Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"

Автор книги: Джакомо Казанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 46 страниц)

XXVI
Неблагодарная добродетель

1760 год

В каюте я сразу же заснул и проснулся уже в Авиньоне. Меня проводили в гостиницу «Сент-Омер», где я отужинал в своей комнате, несмотря на пространные рассказы Дюка о необычайных прелестях некой юной красавицы, появившейся за табльдотом.

На следующий день испанец мой разузнал, что сия красавица вместе с мужем занимает соседнюю со мной комнату. Тут же он подал мне театральную афишу, на которой значилось: «АРТИСТЫ ПАРИЖСКОЙ ТРУППЫ. ПОЕТ И ТАНЦУЕТ МАДЕМУАЗЕЛЬ АСТРОДИ». Я не смог сдержать возгласа удивления: «Как, неужели очаровательная Астроди в Авиньоне? Воображаю, как она удивится при виде меня».

Не намереваясь вести жизнь отшельника, я спустился к обеду и нашел около двадцати особ, собравшихся вокруг столь богатого стола, что он вряд ли мог стоить менее сорока су с персоны. Прекрасная иностранка занимала внимание всех присутствующих, а мое в особенности. Это была совершенная красавица, очень молодая, не отводившая глаз от своей тарелки и отвечавшая на все обращения лишь односложными междометиями, поднимая при этом только на мгновение огромные голубые глаза неописуемой красоты. Муж ее сидел на другом конце стола. Он представлял собой одну из тех заурядных фигур, которые с самого начала вызывают лишь пренебрежение, – молодой, тощий, любитель поесть и поговорить, да к тому же еще смеявшийся всегда и по любому поводу. Своими манерами он напоминал мне переодетого лакея. Будучи уверен, что подобная личность не имеет обыкновения отказываться, я послал ему бокал шампанского, который он тут же и осушил за мое здоровье. «Позвольте мне предложить бокал для мадам?» На сие он отвечал со смехом, чтобы я адресовался прямо к ней, после чего мадам, слегка наклонив голову, отвечала, что никогда не пьет вина. По окончании обеда она поднялась, и муж последовал за ней наверх.

Один иностранец, который, подобно мне, видел ее в первый раз, спросил, кто она. Когда я сослался на свою неосведомленность, кто-то из обедавших ответил, что ее муж назвался кавалером Стюардом, что они приехали из Лиона и направляются в Марсель, а здесь живут уже восемь дней без прислуги и с весьма тощим багажом.

Намереваясь задержаться в Авиньоне лишь для того, чтобы посетить Воклюз, я не позаботился о рекомендательных письмах и поэтому не мог рассчитывать на какие-либо знакомства.

Кто из итальянцев, наслаждавшихся божественным Петраркой, не желает посетить места, знаменитые по любви поэта к прекрасной Лауре де Сад?

Я отправился в комедию, где увидел вице-легата Сальвиати, именитых женщин, ни красивых, ни безобразных, жалкую оперу, но нигде не обнаружил ни Астроди, ни кого-либо из парижской Итальянской комедии.

– А где же знаменитая Астроди? – спросил я в конце представления у сидевшего рядом молодого человека.

– Простите, но она только что пела и танцевала перед вами.

– Черт возьми! Мне пришлось знать ее довольно близко, и если она каким-то невероятным образом настолько изменилась, то это уже совсем другая женщина.

Я вышел, но через две минуты тот же молодой человек догнал меня и пригласил пройти в ложу Астроди, которая, как он сказал, узнала меня. Я молча последовал за ним и оказался перед некрасивой девицей, хотя и бросившейся мне на шею, но совершенно незнакомой. Она обращалась ко мне по имени и не давала произнести ни слова. Предположив, что дурнушка может быть сестрой Астроди, я сел и похвалил ее таланты. Она спросила разрешения освободиться от театрального костюма и со смехом принялась снимать туфли, не стесняясь показать то, что, возможно, скрывала бы, будь оно достойно внимания.

