Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"

Автор книги: Джакомо Казанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 46 страниц)

Выведенный из равновесия этой двойной неудачей, я надеялся, что кузина вознаградит меня, поскольку вчерашний поцелуй был красноречивым к тому залогом. Я попросил ее подать мне платок и, взяв за руку, нежно привлек к себе. Губы ее соединились с моими, а рука, оставленная моему произволу, с покорностью ягненка сразу же пришла в движение. Но, увы, появление злополучной Розы, принесшей шоколад, заставило меня возвратиться к благопристойности. Я был в ярости и показал Розе свое неудовольствие, вполне ею заслуженное, поскольку лишь четверть часа назад она отвергла меня самым недвусмысленным образом. Шоколад показался мне дурно приготовленным, хотя на самом деле был отменно хорош. К тому же я нашел, что она неловко подает его, а когда встал, то не пожелал бриться у нее и произвел сие действо собственноручно, чем крайне ее обидел. Затем Манон причесала меня.

Когда она заканчивала мой туалет, вошел Вальанглар. Сей честнейший офицер, обладавший изрядным умом, хотя и верил в астрологию и прочие мистические науки, выразил сочувствие моему печальному виду и сказал, что если это происходит по причине моих намерений в отношении мадемуазель Роман, то лучше всего отказаться от них, поскольку единственной возможностью остается лишь законное супружество. Я отвечал ему, что решил уехать из Гренобля в ближайшие несколько дней. Мы вместе отобедали, а затем поехали к мадам Морэн, где оказалась и ее очаровательная племянница.

Мадемуазель Роман встретила меня с милой любезностью, и я осмелел настолько, что усадил ее к себе на колени и расцеловал. Тетушка лишь смеялась этому, а сама племянница, покраснев, подала мне какую-то бумагу и вырвалась. Я прочел в записке год, день и час ее рождения и сразу же догадался, в чем дело, – она тоже хотела получить от меня гороскоп. Нимало не затрудняясь прибегнуть и к сему средству, я отвечал, что смогу решить, возможно ли доставить ей это удовольствие, только на следующий день, если они соблаговолят приехать ко мне танцевать. Она вопросительно посмотрела на тетушку, и предложение мое было принято.

Когда я возвратился к себе, мне прислуживала одна Роза, но она все еще дулась на меня. Я попытался развеселить ее, но, встретив сопротивление, велел ей идти предупредить отца, что собираюсь дать завтра бал с ужином на двадцать персон. Когда консьерж явился за приказаниями, я сказал ему, что его девицы могут тоже танцевать, если захотят. Когда он уходил, вошла Манон, будто бы для того, чтобы спросить, какие мне приготовить кружева. Она была послушна как овечка, и все совершилось с полным успехом. Однако же мы не смогли остаться незамеченными и были застигнуты Розой, которая вошла вместе с Дюком испросить для него разрешение принять участие в танцах. Не имея ничего против всеобщего веселья, я согласился и велел ему благодарить за это Розу.

Мне принесли записку, в которой мадам Морэн просила позволения пригласить на мой бал двух ее знакомых дам с дочерьми. Я отвечал, что она сделает мне этим удовольствие, а еще больше – если пригласит и кавалеров по своему выбору, поскольку ужин заказан на двадцать персон.

Мадам Морэн приехала к обеду только с племянницей и Вальангларом, так как у дочери оказался еще не готов туалет, а муж ее до самого вечера не смог освободиться от дел.

На прекрасной Роман было то же платье, что и всегда, но она не нуждалась ни в каких туалетах. Подойдя совсем близко ко мне, она спросила, не забыл ли я про гороскоп. Я усадил ее к себе на колени и сказал, что она получит его завтра. В этом положении, обнимая левой рукой ее божественную талию, я запечатлел на прелестных губках два огненных поцелуя. Она была скорее удивлена, чем испугана, видя меня дрожащим, и, хотя ее оборона увенчалась успехом, она сохраняла при этом благопристойное выражение и полнейшее спокойствие. Уступая ее мольбам, я сделал над собой усилие и разжал руки.

