Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"
Автор книги: Джакомо Казанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 46 страниц)
XIV
История графа Шесть-Раз
1757 год
В начале марта месяца я получил письмо от моей дорогой синьоры Манцони, которое вручил мне добропорядочного вида юноша, и по его манере представляться я сразу распознал в нем венецианца. Он оказался молодым графом Тиреттой из Тревизо. Синьора Манцони рекомендовала его мне с особливым упоминанием об искренности сего молодого человека. Я принял Тиретту как мог лучше и сказал, что невозможно было представить мне лучшей рекомендации, чем просьба женщины, дружеские мои чувства к которой могли сравниться разве что с глубокой к ней признательностью.
– Теперь, любезный граф, можете чувствовать себя совершенно свободно. Чем я могу быть вам полезен?
– Сударь, мне нужна ваша дружба и, возможно, даже кошелек. Во всяком случае я рассчитываю на ваше покровительство.
– Моя дружба и протекция, равно как и кошелек, уже ваши.
Рассыпавшись в благодарностях, Тиретта начал рассказывать о себе:
– Год назад Верховный совет моего отечества доверил мне опасное для моего возраста занятие. Вместе с двумя другими юношами благородного происхождения меня сделали хранителем ломбарда. Карнавальные соблазны ввели нас в расход, и, нуждаясь в деньгах, мы заимствовали из кассы, надеясь в нужное время восполнить недостачу. Но расчеты наши оказались напрасными. Богатые отцы двух моих сотоварищей спасли их, незамедлительно возместив убыток. Мне же из-за невозможности изыскать деньги пришлось бежать от ожидавших меня позора и наказания. Синьора Манцони посоветовала отдаться под ваше покровительство. Я приехал в Париж только вчера, и у меня всего два луидора, немного белья и единственный костюм. Мне двадцать пять лет. Кроме железного здоровья, я обладаю лишь неколебимой решимостью оставаться в любых обстоятельствах честным человеком. К сожалению, я ничего не умею, потому что не развивал в себе никаких способностей, которые могли бы быть мне полезны. Я играю на флейте, но мои таланты ограничиваются возможностями простого любителя. Я не владею ни одним иностранным языком и не имею склонности к литературе. Как вы полагаете, что из меня может получиться? Должен еще добавить, что не надеюсь ни на какую помощь своего батюшки – чтобы спасти честь фамилии, он лишил меня законного наследства.
Если рассказ графа и поразил меня, то его искренность не могла не понравиться. К тому же я решил воздать должное рекомендациям синьоры Манцони и оказать помощь соотечественнику, который, в конце концов, был виновен только в непростительном легкомыслии.
– Для начала, – сказал я ему, – прикажите принести ваш багаж в соседнюю с моей комнату и закажите обед. Я заплачу за все, а тем временем мы посмотрим, что можно найти для вас подходящего. О делах поговорим завтра – я никогда не обедаю и не ужинаю дома и возвращаюсь очень поздно, поэтому вряд ли буду иметь удовольствие видеть вас до завтрашнего утра. Сейчас расстанемся: мне нужно работать. Если вы вздумаете прогуляться, остерегайтесь дурных знакомств и, самое главное, ничего не рассказывайте о себе. Вы, верно, обожаете игру?
– Она мне отвратительна, это половина моей гибели.
– А остальное, держу пари, женщины?
– Вы угадали, именно женщины!
– Не обижайтесь понапрасну, лучше заставить их расплатиться за все неприятности.
– С величайшей охотой, но как?
– Если вы не очень деликатны по части таких дел, в Париже всегда можно составить себе состояние.
– А что такое, по-вашему, деликатность? Я ни за что не соглашусь быть снисходительным к желаниям какого-нибудь вельможи.
– Я называю деликатным такого человека, который не умеет быть нежным без любви…
– Во мне нет деликатности подобного рода, и скелет с золотыми глазами в любую минуту может сделать меня нежнее Селадона[104]104
Селадон (фр. Céladon)– томящийся от любви пастух, герой французского пасторального романа «Астрея» («L’Astrée»). Здесь: дамский угодник.
[Закрыть].
– Браво! Ваше дело сделано.
