Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"
Автор книги: Джакомо Казанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 46 страниц)
XXXI
Приключения по дороге из Неаполя в Рим
1761 год
Предшествуемый моим испанцем, ехавшим верхом на лошади, я спал глубоким сном рядом с доном Чичио Альфани в прекрасной карете, запряженной четверкой, как вдруг страшный толчок разбудил меня. Нас перевернуло прямо на дороге, в полночь, в четырех милях от Санта-Агаты. Очутившийся подо мною Альфани громко вопил, так как ему показалось, что он сломал левую руку. К счастью, это был всего лишь вывих. Подъехал Дюк и сказал, что почтальоны сбежали, и, вполне вероятно, они отправились предупредить грабителей, как нередко случается во владениях папы и неаполитанского короля. Я без труда выбрался из кареты, но бедный Альфани, старый, толстый и до смерти перепуганный, смог вылезти только с нашей помощью. Чтобы освободить его, нам понадобилось добрых четверть часа. Воплями и проклятиями, которыми он перемежал молитвы своему покровителю святому Франциску, сей несчастный вызывал у меня лишь смех.
Я же настолько привык ко всякого рода превратностям, что не причинил себе никакого вреда, поскольку многое зависит от умения держаться в карете. А дон Чичио повредил себе руку, скорее всего, потому, что вытянул ее, когда мы падали. Я достал из кареты свою шпагу, карабин и седельные пистолеты и расположил все это так, чтобы в случае нападения разбойников оказать им должное сопротивление. При этом, конечно, не были забыты и карманные пистолеты. Затем я велел Дюку садиться на лошадь и ехать за вооруженными крестьянами, которые помогли бы нам выбраться из сего затруднительного положения.
Пока дон Чичио стенал о наших злоключениях, я, решившись дорого продать свой кошелек и жизнь, распряг лошадей и прочно привязал их к правым колесам и заднему дышлу, а поскольку карета свалилась на самом краю канавы, у меня получился своего рода вал, за которым мы и засели со всем своим оружием.
Приготовившись таким образом к любым случайностям, я совершенно успокоился, но мой несчастный спутник не переставал стонать, молиться и изрыгать проклятия. Не имея возможности облегчить его страдания, я и сочувствовал ему, и невольно смеялся, что окончательно выводило из себя бедного аббата. Но сколь ухудшилось его состояние, когда стоявшая к нему задом кобыла, побуждаемая естественной надобностью, принялась изливать на него содержимое своего переполненного пузыря! Здесь уже ничто не могло помочь, а сцена была настолько комической, что я никак не мог удержаться от хохота.
Тем временем сильнейший северный ветер сделал наше положение крайне тягостным. При малейшем шорохе я кричал: «Кто идет?» – и грозил стрелять, если бы кому-нибудь вздумалось приблизиться к нам. В сем трагикомическом состоянии прошло два долгих часа, пока не прискакал наконец Дюк, уже издали возвестивший, что к нам движется отряд вооруженных крестьян, каждый из которых несет фонарь.
Менее чем через час карета, лошади и Альфани были приведены в исправное состояние. Я оставил двоих крестьян в качестве почтальонов, а остальных отпустил вполне вознагражденными за то, что был потревожен их сон. Я приехал в Санта-Агату на рассвете и для начала устроил адский шум у дверей начальника почты, требовал нотариуса для составления протокола и угрожал отправить на виселицу почтальонов, намеренно перевернувших меня посреди превосходной дороги.
Был призван каретник и по осмотре экипажа обнаружил сломанную ось, что вынуждало меня задержаться не менее чем на день. Дон Чичио, которому требовался хирург, отправился, не предупредив меня, к маркизу Галиани, и последний незамедлительно явился просить нас остановиться у него, пока я не смогу продолжить свой путь. С величайшим удовольствием я принял его приглашение, и оно немало способствовало тому, чтобы испарилось мое дурное расположение духа, происходившее, в сущности, лишь от потребности произвести шум на манер большого вельможи.