Про себя я смеялся ее ужимкам, поскольку после Гренобля трудно было меня обольстить, даже если бы она оказалась столь же красивой, сколь на самом деле была неинтересной. Худоба и смуглость кожи не были достаточно сильными средствами, чтобы заставить забыть о непривлекательности ее лица. Я поражался уверенности, с которой она держалась в подобных обстоятельствах и еще требовала, чтобы я поехал с ней ужинать. Из-за ее настойчивости мне пришлось отказаться в таких выражениях, которые я никогда не позволил бы себе с другой женщиной. Тогда она попросила взять четыре билета на завтрашнее представление, служившее для нее бенефисом[163]163
   Бенефис (фр. bénéfice – «прибыль, польза») – спектакль в честь одного из участвующих артистов, сбор от которого полностью или частично поступает в его пользу.


[Закрыть]. Сообразив, что речь шла о дюжине франков, и радуясь возможности отделаться подобной безделкой, я спросил вместо четырех билетов шестнадцать. Она чуть не сошла с ума от радости, когда получила двойной луидор. Конечно, это была ненастоящая Астроди. Я возвратился в гостиницу и отменно поужинал у себя в комнате.

Вечером, когда Дюк причесывал меня, он рассказал, что перед ужином к прекрасной иностранке и ее мужу явился хозяин и недвусмысленно заявил категорическое требование заплатить к завтрашнему утру. Иначе для них не будут поставлены куверты, а все их пожитки навсегда останутся в гостинице.

– Откуда ты это знаешь?

– Обыкновенно. Их комната отделяется лишь деревянной перегородкой, и если бы они были сейчас у себя, то слышали бы каждое наше слово.

– А где они?

– За столом. Стараются наесться на весь завтрашний день. Дама, правда, плачет. Вам, сударь, сейчас и карты в руки.

– Умолкни, я не желаю впутываться в это. Здесь явная ловушка. Порядочная женщина никогда не стала бы рыдать за табльдотом.

– Ах, если бы вы видели, как к лицу ей слезы! Я, жалкий бедняк, и то не пожалел бы пары луидоров, если бы она только пожелала заработать их.

– Поди предложи ей.

В эту минуту возвратилась мадам с супругом, и я услышал рыдания и сердитый мужской голос. Но говорили они по-валлонски, и я не понял ни слова.

– Отправляйся спать, – сказал я Дюку, – и передай хозяину, чтобы завтра приготовил мне другую комнату.

Я лег, но слезы и шепот прекратились только после полуночи.

На следующее утро, когда я брился, Дюк доложил о кавалере Стюарде.

– Скажи, что я не знаю никого с таким именем.

Дюк вернулся и сообщил, что, услышав отказ, кавалер в ярости топнул ногой, зашел к себе в комнату и вышел из нее уже со шпагой.

– Надо все-таки проверить, заряжены ли пистолеты.

Мне было смешно, однако я остался доволен предусмотрительностью моего испанца, ведь отчаявшийся человек способен на все.

– Иди к хозяину и скажи, чтобы он дал мне другую комнату.

Однако хозяин явился сам и обещал удовлетворить меня лишь на следующий день.

– Если сегодня же не будет комнаты, я сейчас же съеду. Зачем мне слушать по ночам рыдания?

– Неужели здесь слышно, сударь?

– Да, вы можете сами убедиться, например сейчас. Может быть, вам будет даже интересно. Эта женщина из-за вас покончит с собой.

– Из-за меня, сударь? Но я требовал только то, что мне причитается.

– Слышите, теперь говорит муж. Уверен, на своем жаргоне он называет вас чудовищем.

– Это меня не касается, лишь бы заплатил.

– Вы обрекаете их на голодную смерть. Сколько они должны?

– Пятьдесят франков.

– И вам не стыдно поднимать шум из-за таких пустяков?

– Сударь, мне было бы стыдно, если бы я дурно поступил. Но я требую свое.

– Вот ваши деньги. Идите и скажите им, что вам заплатили и они могут обедать, но не называйте меня.

– Вы сделали доброе дело, – произнес сей неотесанный мужлан и удалился, чтобы сообщить им эту новость:

– Вы ничего мне не должны и, если угодно, можете спускаться к обеду и ужину, но впредь будете платить каждый день.

Весь этот монолог был произнесен громким голосом, чтобы я слышал каждое слово.

Когда я выходил из комнаты, меня сразу же остановил кавалер и рассыпался в благодарностях.