С этими словами я вышел и вернулся только в полночь.
Наутро, едва Тиретта появился у меня, доложили о каком-то аббате де ля Коста. Я не мог вспомнить это имя, но приказал просить и увидел перед собой пройдоху, с которым однажды обедал в Версале.
После обычных вежливостей он сделал мне комплимент в связи с успехом моей лотереи и заявил, что ему рассказывали, будто в отеле «Колонь» я продал билетов больше чем на шесть тысяч франков.
– Совершенно верно, в моем портфеле всегда приготовлено билетов ценою в несколько тысяч.
– Прекрасно, я тоже возьму на тысячу экю.
– Как вам угодно. Соблаговолите спуститься в мой рабочий кабинет и выбрать номера.
– О, это для меня безразлично, выдайте мне любые по вашему усмотрению.
– Охотно, выбирайте вот из этих.
Он взял на три тысячи франков и попросил бумаги, чтобы написать расписку.
– Зачем же расписку, господин аббат? Я продаю свои билеты только за наличные.
– Но вы можете не сомневаться: завтра же вся сумма будет у вас.
– Я и не сомневаюсь, но в таком случае билеты станут вашими только завтра.
Чувствуя, что со мной ничего не получается, аббат повернулся к Тиретте и на ломаном итальянском языке предложил представить его мадам Ламбертини, вдове папского племянника. Подобное родство возбудило во мне любопытство, и я ответил, что мой друг и я принимаем приглашение.
Мы поехали к племяннице святейшего отца на улицу Кристины и, поднявшись в апартаменты, увидели женщину, которой, несмотря на все ее старания выглядеть моложе, я дал бы не менее сорока лет: несколько худощавая, с красивыми черными глазами, прекрасной кожей, живая, все время смеющаяся, она еще могла вызвать мимолетное желание. Я быстро освоился с ней и, послушав ее щебетание, сразу же понял, что она совсем не вдова и не племянница папы. Приехала она из Модены и по своим естественным наклонностям и обстоятельствам жизни была откровенной авантюристкой. Сделав это открытие, я уже мог судить, что представляет привезший нас в этот дом аббат.
В глазах моего тревизанца я прочел, что красавица ему любопытна, и, когда она пригласила нас отобедать, удалился, сославшись на занятость. Тиретта же, сообразивший, в чем дело, остался. Я вышел почти тотчас вместе с аббатом, и мы расстались на набережной де Ферай.
На следующий день Тиретта взошел ко мне и сказал, что возвратился только сейчас.
– Значит, вы не ночевали дома, господин повеса?
– Да, общество папской племянницы пришлось мне по вкусу, и я не расставался с ней всю ночь.
– А вы не боялись надоесть?
– Напротив, уверен, что она осталась довольна моей беседой.
– По-видимому, вам пришлось высказать все свое красноречие?
– Она настолько удовлетворена, что предложила мне поселиться у нее в доме на правах кузена и с позволения господина Лё Нуара. Это, я полагаю, ее любовник.
– Значит, вы составите трио. Но обо всем ли уже договорено?
– Остальное ее забота. Она обещает, что сей господин найдет для меня хорошее место.
– Вы уже согласились?
– Я ни от чего не отказывался, но напомнил, что, будучи вашим другом, не могу принять никакого решения, не посоветовавшись. Она умоляла привезти вас обедать в воскресенье.
– С величайшим удовольствием.
Я на самом деле отправился туда вместе с ним, и едва эта сумасшедшая увидела нас, как сразу же бросилась Тиретте на шею, называя его своим дорогим графом Шесть-Раз.
– Мадам, каким образом моему другу удалось заслужить сей прекрасный титул?
– Своими подвигами в любви, сударь. Он обладает таким богатством, какое почти не встречается во Франции.
Рассказав о его доблести с откровенностью, показавшей полное отсутствие предрассудков, самозваная племянница объявила о желании поселить кузена у себя, добавив, что согласие г-на Лё Нуара уже получено: «Господин Лё Нуар посетит нас завтра, и я просто сгораю от нетерпения представить ему графа».