Мадам Морэн подошла и села рядом с нами, чтобы получить некоторые разъяснения о гороскопе своей дочери. Потом, обращаясь к племяннице, она сказала:

– Завтра во всем Гренобле будут говорить, что это была твоя помолвка.

– А также о моем прекрасном платье, кружевах и бриллиантах.

– Нет, только лишь о вашей красоте, вашем уме и благонравии, – произнес я с чувством. – Сии качества составят счастие того, кому вы достанетесь.

Последовало молчание, так как все полагали, что я говорю о самом себе, хотя у меня и в мыслях не было ничего подобного. Если бы я знал, с какой стороны подойти, то предложил бы ей пятьсот луидоров. Но мне казалось затруднительным оговаривать условия контракта, а отдавать такие деньги за какую-нибудь безделку было просто смешно.

К восьми часам собрались все гости, и я имел удовольствие видеть у себя самых красивых женщин Гренобля, а также кавалеров из лучших домов. Единственно, что мне не понравилось, – это обилие сыпавшихся на меня комплиментов, коими столь расточительна провинция.

Я открыл бал с дамой, на которую указал мне Вальанглар, после чего протанцевал с каждой из присутствующих. Но все контрдансы[160]160
   Контрданс (фр. contredanse) – танец, в котором танцующие разделены на пары, становящиеся друг против друга.


[Закрыть] я сохранял для прекрасной Роман, затмевавшей остальных простотой своего туалета.

Почувствовав себя изрядно разгоряченным, я поднялся наверх, чтобы облачиться в более легкий костюм. Когда я надевал его, вошла прелестная кузина с вопросом, не нужно ли мне чего-нибудь.

– Мне нужны вы, милое дитя, – отвечал я, заключая ее в объятия.

– Боже мой, что вы делаете! Отпустите меня, сюда могут прийти. Задуйте же свечу!

Я потушил свет, запер дверь и, все еще переполненный прекрасной Роман, перенес зажженный ею огонь на прелестную кузину. Впрочем, должен признаться, племянница консьержа не нуждалась ни в чьем содействии для воспламенения желаний. Я не обнаружил в ней никаких изъянов, и, возможно, она была даже лучше неопытной Роман. Удовлетворившись ранее меня, она просила пощадить ее и, несмотря на мое желание начать все сызнова, убежала.

Я возвратился в бальную залу и танцевал до тех пор, пока король консьержей не объявил, что ужин подан.

На столе теснилось множество закусок, приготовленных из всего лучшего, что дарует сезон и местный климат. Но самый бурный восторг, особенно среди дам, вызвало великое число восковых свечей, с искусством расставленных по всей зале.

Изрядно повеселившись за едой и вином, мы встали из-за стола, чтобы продолжать бал.

Я заметил, что мадам Морэн вместе с племянницей и Вальангларом вышли в сад, и присоединился к ним. Мы прогуливались при лунном свете, и я увлек мою прекрасную Роман в дальнюю аллею. Но все мои самые обольстительные слова были напрасны. Я сжимал ее в своих объятиях и покрывал страстными поцелуями, из коих она не возвратила мне ни одного. Ее прелестные руки, оказавшиеся сильнее моих, воздвигали непреодолимые препятствия всем моим дерзким нападениям.

Однако же, сделав последнее усилие и воспользовавшись внезапностью, я достиг самого святилища в положении, делавшем бесполезным любое сопротивление. И здесь она охладила меня такими словами, произнесенными ангельским голосом, к которым ни один деликатный человек не мог бы остаться бесчувственным: «Ах, сударь! Будьте моим другом, не губите меня!» Я встал на колено и, взяв ее руку, просил прощения и поклялся не возобновлять более своих попыток. Я просил лишь единственный поцелуй в знак примирения. Он оказался первым и последним, коим удостоила меня сия чистая душа. Мы возвратились к ее тетке, а потом в залу. Я чувствовал, что, несмотря на все старания успокоиться, не смогу побороть возбуждения.

Я сел в углу залы и попросил оказавшуюся рядом Розу принести мне лимонада. Сделав это, она стала мягко упрекать меня, что я ни разу не танцевал ни с ней, ни с сестрой, ни с кузиной.

– Что теперь подумают о нас в городе?