– Сударь, я не понимаю, о чем вы говорите, – отвечал я.

Он отошел, еще раз поблагодарив, а я отправился на берег Роны развлечься созерцанием моста и реки, которую географы почитают самой быстрой в Европе. В гостиницу я вернулся лишь к обеду. Хозяин знал, что я плачу каждый раз по шесть франков, и отдельно для меня готовил деликатесные блюда. Именно там я пил самое лучшее эрмитажное вино[164]164
   Эрмитажное вино (от фр. ermitage – «место уединения, приют отшельника») – прославленное французское вино из винограда, выращенного на склонах долины реки Роны. Свое название получило благодаря скиту, появившемуся в той местности в XIII веке.


[Закрыть], которое находил столь превосходным, что за все время, проведенное в Авиньоне, не употреблял никакого другого. После обеда я занялся своим туалетом, а потом отправился в театр. У подъезда я встретил Астроди и отдал ей все шестнадцать билетов. Мое место было рядом с ложей вице-легата князя Сальвиати, который приехал с многочисленной свитой дам и кавалеров, разукрашенных кружевами и орденами.

Ко мне подошел человек, назвавшийся отцом мнимой Астроди, и шепнул на ухо, что дочь его просила не выдавать ее тайну. Я отвечал ему также шепотом, что никогда не подвергну себя риску быть уличенным во лжи. Легкость, с которой жулик предлагает честному человеку принять участие в его махинациях, просто поразительна. Возможно, ему кажется, что подобная откровенность является знаком уважения.

После первого акта человек двадцать лакеев в княжеских ливреях разносили в передние ложи мороженое. Я счел уместным отказаться, и тогда некий молодой человек, прекрасный, как Амур, подошел ко мне и непринужденным, но учтивым тоном спросил, почему я не взял мороженое.

– Не имея чести никого знать, я никому не хотел давать повод говорить, что он угощал меня.

– Сударь, такой человек, как вы, не нуждается в рекомендациях.

– Это слишком большая честь для меня.

– Вы остановились в гостинице «Сент-Омер», сударь?

– Да. Естественно, ради того, чтобы посетить Воклюз, куда рассчитываю поехать завтра, если смогу найти хорошего чичероне[165]165
   Чичероне (ит. cicerone) – проводник, дающий пояснения иностранцам при осмотре достопримечательностей. Название, вероятно, произошло от имени римского оратора Марка Туллия Цицерона.


[Закрыть].

– С удовольствием окажу вам эту услугу. Меня зовут Дольчи. Я сын капитана гвардии вице-легата.

– Мне весьма приятно ваше любезное предложение, и я с удовольствием принимаю его.

– Я буду у вас в семь часов.

Меня привела в восхищение благородная непринужденность сего Адониса[166]166
   Адонис (др.– греч. Ἄδωνις) – в античной мифологии прекрасный юноша, в которого влюбилась сама богиня Афродита.


[Закрыть], которого, если бы не звук мужского голоса, можно было бы принять за прелестную деву. Зато самозваная Астроди, чьи артистические таланты вполне соответствовали ее непривлекательности, вызывала один лишь смех, так как во время всего представления ни на минуту не отводила от меня своих белесых глаз. Даже когда пела, и то с улыбкой посматривала она в мою сторону и делала какие-то многозначительные жесты, по которым все присутствующие должны были обратить на меня внимание и составить совершенно превратное представление о моих вкусах. Зато мне понравились голос и глаза другой актрисы, оказавшейся горбуньей. Несмотря на сей порок, она была очень высока и, если бы не ее уродство, имела бы рост не менее шести футов. Кроме очень красивых глаз и вполне сносного голоса, она, как мне показалось, была, подобно всем горбуньям, отнюдь не лишена ума. Я увидел ее вместе с дурнушкой Астроди у подъезда, когда выходил из театра. Одна ждала, чтобы поблагодарить меня, другая предлагала билеты на свой бенефис.

Как только Астроди излила на меня свои благодарности, горбунья, смеясь во весь рот, растягивавшийся до самых ушей и открывавший не менее двух дюжин ослепительных зубов, сказала, что надеется на мое согласие почтить своим присутствием ее бенефис.