Маркиз сразу же приказал, чтобы испорченный экипаж отвезли в его каретный сарай, взял меня под руку и проводил к своему дому. Сей аристократ отличался в равной степени как ученостью, так и любезным обращением и был истинным неаполитанцем, то есть совершенно не признавал никаких церемоний. Он не обладал таким блестящим умом, как его брат, которого я знавал секретарем посольства в Париже, но имел здравые рассуждения, образованные благодаря изучению классических авторов древности и нашего времени. Но прежде всего он был завзятым математиком и комментировал Витрувия, впоследствии им изданного. Маркиз представил меня своей супруге, которая была близкой приятельницей моей любезной Лукреции. Окруженная тремя или четырьмя детьми самого нежного возраста, она являла собой воплощение матери святого семейства.
Прежде всего дон Чичио был уложен в постель, и послали за хирургом, который, осмотрев пострадавшего, утешил его заверениями, что это лишь простой вывих и для излечения потребуется всего несколько дней. В полдень к воротам подъехала карета, и из нее вышла Лукреция. Расцеловавшись с маркизой, она самым непринужденным образом повернулась ко мне и, протянув руку, произнесла: «Какой счастливый случай привел вас сюда, любезный мой Джакомо?» – и тут же объяснила своей приятельнице, что я был другом ее покойного мужа. После обеда, оставшись наедине с этой очаровательной женщиной, созданной для любви, я стал просить ее о ночи счастья, но она убедила меня в полнейшей к тому невозможности. Я снова предложил ей свою руку. «Приобрети, – отвечала она, – землю в пределах королевства, и я соглашусь провести с тобой всю жизнь, не заботясь об услугах священника». Я не мог не согласиться, что рассуждение Лукреции было совершенно справедливо. Состояние моих дел вполне позволяло мне купить имение в Неаполе и жить там богато и счастливо. Но сама мысль бесповоротно обосноваться в каком-то месте была мне настолько не по душе, а необходимость следовать правилам добродетели в такой степени противна моей натуре, что у меня достало здравого смысла предпочесть свои сумасбродные скитания всем выгодам, представлявшимся от нашего союза.
После ужина я распрощался с обществом и выехал на рассвете, предполагая к следующему дню быть уже в Риме. Оставалось проехать лишь пятнадцать почтовых станций по превосходной дороге.
При въезде в Карильяно я увидел экипаж, который запрягали парой лошадей. Я вышел из кареты и услыхал, как меня окликнули. К моему великому удивлению, в экипаже оказались красивая молодая особа и синьора Диана, примадонна герцога Кассаро, задолжавшая мне триста унций. Она сказала, что направляется в Рим и была бы рада ехать вместе.
– Мы проведем ночь в Пиперно, не правда ли, сударь?
– Нет, сударыня, я не собираюсь делать до самого Рима ни одной остановки.
– Но ведь мы все равно приедем туда завтра.
– Совершенно верно. Дело в том, что я намного лучше сплю в своем экипаже, чем в ужасных постелях на постоялых дворах.
– Зато я боюсь путешествовать ночью.
– Что ж, сударыня, встретимся тогда в Риме.
– Это просто жестоко. Вы же видите, со мной только дурак-лакей и камеристка, которая нисколько не храбрее меня. Кроме того, сейчас так холодно, а у меня совершенно открытая карета. Лучше я поеду в вашей.
– Но к сожалению, я не могу пригласить вас. Место занято моим старым секретарем, который позавчера сломал себе руку.
– Ну тогда, может быть, вы согласитесь отобедать со мной в Террачине. Мы поболтаем.
– Охотно, сударыня.
Нас превосходно накормили в этом крошечном городке, расположенном на самой границе папского государства. До Пиперно мы добрались только поздно ночью, и примадонна возобновила свои просьбы не выезжать до утра. Однако, несмотря на молодость и красоту, слишком светлая и чрезмерно полная, она не соблазняла меня. Зато камеристка – очаровательная брюнетка, стройная, с округлыми формами и живым взглядом, в сильнейшей степени возбуждала мои желания. Неясная надежда овладеть ею сделала меня более сговорчивым, и я обещал синьоре разделить с ней ужин.