После обеда, продолжая восхвалять достоинства моего соотечественника, она распалила его, и он, не стесняясь, а может быть, даже и желая сделать меня свидетелем своей доблести, тут же успокоил ее. Должен признаться, при виде подобного зрелища я не ощутил никаких чувств, но в то же время не мог не заметить атлетического телосложения графа, которое давало основания с несомненностью утверждать, что он может составить капитал везде, где есть женщины, не стесненные в средствах.
Вскоре явились две перезрелые дамы, и Ламбертини поспешила представить им графа Шесть-Раз. Изумленные подобным словосочетанием, они, конечно, пожелали знать его этимологию, и после того, как сама героиня, отведя их в сторону и понизив голос, рассказала, в чем дело, мой друг стал в их глазах весьма интересным предметом.
Еще через некоторое время к дому подъехал фиакр[105]105
Фиакр (фр. fiacre) – легкий наемный четырехместный экипаж.
[Закрыть], и через минуту вошла очень полная пожилая дама в сопровождении ослепительно красивой молодой особы и бледного мужчины в черном костюме и круглом парике.
После поцелуев, свидетельствовавших о близких отношениях, племянница папы представила своего кузена, графа Шесть-Раз. Это имя, по-видимому, удивило старушку, но Ламбертини оставила его на сей раз без объяснений.
После нескольких минут фривольной беседы хозяйка предложила партию в брелан[106]106
Брелан (фр. brelan) – азартная карточная игра, а также серия из трех одинаковых карт в этой игре.
[Закрыть], пригласив участвовать и меня. Я отказался, а она не стала настаивать, лишь потребовала, чтобы ее дорогой кузен вошел с нею в половину.
Молодая особа, так поразившая меня своей красотой, вообще не знала карточной игры, и я предложил ей место у камина, спросив позволения сесть рядом. Она тут же согласилась, а приехавшая с ней старуха, смеясь, сказала, что мне будет нелегко найти, о чем говорить с ее племянницей, и она надеется лишь на мою снисходительность.
Я поспешил в свою очередь заверить даму, что, на мой взгляд, общество столь милой особы не может вызывать затруднений. Игра началась, и я занял место рядом с прелестной племянницей.
Несколько минут я был поглощен единственным удовольствием наслаждаться ее красотой, пока она не прервала меня, спросив, кто этот интересный господин, который так странно говорит.
– Это дворянин из моей страны. Дело чести вынудило его покинуть родину.
– У него такие забавные выражения.
– Вы правы, ведь в Италии французский язык не очень моден. Здесь он быстро научится, и тогда над ним перестанут смеяться. Я напрасно привел сюда своего друга – не прошло и двадцати четырех часов, и его уже испортили.
– Каким образом?
– Я не решаюсь рассказать об этом: как бы не рассердилась ваша тетушка.
– Не думаю, что мне обязательно давать ей во всем отчет. Но может быть, мой вопрос кажется вам нескромным?
– Нет, мадемуазель, совсем наоборот, и, если вы настаиваете, я буду вполне откровенен. Он пришелся по вкусу мадам Ламбертини. Она провела с ним ночь и, чтобы выразить свое удовольствие, наградила его шутливым прозвищем графа Шесть-Раз. Вот и вся история, совсем мне не понравившаяся, ведь мой приятель отнюдь не распутник.
Читатель будет удивлен, и, разумеется, справедливо, что я осмелился вести подобную беседу с юной особой, едва вышедшей из монастыря. Но в моем представлении было совершенно невозможно встретить у какой-то Ламбертини порядочную девицу. Я не сводил глаз с моей очаровательной собеседницы и увидел, как ее прелестное лицо залил румянец стыда. Но и сей признак показался мне все-таки двусмысленным.
Вообразите себе мое изумление, когда минуты через две она спросила:
– Но, сударь, в чем связь имени Шесть-Раз с тем, что он провел у мадам ночь?
– Мадемуазель, все очень просто: мой друг за одну ночь исполнил долг, для которого мужу и жене часто нужно шесть недель.
– И вы считаете меня настолько глупой, чтобы передавать ваш разговор тетушке?
– Но я, к сожалению, не рискнул рассказать вам все.
– Что же еще?
– Я не осмеливаюсь.