– Если только мне не придется уехать раньше, – отвечал я.

При этих словах наглая Астроди в присутствии нескольких дам, ожидавших своих карет, со смехом сказала, что ни под каким видом не позволит мне уехать, и посоветовала своей подруге:

– Дай ему шестнадцать билетов.

Постеснявшись отказаться, я выложил два луидора, после чего Астроди сказала, несколько понизив голос:

– Завтра, когда кончится спектакль, мы поедем к вам ужинать, но при условии, что больше никого не будет. Нам хочется напиться.

Несмотря на некоторую досаду, я подумал, что такая компания должна быть довольно комической, и решил остаться, надеясь позабавиться.

Я сидел один у себя в комнате, когда возвратились Стюард и его жена. На сей раз не было слышно ни слез, ни упреков. Однако же утром, к своему величайшему удивлению, я увидел перед собой самого кавалера, который заявил мне, как будто мы были старыми знакомцами, что, узнав о моей сегодняшней прогулке в Воклюз, да еще в четырехместной карете, он решился просить позволения, ежели я буду один, сопровождать меня вместе со своей женой, которой очень хочется посмотреть фонтан. Я согласился.

Дюк не преминул заметить, что все идет, как он предсказывал. Действительно, парочка, без сомнения, задумала возместить мои расходы новыми авансами. Сие не было для меня неприятно, тем более я еще не сделал ни одного шага для того, что уже предлагалось с такой предупредительностью.

Явился Дольчи, прекрасный, словно ангел. Соседи мои были вполне готовы, и как только экипаж нагрузили всем необходимым для доброго пикника, мы отправились.

Я надеялся, что лицо красавицы просветлится и печаль уступит место если не веселью, то, по крайней мере, непринужденности. Однако я ошибся – на все мои разговоры, как шутливые, так и серьезные, она отвечала или междометиями, или же с самым крайним лаконизмом. Бедный Дольчи был безмерно поражен. Ему казалось, будто он причина печального настроения этой женщины и поэтому именно из-за него омрачилась наша увеселительная прогулка. Пришлось успокаивать его тем, что, когда он столь любезно предложил мне свое общество, я еще не знал о предстоящей мне чести сопровождать эту прекрасную даму, а при случившейся утром оказии был лишь рад возможности доставить ему столь прелестную спутницу. Дама не произносила ни слова и смотрела вокруг так, будто перед ее глазами было пустое место.

Успокоившийся после моего объяснения, Дольчи опять стал обращаться к ней, стараясь затронуть какие-нибудь струны ее души. Но напрасно. Тогда он ударился в пространный диалог с мужем, стремясь, однако, обратить на себя внимание дамы, но ее прекрасные губки даже не дрогнули.

Красота нашей спутницы была совершенно безупречна: глаза сверкающей голубизны и идеального разреза, округлые плечи, полные и нежные руки, талия нимфы и светло-каштановые волосы несравненной прелести. Мое разгоряченное воображение обнажало то, чего я не мог видеть, и все казалось восхитительным. Однако ж по некоторым размышлениям я рассудил, что эта женщина с ее печалью может возбудить лишь влюбленность, но отнюдь не длительное чувство, поскольку, доставляя наслаждение, она никогда не принесла бы счастия.

Я решил не видеть ее более. Возможно, она даже лишилась рассудка или впала в отчаяние, оказавшись во власти человека, которого навряд ли любила. Мне было жаль ее, и все же казалось непростительным, чтобы порядочная женщина, к тому же не лишенная некоторого воспитания, согласившись поехать с нами, совершенно не посчиталась с тем, что своим унынием уничтожает всю прелесть нашей прогулки.

В отношении кавалера Стюарда, независимо от того, был ли он ее мужем или любовником, не приходилось ломать себе голову. Кроме своей молодости, он ничем не выделялся – ни красотой, ни безобразием, ни каким-либо иным качеством. Его тон был фальшив, манеры грубы, а беседа обнаруживала одновременно и невежество, и глупость. И каким только образом, не имея за душой ни гроша и разъезжая по Европе с красавицей, выставляющей напоказ свою неприступную добродетель, мог он вообще существовать, если не за счет простаков? Впрочем, несмотря на свое невежество, возможно, он заметил, что сих последних везде предостаточно, хотя опыт и должен был показать ему ненадежность такового средства.