По приезде в Пиперно я улучил минуту и шепнул юной брюнетке, что, если она позволит побыть с нею, я останусь. Камеристка согласилась, и в доказательство мне было позволено насладиться таким залогом, который обычно означает полную капитуляцию. После ужина я проводил дам в отведенную для них комнату и пожелал им доброй ночи, запомнив при этом, какая постель досталась моей красавице. Через четверть часа я вернулся и, найдя дверь незапертой, полагал дело уже сделанным. Однако же, приблизившись, я почувствовал вместо аппетитной субретки саму синьору. Вероятно, юная мошенница рассказала обо всем хозяйке, и та решила занять ее место. Ошибиться было невозможно – хотя глаза и не могли мне помочь, но зато руки давали неопровержимое свидетельство. В минуту у меня возникли две противоположные мысли: лечь в постель и воспользоваться той и другой или незамедлительно уехать. Я избрал последнее. Разбудив Дюка и сделав ему нужные распоряжения, я оделся и в скором времени уже катил в карете, посмеиваясь над недоумением моих обманщиц. В Риме я три или четыре раза издали видел синьору Диану. Мы раскланивались, но молча. Если бы можно было надеяться получить от нее обратно четыреста луидоров, я взял бы на себя труд сделать ей визит. Но я хорошо понимал, что королевы кулис – самые безнадежные должницы на всем свете.
XXXII
Коварная еврейка и злокозненный викарий
1761 год
Явившись в Парму, я поселился в почтовой гостинице под именем кавалера де Сенгальта, которое ношу и по сей день. Если человек принимает имя, никому не принадлежащее, нет никаких резонов возражать против этого, но сам он обязан навсегда сохранять его.
В Парме я уволил Косту, однако через восемь дней имел неосторожность снова взять его, как раз накануне отъезда. Отец его, бедный скрипач, каким был когда-то и я сам, нес на себе тяготы многочисленного семейства и вызывал во мне жалость.
Мой испанец, обрадовавшийся, когда я прогнал Косту, был очень рассержен его возвращением.
– Конечно, он не распутник и не пьет лишнего, но, я думаю, это вор, и к тому же опасный, тем более что никогда не обманывает по мелочам. Помяните мое слово, сударь, он обведет вас вокруг пальца, а пока ждет подходящего случая и старается втереться в доверие. Не то что я, хоть иногда и жульничаю немного. Но уж вы-то меня знаете.
Дюк оказался проницательнее, чем я,– через полгода итальянец украл у меня пятьдесят тысяч экю. А двадцать три года спустя, в 1784-м, он встретился мне в Венеции, камердинером графа Хортега, и у меня было сильнейшее желание отправить мерзавца на виселицу. Я доказал ему, что легко могу сделать это, но его слезы и мольбы, а также участие в нем одного честного человека по имени Бертран толкнули меня на героическое решение простить негодяя. По его словам, все украденное он потерял, вложив в игру бириби[182]182
Бириби (фр. biribi, от ит. bisibisso – «кругленькое») – азартная игра, похожая на лото; пронумерованным на доске полям соответствуют карты (в иных случаях – шарики), которые вынимаются из мешочка.
[Закрыть], ограбленный своими же сообщниками, и с тех пор жил в нужде и несчастье. В тот же год он женился на дочери Момоло, которую бросил, как только она забеременела.
В Турине я поселился в частном доме, где уже обосновался дожидавшийся меня аббат Гама. Несмотря на прочитанную им проповедь о бережливости, я снял весь первый этаж, где были самые лучшие комнаты. Касаясь наших дипломатических дел, аббат сказал, что в мае я получу верительные грамоты и тогда он сообщит о дальнейших действиях. Сия комиссия весьма льстила мне, и я отвечал, что буду готов прибыть в Аугсбург к тому времени, когда там соберутся министры противостоящих держав.
Договорившись с хозяйкой дома относительно моего стола, я вышел и заглянул в кофейню, чтобы посмотреть газеты. Первым человеком, которого я увидел там, был маркиз Дезармуаз, мой савойский знакомец. Он без промедления сообщил, что азартные игры здесь запрещены и что известные мне по Эксу дамы будут в восторге от моего появления. Сам он жил игрой в триктрак, хотя в этой игре талант куда важнее удачи и при одинаковой фортуне выигрывает тот, кто лучше рассчитывает.