– Но вы уже столько наговорили мне, что, по-моему, ваша щепетильность излишня.
– Ну хорошо. Сегодня, сразу же после обеда, в моем присутствии он ее…
– Если вам это не понравилось, очевидно, вы просто завидуете.
– Нет, дело совсем в другом, но я не смею говорить.
– Вы просто смеетесь надо мной своими «я не смею».
– Сохрани Господь, мадемуазель! Ладно, я скажу вам и это. Мадам Ламбертини заставила меня собственными глазами убедиться, что мой друг по крайней мере на два дюйма больше, чем я.
– Ну, в этом смысле вас обманули. На самом деле он ниже.
– Речь идет не о росте, мадемуазель, а совсем о другом, что вы можете представить сами и в чем мой друг просто чудовищен.
– Чудовищен? Ну а вам-то что за дело? По-моему, лучше не быть чудовищным.
– Безусловно, вы правы. Но именно в этом отношении некоторые женщины не похожи на вас и обожают чудовищность.
– Или они не в своем уме, или же я не совсем ясно понимаю, о каком предмете идет речь. По-моему, очень странно, что вас тревожит подобное обстоятельство.
– Посмотрев на меня, вы бы изменили мнение.
– Когда я увидела вас, и в мыслях не имела ничего подобного. К тому же на вид вы прекрасно сложены.
– Нельзя оставлять вас больше в неведении. Вот, смотрите и судите сами.
– Оказывается, вы сами просто чудовище. Не пугайте меня.
Краска залила все ее тело, она поднялась и перешла к креслу своей тетушки. Я не пошевелился, не сомневаясь, что она скоро возвратится. В моем представлении она не была ни дурочкой, ни тем более невинной, а, вероятнее всего, просто притворялась. Я чувствовал удовлетворение, что так ловко воспользовался случаем и наказал ее за попытку одурачить меня. А так как она была очаровательна, я постарался, чтобы наказание не явилось для нее неприятностью. Относительно ума можно было не сомневаться – она продолжала беседу до самого конца, и все мои слова и действия явились лишь следствием ее настойчивых вопросов.
Минут через пять толстая тетушка, проиграв брелан, сказала племяннице с неудовольствием:
– Иди, дурочка, я из-за тебя проигрываю. Да и невежливо оставлять этого господина, который столь любезен, что разговаривает с тобой.
Племянница ничего не ответила и, улыбаясь, подошла ко мне:
– Если бы моя тетушка узнала, что вы сделали, она не упрекала бы меня в невежливости.
С этими словами она взяла несколько поленьев, чтобы положить в камин, и, нагнувшись, приняла идеально удобную позу. Здесь я осмелился нескромной рукой приблизиться к самому святилищу и нашел вход столь плотно закрытым, что для проникновения его пришлось бы взламывать. Красавица моя возмущенно выпрямилась и, вернувшись на место, с чувством сказала, что она благородная девица и надеялась на должное с моей стороны уважение. Прикинувшись смущенным, я рассыпался в извинениях, и скоро на ее прелестное лицо снова возвратилось столь красящее его спокойствие. Но, несмотря на раскаяние, добавил я, не могу не испытывать живейшего удовлетворения, убедившись, что не осчастливила она еще никого из смертных.
– Не сомневайтесь, – ответила она, – сердце мое будет принадлежать только законному супругу.
Я взял руку, которую она не отняла, и осыпал поцелуями. Через полчаса толстая тетушка со своей милой племянницей уехали. Я тоже не замедлил откланяться и увез с собой Тиретту, который обещал хозяйке завтра же переселиться к ней.
Дня через три или четыре я получил от мадемуазель де ля Мёр (так звали очаровательную племянницу) письмо, адресованное в мою контору. Она писала:
«Мадам***, моя тетушка, набожна, богата, скупа и несправедлива. Она не любит меня и, не сумев определить в монахини, хочет выдать замуж за одного богатого коммерсанта из Дюнкерка, которого я совершенно не знаю и который, заметьте, известен ей не больше, чем мне. Сваха хвалит его, но и неудивительно – какой же купец скажет плохое о своем товаре. Этот господин довольствуется годовой рентой[107]107
Рента (нем. Rente) – плата за имущество, землю или капитал, которые владелец отдает в пользование за регулярно выплачиваемые деньги или содержание.