– Я уже утомился, но, если ты обещаешь не капризничать, я приглашу тебя на менуэт.

– А чего вы хотите?

– Когда твоя сестра и кузина будут заняты контрдансом, поднимись ко мне в спальню, но не зажигай свет.

– И вы обещаете танцевать со мной?

– Клянусь.

Она оказалась страстной и совершенно успокоила меня. Дабы сдержать слово, я дождался финального менуэта для Розы, не желая обидеть остальных, которым обязан такой же благодарностью.

С наступлением утра дамы стали разъезжаться, и, усадив семейство Морэн в свою карету, я сказал им, что если они соблаговолят провести у меня завтра целый день, то получат заказанный гороскоп.

Затем я пошел поблагодарить честнейшего консьержа и увидел всех трех нимф, наполнявших карманы сладостями. Отец сказал им, что в присутствии хозяина можно красть без зазрения совести, и я также поощрил их сделать себе обширные запасы. Потом я отправился спать, заказав обед на шесть часов.

Пробудившись в полдень и чувствуя себя свежим и отдохнувшим, принялся я за гороскоп и решил предсказать очаровательной Роман, что счастье ждет ее в Париже и она станет возлюбленной короля. Но для этого нужно, чтобы он увидел ее, пока ей не исполнилось восемнадцать лет. Дабы придать более веса своему пророчеству, я описал еще всякие удивительные события, которые случились с ней до сих пор и о которых я узнал как бы невзначай между прочими разговорами от нее самой и от ее тетки.

Воспользовавшись «Эфемеридами»[161]161
   «Эфемериды» (др.– греч. ἐφήµερος – «однодневный») – таблицы с информацией о точном положении планет и звезд в определенный момент.


[Закрыть] и еще одной книжкой по астрологии, я за шесть часов сочинил и переписал гороскоп мадемуазель Роман. Он получился столь правдоподобен, что поразил даже г-на Морэна, не говоря уже про обеих дам и Вальанглара.

Я надеялся, что меня попросят отвезти сию живую драгоценность в Париж, и был готов оказать им эту услугу. Я рассчитывал если не по любви, то уж из благодарности добиться удовлетворения своих желаний.

На другой день в полдень появилось семейство Морэн вместе с племянницей. Оставшийся до обеда час прошел в чтении гороскопа. Невозможно описать возбуждение, представившееся моему взору. Очаровательная Роман оставалась совершенно серьезной и, словно не решив, есть ли у нее собственное мнение, не произносила ни слова. Г-н Морэн, посматривавший на меня время от времени, не отважился рассмеяться. Мадам Морэн казалась пораженной словно чудом и, не обнаружив в предсказании ничего преувеличенного, принялась рассуждать, что ее племянница, уж конечно, достойнее этой фанатички Ментэнон сделаться супругой или возлюбленной монарха. «Если она не отправится в Париж, гороскоп нельзя будет обвинить в обмане. Но как устроить эту поездку? Препятствия почти непреодолимы, и значит, все пойдет прахом». Я предоставил гостям обсуждать сей предмет, а потом мы сели за стол.

Первоначально царило молчание, за которым последовали разговоры о тысяче безделок, как это бывает в любом обществе. Наконец беседа опять перешла на предмет, занимавший все умы.

– Согласно гороскопу, – сказала тетушка, – король полюбит мою племянницу, когда ей будет восемнадцать лет. Она уже приближается к этому возрасту. Как тут быть? И где взять сто луидоров, необходимых для поездки? А попав в Париж, не явится же она к королю со словами: «Вот и я, государь». И с кем ей ехать? Уж во всяком случае не со мной.

– С моей тетушкой Роман, – ответила сама девица, покраснев до белков глаз, чем вызвала смех всех присутствующих.

– Если вы поедете в Париж, – обратился я к ней, – там никому нельзя говорить о гороскопе.

– Поверьте, у меня не будет к этому даже возможности и все останется лишь прекрасным сном. Я никогда не увижу ни Парижа, ни тем более Людовика Пятнадцатого.