Мы отправились прогуляться по прекрасной аллее, шедшей к крепости, и там я заметил множество особ изрядной красоты. Турин – один из тех городов Италии, где прекрасный пол обладает всеми мыслимыми прелестями. Но зато и полиция отличается здесь жесточайшей строгостью. Город небольшой и густонаселенный, на каждом шагу попадаются шпионы. Вследствие сего пользоваться хоть какой-то свободой можно лишь с крайними предосторожностями и только через посредство проворных своден, которым приходится хорошо платить, ибо им грозит варварское наказание. Здесь не допускают ни публичных женщин, ни содержанок, что весьма по вкусу замужним. Легко представить, сколь велики в этом городе сила и игра страстей и сколь рьяно ищут они иных выходов. Среди привлекших мое внимание красавиц одна сразу же пленила меня. Я спросил о ней Дезармуаза, знавшего их всех.
– Это знаменитая Лия, неприступная еврейка, которая отражает самых ловких туринских соблазнителей. Отец ее – известный барышник, и познакомиться с ней не составляет особого труда. Но впрочем, это совершенно бесполезно.
Однако чем более затруднительным почиталось предприятие, тем сильнее возникало во мне желание попытать счастья.
– Отведите меня к ней, – потребовал я у Дезармуаза.
– Как вам угодно.
Я пригласил его к обеду, и мы отправились в гостиницу, встретив по дороге Зероли и еще двоих или троих из компании, знакомой мне по Эксу. Мы обменялись взаимными учтивостями; но я не желал связывать себя и раскланялся с ними под предлогом срочного дела. После обеда Дезармуаз свел меня к отцу-барышнику. Я спросил, нет ли у него хорошей верховой лошади. Он позвал мальчика, и пока давал ему распоряжения, появилась его очаровательная дочь. Она была просто ослепительна. Я дал бы ей не более двадцати двух лет. Гибкая талия, изумительные волосы глубокой черноты, кожа, сравнимая лишь с лилиями и розами, глаза непревзойденной красоты, полные живости и огня, длинные ресницы и брови столь совершенного изгиба, что казалось, они бросают вызов всем, кто осмелился бы только подумать о завоевании сего невиданного еще средоточия прелестей.
Погрузившись в созерцание этой необыкновенной особы, я даже не заметил стоявшего передо мной коня. Все-таки мне пришлось осмотреть его, изобразив знатока,– я ощупал у него ноги и посмотрел зубы, а потом велел проехаться на нем, чтобы видеть, каков аллюр[183]183
Аллюр (фр. allure – «походка, бег») – характер передвижения лошади.
[Закрыть] при шаге, рыси и галопе. Я сказал еврею, что зайду на следующее утро сам попробовать, как животное ходит под седлом. Это был красивый серый конь в яблоках, и стоил он сорок пьемонтских пистолей, то есть почти сто цехинов.
– Это сама покорность, – обратилась ко мне Лия, – а на иноходи не уступит никакой другой лошади.
– Значит, синьорина, вы уже ездили на нем?
– И не один раз, сударь. Если бы мы были богаты, я никогда не согласилась бы продать его.
– Я куплю его только с тем условием, чтобы вы проехались на нем при мне.
Она покраснела.
– Доставь господину удовольствие, – сказал ей отец.
Получив согласие, я обещал прийти на следующий день в девять часов и, как нетрудно догадаться, не заставил себя ждать. Лия встретила меня уже в костюме для верховой езды. Что за тело! Какие формы Венеры Каллипиги![184]184
Венера Каллипига (лат. Venus Callipigia – «Венера с прекрасными ягодицами») – римская мраморная статуя, изображавшая богиню любви и красоты приподнимающей полы своей одежды.
[Закрыть] Я был окончательно покорен. Для нас были приготовлены две лошади. Она вспрыгнула на свою с легкостью и грацией опытного берейтора[185]185
Берейтор (нем. Bereiter) – объездчик верховых лошадей.
