собственным делам. Я решил явиться к ней еще раз, предполагая навести беседу на иные предметы. И вот я в Царском Селе. Заметив меня, она сделала знак приблизиться и сказала:

– Кстати, я забыла спросить: остались ли у вас какие-нибудь возражения против моей реформы?

– Я могу лишь ответить Вашему Величеству, что сам основоположник признавал у себя небольшую ошибку, но ее малость позволяет не вносить никаких поправок в течение восьми или девяти тысяч лет.

– Мои вычисления согласуются с вашими, и папа Григорий Седьмой[235]235
   Скорее всего, имеется в виду папа Григорий XIII. Именно при нем появился григорианский календарь.


[Закрыть] напрасно упомянул об ошибке – законодатель не должен показывать свои слабости. Смешно подумать: если бы он не упразднил високосный год в конце каждого столетия, через пятьдесят тысяч лет человечество имело бы на год больше, а праздник Нового года приходился бы десять – двенадцать тысяч раз на летние дни! Наследник святого Петра нашел в приверженцах своей церкви уступчивость, которую вряд ли встретил бы здесь среди всеобщего почитания обычаев старины.

– У меня нет ни малейших сомнений, что перед желанием Вашего Величества падают все преграды.

– Я хотела бы разделять ваше мнение, но представьте сокрушение моего духовенства, если бы я убрала из календаря сотню святых, имена коих приходятся на последние одиннадцать дней. Другое дело у вас, католиков, когда каждый день посвящен только одному святому вместо наших десяти – двенадцати. А кроме того, заметьте, самые древние государства упорно придерживаются своих первоначальных установлений. И я отнюдь не осуждаю обычай вашей страны праздновать начало года первого марта – это лишь указывает на ее древность. Говорят, будто у вас не принято разделять двадцать четыре часа на две части?

– Да, день у нас считают от начала ночи.

– Какая странность! Мне бы это показалось до крайности неудобным.

– Да позволит мне Ваше Величество считать сей обычай предпочтительнее вашего. Нам нет надобности палить из пушки, дабы оповещать о закате солнца.

После сей ученой беседы она поговорила со мной еще о других венецианских обычаях, в том числе об азартных играх и лотерее.

– Мне предлагали учредить лотерею в моем государстве. Я согласилась, но лишь при условии, чтобы ставка не была выше одного рубля и не разоряла тем самым бедняков, кои, не понимая хитростей игры, могут понапрасну обольститься легкостью выигрыша.

Таков был последний разговор, которым удостоила меня великая Екатерина.

Если мои записки хоть немного заинтересуют читателя, он, несомненно, пожелает узнать, каким образом избавился я от Заиры, начинавшей уже утомлять меня.

История сего расставания, которое не повлекло никакой трагической сцены, как можно было того опасаться, получила свое начало в том происшествии, о каковом я намереваюсь теперь рассказать.

Нетрудно догадаться, что Заира могла лишиться моей привязанности лишь из-за появления другой женщины. Вот как это случилось.

Однажды в Санкт-Петербурге я отправился во Французскую комедию и, сидя один в большой ложе, скучал от всего происходившего на сцене. Вдруг заметил я в одной из задних лож необыкновенно красивую даму, рядом с которой никого не было. Оказия показалась мне соблазнительной, я вошел в ложу и заговорил. Мы стали рассуждать о пьесе и игре актеров, беседа сделалась оживленной, причем дама безупречно говорила по-французски – явление чрезвычайно редкое среди русских, и на мое о том замечание было сказано:

– Я парижанка, и меня знают под именем Вальвиль.

– Пока мне не приходилось еще рукоплескать вам на сцене.

– Оно и неудивительно, я здесь не более месяца и выступала лишь один раз в «Любовной страсти».

– Как Агнесса?

– Нет, в роли субретки.

– Почему же только один раз?

– Я имела несчастье не понравиться императрице.

– У нее трудный нрав, и она часто несправедлива.

– Хоть я и ангажирована на весь год, но вряд ли дождусь даже конца месяца, чтобы получить свои сто рублей. Из-за этого вынужденного безделья я забываю свое ремесло, еще не овладев им до конца.

– Но неужели при таких глазах вы не нашли какого-нибудь придворного кавалера, который поддержал бы вас?

– Ни одного.

– И у вас нет возлюбленного?

– Нет.

– В это невозможно поверить.

Я решил ковать железо, пока оно не остыло, и на следующий день отправил девице галантную записку такого содержания:

«Мне очень хотелось бы составить более близкое с Вами знакомство, а посему прошу благосклонного разрешения приехать к Вам запросто отужинать. Не знаю, насколько Вы расположены разделить истинную страсть, возбудившуюся во мне, но, ежели не благоволите пролить бальзам на мои страдания, я буду обречен претерпевать ужасные муки.