По прибытии в Воклюз я полностью поручил себя Дольчи, который бывал здесь уже сотни раз и имел в моих глазах то неоспоримое преимущество, что обожал возлюбленного Лауры. Мы оставили экипаж в Апте и направились по дороге к источнику, куда в этот день стекалось множество любопытствующих. Сам источник выходит из грота у основания скалы, возвышающейся не менее чем на сотню футов, из коих сам грот занимает почти половину. Вода изливается столь обильно, что уже здесь заслуживает названия реки. Это и есть Сорг, впадающий за Авиньоном в Рону. Невозможно представить воду более чистую и прозрачную, поскольку камни на ее ложе не дают ни малейшего замутнения.

Я хотел добраться до самой вершины, на которой стоял дом Петрарки; через шестнадцать лет мне снова довелось вспоминать со слезами сего поэта, но уже в Аркуа, где он окончил свои дни и где еще до сих пор сохраняется его дом. Сходство оказалось поразительным – из комнаты Петрарки в Аркуа видна вершина скалы, похожей на то место Воклюза, которое служило обителью мадонны Лауры.

Я извинился перед мадам Стюард, что оставил ее, дабы отдать дань уважения тени той, которая любила самого мудрого человека из всех когда-либо рожденных природой.

«Четыреста пятьдесят лет назад, мадам, – обратился я к сей хладной статуе, смотревшей на меня с неописуемым изумлением, – на то самое место, где сейчас стоите вы, приходила Лаура де Сад, которая, может быть, и не могла сравниться с вами в красоте, но зато была весела, любезна, нежна и благонравна. И этот воздух, который она вдыхала и которым дышите сейчас вы, быть может, зажжет в вас тот божественный огонь, что наполнял ее кровь, заставляя биться сердце и воздымая грудь. Тогда завоюете вы уважение всех чувствительных людей, и никто не осмелится причинить вам ни малейшей неприятности. Веселость, мадам, – это удел избранных, а печаль – лишь ужасный образ, порожденный умами, обреченными на вечные муки. Будьте же веселы, как то подобает вашей красоте».

Мое одушевление передалось милому Дольчи, который тут же расцеловал меня. Тупой Стюард хохотал, а жена его, возможно принявшая меня за сумасшедшего, не изъявила ни малейшего признака волнения. Я подал ей руку, и мы не спеша спустились к дому мессера Франческо д’Ареццо[167]167
   Речь идет о поэте Франческо Петрарке.


[Закрыть], где я провел четверть часа, вырезая свое имя. Затем мы отправились обедать.

Дольчи еще больше, чем я, оказывал внимание этой необычной женщине. Стюард же лишь ел и пил, пренебрегая водой Сорга, которая, как он говорил, только портит эрмитажное вино. Возможно, и Петрарка держался того же мнения. Мы совершили обильные возлияния, но без ущерба для рассудка. Впрочем, наша спутница оставалась совершенно трезвой. Возвратившись в Авиньон, мы откланялись, оставив без внимания предложение глупого Стюарда зайти к нему.

Я взял Дольчи под руку и провел с ним последние часы дня на берегу Роны. Неожиданно сей очаровательный юноша сказал мне: «Наша сегодняшняя дама – законченная мошенница. Держу пари, она покинула свою страну лишь потому, что отдавалась всем без разбора и там уже никого не привлекали ее прелести. Она, верно, рассчитывает поправить свои дела там, где сумеет представиться совсем неопытной. Тип, выдающий себя за мужа, тоже мошенник чистой воды, а ее печаль – одно притворство, назначенное тому, кто решился бы, несмотря ни на что, добиваться ее благосклонности. Она еще не нашла подходящий для одурачивания предмет, но, несомненно, прицеливается в человека состоятельного, и, вполне вероятно, выбор ее остановится на вас».

Прощаясь, я расцеловал его, поблагодарил за любезность, и мы договорились о свидании.