[Закрыть]. Мы совершили довольно продолжительную прогулку. Конь шел весьма хорошо, но разве это занимало меня! Мои глаза и мысли сосредоточивались на ней одной. Прощаясь, я сказал:
– Очаровательная Лия, я покупаю этого коня с единственной целью сделать вам подарок, но если вы не примете его, то сегодня же покидаю Турин. У меня нет никаких других условий, кроме одного: чтобы вы ездили на нем, когда я попрошу вас об этом.
Видя по лицу ее благоприятное впечатление от моих слов, я сказал, что останусь в Турине шесть недель, что влюбился в нее с первого взгляда еще на променаде[186]186
Променад (фр. promenade) – прогулка, гулянье.
[Закрыть] и что покупка лошади – лишь предлог, дабы иметь возможность изъяснить ей свои чувства. Она отвечала с большой скромностью, что мое дружеское к ней расположение крайне лестно для нее и столь щедрый подарок совершенно излишен, ежели я забочусь о взаимности. «Ваше условие чрезвычайно приятно для меня, – продолжала она, – и не сомневаюсь, отец будет доволен, если я соглашусь. Единственная моя просьба – сделайте сей подарок при нем и повторите свое условие».
Я чувствовал себя на верной дороге, и даже с большей легкостью, чем можно было предположить. Отец ее, звавшийся Моизом, нашел таковую сделку вполне выгодной, похвалил дочь и, получив сорок пистолей, написал мне квитанцию, после чего просил сделать им честь приехать на следующий день завтракать. Именно это мне и было нужно. Утром Моиз принял меня с величайшей обходительностью, а Лия сама сказала, что если я хочу прокатиться, то она переоденется в одно мгновение.
– Мы выедем в другой раз, милая Лия. Сегодня же я хочу иметь удовольствие наслаждаться вашим обществом в этом доме.
Но отец, жадный, как все его соплеменники, предложил мне купить очень красивый фаэтон[187]187
Фаэтон (фр. phaéton) – легкий четырехколесный городской экипаж с откидным верхом; получил свое название в честь сына древнегреческого бога Гелиоса, пожелавшего прокатиться по небу на золотой колеснице отца.
[Закрыть] с двумя превосходными лошадьми.
– Вы можете сегодня показать их господину, – предложила Лия, которая, возможно, заранее сговорилась с отцом.
Моиз сразу вышел, чтобы распорядиться заложить экипаж.
– Я согласен посмотреть, но не собираюсь покупать его за отсутствием надобности.
– В нем вы сможете ездить на прогулки с дамой вашего сердца.
– То есть с вами. Но может быть, вы не согласитесь?
– Почему же нет? Можно поехать за город, в окрестности Турина.
– Хорошо, я посмотрю.
Явился отец, и мы спустились вниз. Экипаж и лошади понравились мне, о чем я и сказал Лии.
– Прекрасно! – воскликнул Моиз. – Все это стоит лишь четыреста цехинов, но после Пасхи я отдам не меньше чем за пятьсот.
Затем Лия садится в седло, и мы целый час скачем по полям. Возвратившись, я сказал Моизу, что дам ответ завтра.
Он исчез, а мы с Лией поднялись наверх. Когда мы вошли в комнату, я сказал ей:
– Все это, моя дорогая, несомненно стоит четырехсот цехинов, и завтра я с превеликим удовольствием отсчитаю их, но при тех же условиях, что и вчера. И, кроме того, еще одно – я получу от вас все, на что может рассчитывать нежная и неразделенная любовь.
– Вы говорите прямо, и надобно отвечать вам точно так же. Я честная девица и не продаю себя.
– Ошибаетесь, прекрасная Лия. Все женщины, честные они или нет, продаются. Когда у мужчины есть время, он расплачивается ежеминутным вниманием. Если он торопится, как, например, я, приходится обращаться к подаркам и даже к деньгам.
– Такой мужчина очень неловок, для него будет лучше, если он выждет, пока чувство докажет свою глубину непрестанным вниманием.
– Это было бы для меня верхом наслаждения, но, к несчастью, я очень спешу.