Рассчитывая через несколько дней отправиться в Варшаву, я могу предложить Вам место в моем дормезе, за которое Вы заплатите лишь скукой от моего общества. Кроме того, у меня есть способы востребовать для Вас паспорт. Моему слуге приказано дожидаться Вашего ответа, который, как я надеюсь, будет вполне благоприятен».

Через недолгое время принесли согласие принять меня к ужину, сопровождавшееся объяснениями, что постараются смягчить мои муки. Принято было и предложение ехать вдвоем. В назначенный час я пришел к Вальвиль и застал ее одну. Она приняла меня как старого знакомца, и вначале разговор шел о нашем предполагаемом путешествии.

– Но как вам удастся получить для меня позволение выехать из Санкт-Петербурга?

– В этом нет ничего невозможного. Все очень просто.

С этими словами я подошел к столу и взялся за перо.

– Кому вы хотите писать?

– Императрице, – ответил я и написал:

«Умоляю Ваше Величество принять во внимание, что, пребывая здесь в праздности, я забуду свое ремесло актрисы быстрее, чем обучилась ему, и щедрость Вашего Величества окажется для меня скорее губительна, нежели полезна. Если же мне будет дозволено уехать сейчас, я навсегда сохраню глубочайшие чувства признательности за безграничную доброту Вашего Величества».

– Вы хотите, чтобы я подписала это?

– А почему бы нет?

– Но тогда могут подумать, что я отказываюсь от дорожных денег.

– Я сочту себя последним из людей, если вы не получите, кроме дорожных, еще и годовое жалованье.

– Но не слишком ли просить и то и другое?

– Ничуть. Императрица согласится, я знаю ее.

– Вы проницательнее меня. Хорошо, я подпишу.

После основательного ужина, достойного комедиантки и гурмана, Вальвиль без дальнейших церемоний преподнесла мне и другое ожидавшееся угощение.

Я нашел в ней качества и манеры истинной парижанки, которая, обладая красотой и некоторым воспитанием, почитает себя за падшую женщину, если ей приходится отдаваться нескольким мужчинам сразу. Я разгадал ее жизнь еще до того, как она сама рассказала о ней. В Россию ее отправил Клэриваль. Он занимался набором актрис для петербургского двора и убедил Вальвиль, что она рождена для сцены и сделает блестящую карьеру на берегах Невы. Мы легко даем убедить себя во всем, что нам приятно, и вот контракт подписан – рискованное предприятие для молодой особы, никогда не поднимавшейся на подмостки. Оно грозило падением, что и не замедлило случиться. После сего, вспомнив про сумасбродства Заиры, я послал к ней моего кучера сказать, что уехал в Кронштадт и останусь там на ночь. По моим понятиям, для сей бедной девицы это была чистая отставка, ибо, сделавшись постоянным возлюбленным Вальвиль, не мог я уже держать у себя мою маленькую татарку.

Положив прошение на бумагу, я решил поехать к Заире, но сначала надобно было рассказать новой моей возлюбленной историю той, которую предстояло мне покинуть. Дамы всегда любопытствуют таковыми рассказами. Она вполне одобрила то, как я произвел сей выбор, и неудивительно, ведь такая женщина, как Вальвиль, способна испытывать лишь влечение животной страсти и ничего не разумеет в истинной любви. Все для таких каприз и фантазия, и они не способны более чем на снисходительную уступчивость. Поэтому с ними столь же легко расставаться, сколь и начинать сызнова.

Когда я возвратился, Заира ждала меня печальная, но, вопреки моему ожиданию, не рассерженная, без слез и рыданий. Ее спокойствие смутило меня и, как ни странно, огорчило. С чего бы это? По правде говоря, мне и самому сие непонятно. Может быть, я все еще сохранял к ней привязанность, но не мог взять ее в чужие края. Она понимала это и смирилась с таковой судьбой, догадываясь, что ей придется перейти к кому-то другому. Я, со своей стороны, уже принял на сей счет решение: один из соседей, мой соотечественник архитектор Ринальди, был сильно увлечен малюткой. Он часто повторял мне, что, если я уступлю ему Заиру, заплатит вдвое больше, чем она мне стоила. Я же неизменно отвечал, что отдам ее лишь тому, кто будет ей приятен, а все деньги получит она сама. Хотя этот бедняга Ринальди в свои семьдесят два года уже не мог никому нравиться, он все-таки питал надежды. Я позволил ему поговорить с Заирой о своей любви, что он и сделал, употребляя выспренние слова и со слезами на глазах. Поначалу малютка отвергла его, но в конце концов, зная о моем на то согласии, она объявила ему, что, поскольку я ее хозяин и не чувствуя ни склонности, ни отвращения к кому бы то ни было, она поступит по моей воле. В этот день Ринальди чуть не умер от радости – семидесятилетним старикам и таковые признания должно почитать за истинное счастие. После сего я спросил у Заиры, сможет ли она ужиться с этим добряком, но тут как раз принесли записку от Вальвиль, которая просила меня прийти, чтобы сообщить мне нечто важное.