[Закрыть] в тысячу двести франков, но гарантирует, что после своей смерти оставит меня наследницей ста пятидесяти тысяч. Здесь уместно заметить, что по завещанию моей покойной матери тетушка в день свадьбы должна выдать мне двадцать пять тысяч экю.
Если все происшедшее между нами не сделало меня в Ваших глазах существом, достойным лишь презрения, я предлагаю Вам свою руку и сердце вместе с семьюдесятью тысячами франков и еще такой же суммой после смерти тетушки.
Не пишите мне, я не имею возможности получить Ваше письмо. Вы ответите мне в воскресенье у мадам Ламбертини. Это оставляет Вам четыре дня, чтобы обдумать столь серьезное дело. Что касается меня, то если я и не уверена, люблю ли Вас, но во всяком случае не сомневаюсь, что должна предпочесть Вас любому другому. Я вполне чувствую необходимость завоевать Ваше уважение, так же как и Вам следует добиваться моего. Но все же я уверена, что Вы сделаете приятной мою жизнь, а я всегда буду верна своему долгу. Если Вы сочтете, что счастье, на которое я надеюсь, будет в равной мере и Вашим, Вам понадобятся услуги адвоката, поелику тетушка моя до крайности корыстолюбива.
Коль скоро Вы решитесь, Вам придется прежде всего поместить меня в монастырь, иначе я подвергнусь дурному обращению, чего хотела бы избежать. Если же предложение мое неприемлемо, прошу у Вас милости, которая принесет Вам вечную мою признательность. Не старайтесь больше видеть меня и тщательно избегайте тех мест, где могли бы мы встретиться. Этим Вы поможете мне забыть вас. Знайте, что я могу быть счастлива, только став Вашей женой или же навсегда расставшись с Вами. Прощайте. Надеюсь видеть Вас в воскресенье».
Я был растроган этим письмом и не сомневался, что оно продиктовано чувствами добродетели, чести и благоразумия. Ум сей очаровательной особы превосходил даже ее прелестную внешность. Мне было стыдно за свое поведение, и я понимал, что буду достоин самых ужасных пыток, если откажусь от руки, предложенной мне с таким благородством. К тому же и алчность, хотя и не превосходила все остальные чувства, не позволяла мне отвести благосклонный взгляд от состояния, превышавшего все, на что я мог рассчитывать. И тем не менее мысль о супружестве, к которому не испытывал я никакого призвания, приводила меня в содрогание.
Я слишком хорошо знал себя и не мог не понимать, что постоянная совместная жизнь сделает меня несчастным и поэтому при самых благих намерениях я не могу составить счастье женщины, которая доверилась мне. Невозможность решиться в течение благоразумно оставленных четырех дней показывала, что я не влюблен. И все-таки моя слабость была такова, что я не смог окончательно отвергнуть предложенное. И еще меньше у меня было сил откровенно сказать ей об этом.
В течение четырех дней мысли мои полностью поглощены были единственным предметом: я горько раскаивался в своих оскорбительных жестах. Но что мне оставалось делать – я был не в силах загладить причиненную обиду. Одна мысль о ее страданиях казалась мне непереносимой, но и о том, чтобы связать себя, я не мог думать без отвращения – вот обычное состояние человека, который должен принять решение и не может окончательно склониться ни в ту ни в другую сторону.
Опасаясь, как бы мой злой гений не вынудил меня манкировать[108]108
Манкировать (фр. manquer) – пренебречь.
[Закрыть] свиданием, решился я ехать к Ламбертини, не остановившись ни на чем определенном.
Набожная папская племянница еще не вернулась от мессы, когда я заявился к ней. Меня встретил Тиретта, который забавлялся игрой на флейте. Едва я вошел, как он положил инструмент и рассыпался в приветствиях. Потом сразу же возвратил то, что был должен за новый костюм.
– Ну вот, мой друг, ты уже при деньгах, поздравляю.
– Уместнее соболезнования, дорогой мой. Эти деньги краденые, мне стыдно их держать, хотя я ни в чем не повинен.