При этих словах вошел отец, и я сказал ему, что если не смогу быть на следующий день, то приеду послезавтра, тогда и поговорим о фаэтоне. По всей видимости, Лия сочла меня за мота, достойного дурацкого[188]188
Здесь: «шутовской».
[Закрыть] колпака, и пожелала получить, кроме лошади, еще и фаэтон.
Я же легко согласился рискнуть ста цехинами, но дальше сего моя бескорыстная щедрость не распространялась.
Я решил приостановить свои визиты и посмотреть, как она договорится с отцом. Особенно рассчитывал я на алчность еврея, который должен был рассердиться, что дочь не смогла уговорить меня. Пришлось бы ей отдаться мне ради этого или нет, было для него, по всей видимости, совершенно безразлично. Я не сомневался, что они явятся ко мне первыми.
В следующую субботу я встретил прекрасную еврейку на променаде. Мы оказались достаточно близко друг от друга, и я смог подойти к ней как бы ненароком, тем более что она выжидательно смотрела на меня.
– Что-то господина больше не видно? Приезжайте ко мне завтракать, иначе я верну вам лошадь, – сказала она.
Я обещал утром быть у нее.
Естественно, я сдержал слово. Завтрак прошел почти наедине, поскольку сидевшая с нами ее тетка оставалась только ради приличия. Встав от стола, мы решили прогуляться верхом, и она переоделась при мне, хотя тетка не выходила из комнаты. Поскольку кожаные панталоны были надеты заранее, она лишь сбросила юбки, сняла корсет и надела куртку. При этом я смог увидеть чудную грудь, но сохранял, впрочем, безразличный вид.
Однако плутовка хорошо знала цену моего равнодушия и попросила поправить ей жабо[189]189
Жабо (фр. jabot – «птичий зоб») – нарядная пышная отделка воротника из кружев или легкой ткани.
[Закрыть], так что рука моя, словно на раскаленных угольях, не смогла удержаться в границах скромности. Когда мы садились на лошадей, явился отец.
– Если желаете купить фаэтон с лошадьми, – сказал он, – я могу сбавить двадцать цехинов.
– После прогулки ваша дочь сможет приказать мне все, что пожелает.
Мы выехали шагом, и Лия рассказала, будто имела неосторожность похвастаться отцу, что может заставить меня купить фаэтон, и если я не хочу поссорить их, должен согласиться.
– Вы можете подарить его мне только после того, как убедитесь в моей любви, – добавила она.
– Любезная Лия, от вас одной зависит мое повиновение. И вы знаете, на каком условии.
– Обещаю ездить с вами на прогулки, куда вы пожелаете, никуда, впрочем, не заходя. Но мне кажется, для вас это совсем неинтересно. Ваше желание недолговечно, это просто каприз.
– Чтобы убедить вас в обратном, я куплю фаэтон и поставлю его в каретное заведение. Но если в течение восьми дней вы не осчастливите меня, я все продам.
– Приезжайте завтра.
– Непременно буду. Но я хочу еще сегодня получить залог вашей благосклонности.
– Сегодня это совершенно невозможно.
– Я поднимусь вместе с вами, и, раздеваясь, вы сможете многим осчастливить меня.
Мы вернулись, и, к своему изумлению, я услышал, как она сразу же объявила отцу, что фаэтон теперь принадлежит мне и осталось только запрячь лошадей. Наверх мы поднялись втроем, и Лия уверенным голосом сказала мне:
– Давайте деньги.
– У меня нет при себе, но я напишу расписку.
– Вот бумага.
Не колеблясь я написал банкиру Запатте, чтобы он выплатил предъявителю триста восемьдесят цехинов. Еврей сразу же отправился за ними, и мы остались наедине.
– Друг мой, доверившись мне, вы заслужили мое сердце.
– Раздевайтесь же скорее.
– Нет, моя тетка дома, дверь не запирается, и она может войти, но я обещаю, что завтра вы будете довольны мною. Все-таки я должна переодеться. Идите в другую комнату.