В гостинице я встретил человека располагающей внешности, но уже в летах, который приветствовал меня по имени и спросил с отменной учтивостью, нашел ли я Воклюз достойным обозрения. Я был весьма рад узнать в нем маркиза Гримальди из Генуи, остроумного, любезного и богатого человека, живущего почти все время в Венеции, где он мог наслаждаться большей свободой, чем у себя на родине.

После того как я ответил сообразно с тоном его вопроса, мы пошли к нему в комнату, где он, не имея ничего более сказать про источник, спросил, остался ли я доволен своей прелестной спутницей.

– Я не могу не быть совершенно удовлетворенным.

Однако же, видя мою сдержанность, он пожелал рассеять ее:

– У нас в Генуе есть очень красивые женщины, но ни одна не может выдержать сравнения с той, которую вы сопровождали сегодня. Вчера вечером я сидел за столом как раз напротив нее и был поражен ее совершенством. Когда мы поднимались по лестнице, я предложил ей руку и сказал, что если она считает меня способным рассеять ее печаль, то достаточно лишь одного слова. Заметьте, мне было прекрасно известно, что они совсем без денег. Муж ее поблагодарил меня, и, пожелав им доброй ночи, я удалился. Час назад вы проводили даму до дверей комнаты и оставили вместе с мужем. Я взял на себя смелость сделать им визит. Она встретила меня учтивым поклоном, а супруг тотчас исчез, попросив составить ей компанию до его возвращения. Красавица не заставила упрашивать себя и села рядом со мной на канапе, что показалось мне счастливым знаком. Но когда я взял ее прелестную ручку, она отняла оную, впрочем довольно нежно. Тогда я счел уместным сказать в немногих словах, сколь сильные чувства вызвала во мне ее красота, и если она ощущает необходимость в ста луидорах, то получит их в ту самую минуту, как только согласится переменить тон на более веселый и лучше соответствующий моему настроению. Она ответила мне лишь движением головы, которое означало в одно и то же время благодарность и отказ. «Завтра я уезжаю, мадам». Никакого ответа. Тогда я снова взял ее руку, но она опять воспротивилась, теперь уже с негодованием, что, естественно, было для меня неприятно. Я извинился перед ней и ушел, не рассчитывая ни на что большее. Вот мое приключение, случившееся полчаса назад. Я совсем не влюблен в эту женщину, тут всего лишь каприз, и вы видите, я первый готов смеяться. Но, зная, что у нее нет ни гроша, удивляюсь подобному поведению. Мне пришло в голову, уж не от вашего ли вспомоществования проистекает ее неуступчивость? Я не нахожу сему иного объяснения. Не будет ли слишком нескромным с моей стороны спросить, повезло ли вам более, чем мне?

Восхищенный благородной откровенностью столь почтенного человека, я, ни минуты не колеблясь, открыл ему все, и в конце концов мы вместе посмеялись над нашими неудачами. Я обещал посетить его в Генуе и рассказать, что произойдет между нею и мной в те два дня, которые я еще собираюсь провести в Авиньоне. Затем он предложил пойти ужинать и полюбоваться на прелестную капризницу.

– Она отменно пообедала, – возразил я, – и, вполне возможно, не выйдет к ужину.

– Готов держать пари, вы ошибаетесь, – отвечал маркиз, рассмеявшись.

Он был прав, и я получил возможность удостовериться в ее притворстве. Рядом с нею посадили некоего графа Бусси, который только что приехал в город. Молодой, красивый, легкомысленный, вот какую сцену изобразил он для нас.

Сей юный фат, доходивший в своих шутках до клоунады, а в нескромностях с женщинами даже до пределов допустимого, собирался уезжать в полночь и сразу же принялся напевать любезности своей прекрасной соседке, всячески подзадоривая ее. Но перед ним была безмолвная статуя, он старался, не подозревая, что она могла смеяться над ним.