– Идите пока по своим делам, а когда вернетесь, получите мой ответ.

Вальвиль я нашел вне себя от восторга: она поджидала императрицу возле церкви и подала свое прошение. Императрица, тут же на ходу прочтя его, сделала ей знак подождать. Через несколько минут прошение вернули с надписью: «Господину кабинетскому секретарю Елагину». Это означало приказ сему чиновнику выдать актрисе годовое жалованье, сто дукатов на прогоны и паспорт. Она должна была получить все это через две недели, так как русская полиция выдает иностранцам паспорта лишь по истечении сего срока со дня запроса. Вальвиль выказала мне самые живейшие знаки своей признательности, и мы назначили день отъезда. Я тут же послал уведомление об этом в городскую газету – таков здесь обычай для знатных особ.

Я обещал Заире быстро возвратиться и посему, любопытствуя, кроме того, знать ее решение, поехал к ней ужинать. Она спросила, отдаст ли мне Ринальди, получив ее, те сто рублей, которые я заплатил за нее отцу.

– Конечно, моя милая.

– Но теперь ведь я стою дороже. Во-первых, ты мне оставляешь все подарки, и потом, я научилась говорить по-итальянски.

– Совершенно справедливо, и, чтобы не говорили, будто я из корысти уступил тебя, я намерен подарить тебе и эти сто рублей.

– Ежели так, почему бы не вернуть меня к отцу? Это было бы великодушнее и благороднее.

– Конечно, но как быть с Ринальди? Сей несчастный добряк обожает тебя.

– Ну так пусть он обращается к моим родителям и договаривается о цене… Или ты хочешь, чтобы он подешевле купил меня?

– Напротив, я был бы только рад оказаться полезным твоему семейству. А Ринальди, ко всему прочему, еще и очень богат.

– Значит, нет более никаких препятствий. Я всегда буду помнить твою доброту. Поцелуй меня, и давай спать.

Это была наша последняя ночь. Назавтра мне предстояло отвезти Заиру в Катериненгоф. Такова история моего расставания с маленькой московиткой. Если я жил в Санкт-Петербурге добропорядочно и степенно, то я обязан сим одной только ей. Зиновьев советовал увезти Заиру с собой, но меня пугало будущее, ибо любил я ее чрезвычайно и она стала бы делать со мной все, что ей угодно. Я не переставал поздравлять себя за связь с Вальвиль, понимая, что склонность моя к любовным делам могла бы слишком далеко завести меня.

Все утро Заира укладывала свои вещи. Она и плакала, и смеялась, и пела сразу. Я же был потрясен, и слезы текли у меня вопреки всем усилиям. Читатель знает, как мне всегда тяжело расставаться с любовницей, даже если я заимел уже другую. Получается так, что верность перемешивается с изменой. Когда я привез малютку к родителям, все семейство пало передо мной ниц в знак глубокого почитания. А после того как Заира рассказала им о заключенной сделке, они осыпали меня благодарностями и благословениями. Я сообщил обо всем Ринальди, который одобрил мои предложения. Он легко договорился с отцом, и дочь уже не сопротивлялась. Перед своим отъездом я узнал, что Заира ринальдизировалась. Бедное дитя! Старый толстосум составил ее счастие, но через несколько лет она похоронила его.

Итак, Вальвиль сделалась единственной моей приятельницей. Все было готово для нашего путешествия, я даже взял к себе на службу одного армянского торговца, оказавшегося изрядным поваром, который ссудил мне сотню дукатов. Мы предполагали ехать, не останавливаясь, до Риги, поэтому я велел положить в карету матрас, и получилась в некотором роде дорожная постель, на коей можно было возлежать со всеми удобствами. Моя актриса нашла сей способ путешествовать до крайности комическим. У меня в карете оказались припасены лучшие вина, самая деликатесная пища и аппетитная женщина – Комус, Момус и Венус[236]236
   Комус (др.– греч. Κῶµος, лат. Comus)– бог пиршеств, веселья и радости в античной мифологии; Момус (др.– греч. Μῶµος, лат. Momus)– древнегреческий бог шуток и насмешек; Венус (лат. Venus) – античная богиня любви Венера.


[Закрыть] одновременно, и сие путешествие было непрестанным услаждением всех чувств.

До Риги мы ехали целых восемь дней – столь повредились дороги из-за обильного дождя. Я уже не застал в городе герцога Карла Курляндского. А через четыре дня мы въехали в Кёнигсберг. Здесь я простился с Вальвиль, которую ожидали в Берлине, оставив ей моего армянина, коему она выплатила сто дукатов. Мы расстались наилучшими друзьями, как люди, постигшие искусство жить. В этом и заключается прелесть подобных связей – поскольку не все принесено в жертву любви, ни та ни другая сторона не чувствует себя уязвленной, и в душе остается лишь искренняя и нежная дружественность.