– Неужели! Краденые деньги?
– Да, в этом доме занимаются шулерством и уже посвятили меня в свои махинации. Из ложного стыда я соучаствую в сих позорных выигрышах. Хозяйка моя и еще три-четыре женщины, такие же, как она, потрошат простаков. Мне это занятие отвратительно, и, чувствую, я не продержусь здесь долго. В конце концов или меня убьют, или я прикончу кого-нибудь. Уж лучше как можно скорее вырваться из этого притона головорезов.
– Совершенно согласен, друг мой. Более того, лучше уйти сегодня, чем завтра.
– Я не хотел бы вести себя неучтиво. Господин Лё Нуар любезный человек и мой друг. Он считает меня кузеном этой несчастной и ничего не знает о ее позорных делах. У него возникнут подозрения, и, поняв причины моего бегства, он может бросить ее. Через пять-шесть дней я найду предлог и тогда поспешу возвратиться к тебе.
Ламбертини изъявила удовольствие, что я пришел к обеду как друг дома. Я спросил, довольна ли она все еще моим приятелем Шесть-Раз, и получил ответ, что, хотя граф и не всегда являет все свое могущество, она тем не менее вполне удовлетворена.
– К тому же, – добавила Ламбертини, изображая милостивую повелительницу, – я не требую слишком многого от своих вассалов.
Наш шутливый разговор продолжался до появления остальных гостей. Мадемуазель де ля Мёр, увидев меня, с трудом сумела скрыть свою радость. Она была в малом трауре, и он настолько шел ей, оттеняя прелестную белизну кожи, что я и до сих пор еще удивляюсь, почему сей миг не решил мою судьбу.
Вскоре появился Тиретта, покидавший нас, чтобы заняться своим туалетом. Ничто не заставляло меня скрывать мое влечение к очаровательному созданию, и я оказывал ей все мыслимые знаки внимания. Тетушке я заявил, что, по-моему, ее племянница само совершенство и если бы я мог найти такую спутницу, то охотно связал бы себя брачными узами.
– Моя племянница, сударь, правдива и послушна, однако ей не хватает ума и набожности.
– Не будем говорить об уме, дорогая тетушка, – возразила сама племянница, – но за веру в монастыре меня никогда не упрекали.
– Еще бы, ведь там одни иезуитки.
– А какое это имеет значение?
– Очень большое. Все знают иезуитов и их приверженцев. Эти люди совершенно лишены веры. Но поговорим лучше о чем-нибудь другом. Я хочу только одного – чтобы ты сумела понравиться твоему будущему мужу.
– Мадам, следует ли это понимать в том смысле, что мадемуазель выходит замуж?
– Жених ее должен прибыть в начале следующего месяца.
– Он из судейского сословия?
– Нет, сударь, это коммерсант, располагающий вполне достаточными средствами.
Я чувствовал, что сей разговор не может быть приятен юному созданию, слушавшему, не произнося ни слова, и стал рассуждать о том, сколь много соберется людей на Гревской площади посмотреть на казнь Дамьена. Все выразили живейшее любопытство видеть это ужасное зрелище, и я предложил им для сего широкое окно, из которого видно любое место площади. Дамы с восторгом согласились, и я обещал заблаговременно отвезти их на место.
У меня не было такого окна, но я знал, что в Париже, как и повсюду, деньги делают все. После обеда, сославшись на дела, я удалился и, взяв первый попавшийся фиакр, через четверть часа был уже обладателем превосходного окна на втором этаже, за которое пришлось отдать три луидора.
Договорившись, я поспешил возвратиться к обществу, которое забавлялось партией пикета[109]109
Пикет (фр. piquet) – старинная карточная игра для двух, трех и четырех игроков; колода для нее содержит 32 карты.
[Закрыть]. Мадемуазель де ля Мёр, не умевшая играть, от скуки смотрела на них. Я подошел к ней, и мы отдалились в другой конец залы, чтобы поговорить без помех.
– Ваше письмо, моя прелесть, сделало меня счастливейшим из смертных. Вы станете моей женой, и до последнего вздоха я буду благословлять счастливую нескромность, которой обязан своему избранию из множества других, принявших бы вас и без пятидесяти тысяч экю – сущим пустяком по сравнению с вашими высокими качествами.