Я быстро нашел в двери небольшую щель между створками и, забравшись на табурет, прильнул к ней. Прямо перед собой я увидел, как Лия раздевается, сидя на канапе. Она сняла рубашку и полотенцем обтерла сначала груди, а потом ноги, настала очередь панталон, и она осталась голой, как ладонь. В эту минуту одно из ее колец вроде бы случайно упало и закатилось под канапе. Чтобы дотянуться, она вынуждена была стать на колени и наклониться. Потом продолжила обтирание, так что ни одна даже самая малая часть ее прелестного тела не осталась тайной для моего алчного взора. Она, конечно, прекрасно знала, что я оказался свидетелем всего ритуала и какую бурю возбудило это в моем столь легко воспламеняющемся организме. Наконец, когда туалет был окончен и она впустила меня, я обнял ее и сказал:
– Я все видел.
Она изобразила недоверие, но, не обращая на это внимания, я хотел тут же воспользоваться своими законными правами, но вошел проклятый Моиз. Обладая даром зрения, он не мог не видеть, в какое состояние привела меня его дочь, однако же подошел ко мне с изъявлениями благодарности и, протянув расписку в получении денег, сказал:
– Мой дом в полном вашем распоряжении.
Я простился с ним и ушел рассерженный. У меня росло раздражение против Лии, и я решил не видеть ее более. Сладострастные ее позы произвели на меня слишком сильное действие, но гнев – смертельный противник любви.
В Святой четверг с самого раннего утра ко мне явились Моиз и Лия. Я не ожидал этого визита, но принял их самым любезным образом. Во время Святой недели евреи не смеют показываться на туринских улицах, и я предложил им провести три дня в моем доме. Старый мошенник навязывал мне довольно красивое кольцо, и я, сообразив, что на сей раз уговорить их будет не очень трудно, сказал, что приму это кольцо не иначе как из рук самой Лии.
Услышав мой ответ, Моиз улыбнулся, рассчитывая, видимо, что она получит его в виде подарка. Однако я уже поклялся себе не исполнять их ожидания. Отдав должное отменному обеду и ужину, гости отправились в отведенную им прекрасную комнату с двумя кроватями. Я мог бы поместить их в разных местах, чтобы Лия ночевала рядом с моей спальней, и имел бы тогда возможность нанести ей ночной визит. Но я уже слишком много истратил на нее, и меня устраивал только один исход – чтобы она сама пришла ко мне.
На следующее утро Моиз, сославшись на дела в городе, попросил у меня экипаж на весь день и сказал, что к вечеру вернется забрать свою дочь. Я велел заложить лошадей и, когда он уже собирался уезжать, купил за шестьсот цехинов кольцо. Как только отец уехал, я завладел дочерью. В течение всего дня я пользовался ее несравненным телом всеми законными и незаконными способами, и она проявляла не только послушание, но и готовность удовлетворить любые мои желания. Вечером отец нашел ее немного усталой, однако он был доволен мной. Лия надеялась получить кольцо, но я только сказал, что оставляю за собой удовольствие самому привезти подарок к ней домой.
А в пасхальный понедельник мне принесли вызов в полицию.
Это приглашение, не предвещавшее ничего хорошего, сильно удивило и огорчило меня. Не имея возможности уклониться, я велел подать экипаж и отправился в присутственное место викария, директора полиции. Он принял меня, сидя за громадным столом, окруженный стоящими людьми, числом не менее двадцати. Это был мужчина лет шестидесяти, непередаваемо безобразный: огромный нос, наполовину изъеденный язвой, который закрывала черная шелковая повязка, толстые губы и удивительно маленькие кошачьи глазки с густыми, почти совсем седыми бровями. Сей омерзительный тип без промедления обратился ко мне:
– Вы кавалер де Сенгальт?
– Да, это мое имя, и я хотел бы знать, что вам угодно.
– Я призвал вас, чтобы сообщить о приказе покинуть город не позднее чем через три дня.
– Но у вас нет ни малейшего права отдавать подобный приказ, и я уеду, когда мне заблагорассудится.
– Придется силой выставить вас за ворота.
– Как вам угодно. Я не могу сопротивляться силе, но, надеюсь, вы передумаете. Из цивилизованного города не выбрасывают человека, который ничем не нарушил законы и который имеет у банкира сто тысяч франков.