Я посмотрел на синьора Гримальди, который тоже с трудом сохранял серьезное выражение. Уязвленный молодой повеса продолжал свои нападения и предлагал ей самые лакомые кусочки, предварительно им опробованные. Но так как она неизменно отказывалась, он попытался силой вложить их в ее рот. Красавица возмутилась и оттолкнула его. Видя, что никто не изъявляет желания защищать эту крепость, юный фат отважился на решительный штурм. Силой завладев рукой соседки, он несколько раз поцеловал ее. Она хотела освободиться, но, когда поднялась со своего места, он обнял ее за талию и посадил к себе на колени. Но тут встал муж, подал ей руку и увел из залы. Несколько обескураженный, некоторое время смотрел покуситель им вослед, потом принялся хохотать, в то время как все присутствовавшие сохраняли глубокое молчание. Повернувшись к стоявшему за его стулом скороходу[168]168
   Скороход – посыльный, гонец или слуга, пешком сопровождавший экипаж.


[Закрыть], он спросил, приготовлена ли ему наверху шпага, на что тот отвечал отрицательно. Тогда повеса спросил своего соседа, кто похитил у него даму.

– Ее муж.

– Муж! Ну, это совсем другое дело. Мужья не занимаются дуэлями, и порядочные люди обязаны приносить им свои извинения.

Он встал, поднялся наверх, но почти сразу же возвратился со словами:

– Вот уж поистине глупый муж. Закрыл дверь перед самым моим носом и посоветовал искать другое место для удовлетворения желаний. Не стоит труда оставаться здесь, но все-таки жаль бросать дело недоконченным.

После этого он приказал подать шампанского и предложил всем угоститься, впрочем безуспешно. Затем сделал изящный поклон и уехал.

Синьор Гримальди, провожая меня до комнаты, спросил, какого я мнения о только что происшедшей сцене. Я ответил, что не пошевелил бы и пальцем, даже если бы он натянул ей юбку на голову.

– И я тоже, но, если бы она взяла мои сто луидоров, дело другое. Во всяком случае, мне весьма любопытно узнать, как эта сирена[169]169
   Сирена (др.– греч. Σειρήν) – в древнегреческой мифологии живущая в море полуженщина-полуптица с волшебным голосом, которым она завлекает моряков в гибельные места; в переносном смысле: соблазнительная красавица.


[Закрыть] выберется отсюда, и поэтому я рассчитываю на вас, когда вы поедете через Геную.

На рассвете он уехал.

Утром принесли записку самозваной Астроди, которая хотела знать, буду ли я ждать ее и подругу к ужину. Я позвал хозяина и велел приготовить добрую трапезу на три персоны.

Изъявив полную готовность, он сообщил:

– Я только что опять нашумел у кавалера Стюарда.

– Почему же?

– Он задолжал мне за вчерашний день. И я не замедлю выставить его вон, хотя красотка и валяется на постели в падучей.

– Пусть она заплатит вам своими прелестями.

– Ну, мне до этого мало дела, уже не те годы. Да и скандалы мне совершенно не нужны, они только портят репутацию заведения.

– Иди скажи ей, что с сегодняшнего дня они с мужем будут получать кушанье прямо в комнату, а платить буду я, пока живу здесь.

– Это великодушно, однако известно ли вам, сударь, что за стол в комнате платят вдвое?

– Известно.

Как ни странно, я испытывал ужас при одной мысли о том, что эта прелестная женщина может оказаться на улице без всяких средств к существованию, кроме своего тела, которым к тому же упорно не хотела воспользоваться. Но с другой стороны, нельзя было осуждать и хозяина, принадлежавшего к сословию людей, не отличающихся чрезмерной галантностью. Я же просто уступил порыву сострадания, совершенно не имея в виду собственный интерес. Пока я размышлял обо всем этом, явился Стюард с благодарностями и предложил пойти к его жене и попытаться убедить ее сменить гнев на милость.

– Она не удостоит меня ответом, а вы знаете, это не очень приятно.

– Идите, ей уже известно, что вы сделали для нас, и чувство…

– К чему говорить о чувствах после вчерашней сцены?

– Этот господин в полночь уехал, иначе сегодня утром я убил бы его.

– Не представляйтесь фанфароном, мой милый. И позвольте заметить вам, что убивать его надо было вечером, а не утром или, по крайней мере, бросить ему в лицо салфетку. Пойдемте к вашей жене.

Она лежала в постели, лицом к стене, с натянутым до подбородка одеялом, и рыдала. Я принялся уговаривать ее, но, по своему обыкновению, она не отвечала ни слова. Стюард хотел оставить нас наедине, однако я сказал, что все равно ухожу, поскольку ничем не могу утешить ее, в подтверждение чего напомнил о ста луидорах, которые синьор Гримальди предлагал ей лишь за разрешение поцеловать руку.