– Мне приятно столь лестное мнение.
– Могло ли оно быть иным? Теперь, когда вы знаете мои чувства, не следует проявлять излишней поспешности, доверьте все мне.
– Но вы же знаете мое положение.
– Я не могу ни на минуту забыть о нем. Дайте мне время нанять дом и обставить его, чтобы меня могли считать достойным принести вам свое имя. Ведь я живу сейчас в меблированных комнатах, и мне было бы стыдно оказаться в глазах ваших родственников заурядным авантюристом.
Я чувствовал себя не совсем ловко и, взяв ее за руку, несколько раз поцеловал с нежной почтительностью. Не сомневаюсь, если бы в эту минуту у нас были нотариус и священник, я не колеблясь обвенчался бы с ней.
Занятые друг другом, как это всегда бывает у оставшихся наедине влюбленных, мы сначала не обращали внимания на шум, возникший в другом конце залы. Но потом, почитая своим долгом вмешаться, я оставил мою будущую жену и подошел к игравшим, чтобы успокоить Тиретту.
На столе я увидел шкатулку, наполненную всевозможными драгоценностями. Двое мужчин спорили с Тиреттой, который держал в руке какую-то книгу. Он сказал мне, что эти господа – шулеры, выигравшие посредством книги тридцать или сорок луидоров.
– Сударь, – обратился ко мне один из игроков, – эта книга представляет собой лотерею, где все рассчитано самым честным образом. В ней тысяча двести листов, из них двести выигрышных, остальная тысяча – пустые. За каждым выигрышным листом следует пять пустых. Тот, кто желает играть, должен поставить одно экю и шпилькой раскрыть книгу в любом месте. Если лист пустой, значит проигрыш, но, если на нем есть число, играющий получает соответствующую вещь или ее стоимость, которая также обозначена. Заметьте, сударь, самый маленький выигрыш составляет двенадцать франков, а есть предметы, цена которых доходит до тысячи двухсот. Игра идет уже час, и мы успели потерять несколько дорогих вещей, а мадам, – он указал на тетушку моей возлюбленной, – выиграла кольцо, стоящее шесть луидоров. Однако она пожелала получить деньги и, продолжая игру, лишилась их.
– Да, – подтвердила тетушка, – я проиграла, а эти господа со своей проклятой лотереей облегчили карманы всем присутствующим. Конечно, здесь сплошной обман.
– Ясно, – вмешался Тиретта, – они шулеры.
– Но в таком случае сборщиков лотереи Военной школы можно назвать точно так же, – ответил один из игроков.
На это Тиретта ударил его по щеке. Я бросился между спорящими и заставил их замолчать.
– Все лотереи, – сказал я, – выгодны для устроителей. Однако лотерее Военной школы покровительствует сам король, а я – главный сборщик. В соответствии со своим положением я конфискую эту шкатулку и предоставляю вам выбор: или верните всем незаконно выигранные деньги, или же я пошлю за полицией, и вас отправят в тюрьму. Тогда посмотрим, можно ли называть нас шулерами только потому, что вы сами мошенники.
Видя силу на нашей стороне, они почти сразу решили отдать все проигранное, так как возвратили сорок луидоров, хотя клятвенно заверяли, что получили всего двадцать.
Впрочем, я вполне верил этому утверждению обоих проходимцев, но сильно рассердился и хотел, чтобы они поплатились за оскорбительное сравнение, которое, впрочем, было, по существу, совершенно справедливо. Именно из-за него я не возвратил им книгу, не имея на то ни малейшего права, и они тщетно умоляли меня отдать ее. Взятый мною тон, уверенные манеры и угрозы, а также, вероятно, страх перед полицией заставили их довольствоваться хотя бы сохранением шкатулки.
На следующее утро оба игрока явились ко мне и преподнесли красивый ящичек с двадцатью четырьмя прелестными фигурками саксонского фарфора. Сей аргумент оказался неопровержимым, и я решил возвратить им книгу, хотя и не удержался от угроз, предупредив, что, если они будут продолжать свои занятия в Париже, засажу их в тюрьму. Они обещали воздержаться, но, конечно, и не собирались исполнить данное слово. Впрочем, меня это мало заботило.