– Все это очень хорошо, но трех дней вполне достаточно, чтобы уложить багаж и привести в порядок дела с банкиром. Советую повиноваться, это приказ короля.
– Если я уеду, то сделаюсь сообщником вашего беззакония, а потому отказываюсь повиноваться. И раз вы упомянули имя короля, я незамедлительно отправляюсь к Его Величеству. Он или опровергнет ваши слова, или же отменит несправедливый приказ.
– По-вашему, король не вправе заставить вас уехать?
– Силой – да, но не правосудием. Точно так же может он лишить меня жизни. Но для этого понадобится палач, так как невозможно принудить меня покончить с собой.
– Вы хорошо рассуждаете, но придется исполнить приказ.
– Рассуждению я учился не у вас, и можете не ждать от меня повиновения.
С этими словами я повернулся и, не поклонившись, вышел. Меня душил гнев, и я был готов открыто сопротивляться полицейской шайке подлого викария. Однако, успокоившись в скором времени, я призвал на помощь всю свою осторожность и, вспомнив о кавалере Раиберти, с которым познакомился у содержавшейся им танцовщицы, отправился к нему за советом. Он был первым чиновником Департамента иностранных дел. Я рассказал ему все обстоятельства и закончил просьбой устроить мне аудиенцию у короля. Этот честный человек рекомендовал обратиться сначала к кавалеру Осорио, занимавшему тогда пост министра иностранных дел и имевшему доступ к королю в любое время. Совет показался мне дельным. Я тотчас поехал к сему вельможе и был принят им с отменной любезностью. Изложив свое положение, я просил поставить обо всем в известность Его Величество и добавил, что считаю распоряжение викария ужасающе несправедливым и покорюсь одной лишь силе. Он обещал исполнить мою просьбу и велел приехать на другой день.
Утром кавалер Осорио встретил меня выражениями самого искреннего расположения и сообщил, что сказал королю и графу Аглие о моем деле и теперь я могу оставаться сколько пожелаю. Этот граф Аглие оказался не кем иным, как тем самым отвратительным викарием. Кавалер сказал, что я должен явиться к нему и он определит мне такой срок, какой я сочту необходимым, чтобы закончить в Турине все свои дела.
– Вы полагаете, здесь нет других дел, кроме как тратить деньги в ожидании инструкций от португальского двора касательно предполагаемого в Аугсбурге конгресса, где я буду представлять Его Величество короля Португалии?
– А вы думаете, сей конгресс состоится?
– В этом никто не сомневается.
– Некоторые считают, что дело кончится одними разговорами. Впрочем, я очень рад быть полезен вам, и мне будет интересно узнать о вашем свидании с викарием.
Я чувствовал себя довольно неуверенно, но сразу же отправился к викарию, радуясь возможности торжествовать свою победу. Однако мне не пришлось насладиться его неудовольствием – люди такого сорта никогда не краснеют. Завидев меня, он произнес:
– Кавалер Осорио уведомил нас, что дела вынуждают вас провести в Турине еще несколько дней. Вы можете остаться, но благоволите сообщить мне, сколько вам еще понадобится времени.
– Как раз этого я совершенно не в состоянии сделать.
– Отчего же, разрешите полюбопытствовать?
– Я ожидаю инструкций португальского двора касательно конгресса, имеющего быть в Аугсбурге, и чтобы определить время моего отъезда, понадобилось бы спрашивать о том Его Величество короля Португалии. Полагаю, что выеду в Париж в течение месяца. Если этот срок окажется недостаточным, я буду иметь честь уведомить вас.
– Вы меня крайне обяжете.
Сделав ему на сей раз реверанс и получив ответный, я вышел и возвратился к кавалеру Осорио, который с улыбкой заметил, что я поймал викария неопределенностью своего срока.
Я покинул Турин в середине мая, получив от аббата Гамы письмо к лорду Стормону, который был назначен полномочным представителем английского короля в Аугсбурге. В своей миссии я должен был действовать согласно с сим благородным островитянином.