– Сто луидоров! – воскликнул этот мужлан, добавив к сему отборное казарменное ругательство. – Что за нежности! Мы могли бы уехать к себе домой в Льеж. Даже принцессы позволяют целовать руку задаром. Сто луидоров! Это просто ужасно!

Его слова, вполне естественные в их положении, развеселили меня, и я уже собрался уходить, как вдруг несчастную охватили судороги, не то настоящие, не то притворные. Она протянула руку и, схватив случайно попавшийся графин, бросила его на середину комнаты, а другой рукой обнажила грудь. Стюард метнулся, чтобы поддержать ее, но судороги усилились, одеяло совсем сбилось, и можно было видеть самые деликатные части тела. Наконец она успокоилась, но с закрытыми глазами, словно в изнеможении, сохраняла такую сладострастную позу, которую может изобрести лишь самая изощренная чувственность. Я находился в крайнем возбуждении, да и как можно, созерцая подобные прелести, не испытывать непреодолимого желания обладать ими? В эту минуту муж оставил ее и, предупредив, что идет за водой, удалился. Я понял ловушку, но самолюбие помешало мне попасться. Конечно, вся сцена была разыграна для того, чтобы доставить мне животное наслаждение, а глупой спесивице – предлог для непризнания своего участия. Я пересилил себя и тихо закрыл одеялом то, что так желал видеть обнаженным.

Стюард отсутствовал довольно долго. Когда же он вернулся с полным графином, то нашел меня совсем не в том состоянии, как ожидал. Я ушел через несколько минут и отправился восстанавливать душевное равновесие на берег Роны.

Мне было досадно, что я поддался чарам этой мошенницы. Но все мои старания были напрасны – от ходьбы возбуждение лишь возрастало, и я чувствовал, что, каким бы ни оказалось удовлетворение, оно было необходимо для успокоения моего сбившегося рассудка. Ее следовало купить за деньги, а не расточать знаки внимания. Я уже сожалел о том, что проявил, как мне казалось, утрированную деликатность. Ведь если бы, отдавшись мне, она продолжала жеманиться, было бы незатруднительно выказать ей свое презрение. В конце концов я решил объявить мужу, что заплачу ему двадцать пять луидоров, если он устроит мне свидание, где я смогу удовлетворить себя.

Преисполнившись этой мысли, я возвратился в гостиницу и сел в одиночестве обедать. Дюк сказал, что красавица у себя, поскольку, как объявил хозяин, им теперь не обязательно спускаться к табльдоту. Все это мне было уже известно.

После обеда я отправился с визитом к милому Дольчи, который представил меня своему отцу, человеку очень любезному, но не располагавшему достаточными средствами, дабы поддержать склонность сына к путешествиям. Этот юноша отличался замечательной ловкостью и с превеликим проворством выделывал множество всяческих фокусов. От природы он был наделен очень мягким нравом и, видя, что я любопытствую знать, кем занято его сердце, рассказал несколько забавных историй, кои показали мне, что он находился в том счастливом возрасте, когда все невзгоды происходят единственно по причине неопытности. Он не хотел богатой женщины, которая потребовала бы от него того, что казалось ему позорным без любви. И он вздыхал по одной молодой особе, изображавшей из себя недотрогу.

Я счел своим долгом подать ему добрый совет: не пренебрегать богатой дамой и одновременно, не оставляя самых изысканных манер, иногда преступать границы почтительности с молодой девицей. Конечно, последняя сначала будет недовольна, но потом непременно простит его. Дольчи нельзя было обвинить в распущенности, хотя он и склонялся к вольномыслию. Вместе со своими сверстниками он иногда предавался невинным развлечениям в одном пригородном саду, где сестра некой садовницы забавляла его, когда им случалось остаться наедине.

С наступлением темноты я возвратился к себе, и Астроди вместе с Лепи (так звали горбунью) не замедлили явиться. Увидев перед собой сии живые карикатуры, я почувствовал невольное оцепенение. Правда, ничего иного я и не ждал, но все-таки несколько смутился.