28 марта, в день казни Дамьена, я рано приехал к Ламбертини за дамами, и, поскольку мой экипаж с трудом вмещал всех нас, я без затруднений мог взять мою прелестную возлюбленную к себе на колени, и таким манером мы отправились на Гревскую площадь. Три наши дамы разместились у окна, сжавшись, елико возможно, наклонившись и опираясь на руки, чтобы и нам позволить смотреть поверх их голов. Перед окном были две ступени, и дамы стояли на второй, а нам приходилось помещаться вместе с ними, так как иначе мы ничего не увидели бы. Я не без преднамеренности сообщаю читателю сии подробности, поскольку без них будет затруднительно понять то, о чем мне придется умалчивать.
У нас достало терпения целых четыре часа наблюдать сие ужасное зрелище. Казнь Дамьена слишком хорошо известна, и нет надобности говорить о ней, тем более что рассказ получился бы слишком долгим, да и вообще подобные зверства оскорбляют природу человека. Дамьен был фанатиком, который полагал, что совершит доброе дело и заслужит вечное спасение, если умертвит Людовика XV. Хотя король отделался всего лишь царапиной, покушавшегося пытали так же, как за цареубийство.
Во время казни сей жертвы иезуитов я был принужден отвести глаза и заткнуть уши, чтобы не слышать душераздирающих криков человека, уже лишившегося половины своего тела. Однако Ламбертини и толстая тетушка даже не пошевелились. Не знаю, было ли это признаком жестокосердия? Мне оставалось только верить их словам, что ужас перед преступлением сего чудовища лишил их жалости, столь естественной при виде нечеловеческих мучений. На самом же деле в течение всей казни Тиретта занимал набожную тетушку, и, возможно, именно поэтому добродетельная дама не отваживалась пошевельнуться, ни даже повернуть голову.
Оказавшись позади нее на весьма близком расстоянии, он из предосторожности приподнял ее платье, чтобы не наступить на него. Это, конечно, было вполне естественно. Но, случайно посмотрев в их сторону, я увидел, что осмотрительность Тиретты зашла слишком далеко. Не желая мешать своему другу, а тем более стеснять даму, я отвернулся и нарочно встал таким образом, чтобы моя возлюбленная ничего не заметила. Это вполне устраивало тетушку, и я в течение целых двух часов слышал шуршание, но, находя положение забавным, терпеливо не двигался со своего места. Я восхищался аппетитом Тиретты даже больше, чем его смелостью, но еще сильнее умиляла меня покорность самой дамы.
Когда к концу сего долгого представления я увидел, что мадам*** обернулась, я тоже повернулся и, посмотрев на Тиретту, обнаружил его свежим, веселым и спокойным как ни в чем не бывало. Однако дражайшая тетушка показалась мне задумчивее и серьезнее, чем обычно. Ей оставалось только уступить фатальной необходимости, иначе Ламбертини осмеяла бы ее, а юная воспитанница, открыв запретные для себя таинства, была бы шокирована.
Наконец мы уехали, и, доставив папскую племянницу домой, я попросил ее уступить мне на несколько часов Тиретту. Я проводил также мадам*** на улицу Сен-Андре-де-Зар, и она пригласила меня приехать к ней на следующее утро, имея для меня некое сообщение. Как мне показалось, расставаясь с нами, она не поклонилась моему другу. Я полагал, что мой повеса нуждается в подкреплении, и мы отправились к Лоделю, у которого за шесть франков подавали отменнейший обед.
– Чем это ты занимался позади мадам***? – спросил я его.
– Ну, я был уверен, что ни ты, ни кто другой ничего не заметит.
– Никто другой – это возможно, а что касается меня, то, увидя начало твоих маневров и предполагая дальнейшее, я нарочно встал так, чтобы вас не поймали ни Ламбертини, ни прелестная племянница. Догадываюсь, чем ты довольствовался, и, должен признаться, восхищен столь непомерным аппетитом. А несчастная жертва, кажется, недовольна.