Я поднялся, достал из шкатулки сверток со ста пятьюдесятью луидорами и вложил ей в руку, сказав, что это конфеты. Она сразу же обратила внимание на его тяжесть и открыла обертку. Лежавшие там пятьдесят дублонов[162]162
   Дублон (фр. duoblon – «двойной») – испанская золотая монета достоинством в два или четыре эскудо; до 1868 года чеканилась в Испании, а также в XV–XVI веках в Швейцарии и Италии.


[Закрыть] она сочла за медали.

– Они золотые, – объяснил Вальанглар.

– И ювелир даст тебе за них сто пятьдесят луидоров, – добавила мадам Морэн.

– Прошу вас, мадемуазель, примите их. Вы лишь напишете мне обязательство вернуть долг, когда вам это не будет составлять никакого труда.

Я был уверен, что она откажется, хотя в противном случае и получил бы истинное удовольствие.

Мы вышли прогуляться по саду. Вальанглар и мадам Морэн опять заговорили о гороскопе, я же отстал от них вместе с мадемуазель Роман.

– Скажите, прошу вас, – обратилась она ко мне, когда вокруг никого не было, – ведь это похоже на шутку?

– Напротив, все совершенно серьезно и зависит только от одного «если» – если вы не поедете в Париж, ничего не получится.

– Значит, вы убеждены в этом, иначе зачем было бы отдавать пятьдесят медалей?

– Мадемуазель, осчастливьте меня и примите их здесь, втайне от всех.

– Весьма признательна вам, но это невозможно. И почему вы отдаете мне такие деньги?

– Ради удовольствия помочь вашему счастью и в надежде, что вы позволите любить вас.

– Если вы действительно меня любите, зачем бы мне противиться этому? Вам нет надобности покупать мое согласие, а мне для счастья совсем не обязателен король Франции. Если бы вы знали, чем ограничиваются все мои желания!

– Скажите, чем же?

– Найти нежного мужа, достаточно состоятельного, чтобы не нуждаться в самом необходимом.

– А если вы не полюбите его?

– Но как можно не полюбить нежного и благородного человека?

– Я вижу, вы совсем не знаете любви.

– Это правда. Любовь, заставляющая терять голову, мне незнакома. Вы утверждаете, что, встретив меня, король воспылает чувствами, но именно это и кажется мне химерическим в моем гороскопе. Вполне вероятно, я не покажусь ему безобразной, но вряд ли он пойдет дальше этого.

– Сядем. Представьте, король оценит вас, как я, и тогда дело сделано.

– Но что вы находите во мне по сравнению со всеми остальными особами моего возраста? Возможно, я произвела на вас впечатление, но это не значит, что то же будет и с королем. И если вы любите меня, то зачем искать повелителя Франции?

– Лишь потому, что я не могу предложить достойной вас жизни.

– Это противоречит очевидности.

– И к тому же вы не любите меня.

– Если бы я стала вашей женой, то любила бы вас нежно и безраздельно. И смогла бы отвечать на ваши поцелуи, что сейчас запрещает мне мой долг.

– Позвольте прийти к вам завтра рано утром и позавтракать около вашей постели.

– Ах, сударь, и не думайте об этом. Я сплю со своей тетушкой и всегда встаю раньше ее. Но уберите же вашу руку. Ради бога, сударь, держите себя спокойно.

Увы! Пришлось отступить, так как ее сопротивление было неколебимо. Лишь одно могло доставить мне удовольствие – несмотря на мои действия, она оставалась столь же мягкой и спокойной, словно мы пребывали в полной неподвижности. Что касается меня, то, стоя на коленях и приняв такое выражение, которое должно было доставить прощение, я прочел в ее глазах, что она жалеет о невозможности удовлетворить мои желания.

Возбуждение моих чувств было столь велико, что я не мог более оставаться возле этой красавицы и покинул ее. У себя в комнате я застал сговорчивую Манон, которая занималась распарыванием манжет. В одно мгновение она возвратила мне спокойствие, и когда мы были взаимно удовлетворены друг другом, убежала прочь. По зрелом размышлении я решил, что никогда не смогу получить от Роман более того, чего уже удалось добиться, если, конечно, не опровергну гороскоп, женившись на ней. Посему я принял решение оставить это дело без дальнейших последствий.

Я спустился в сад и, подойдя к тетушке, пригласил ее пройтись со мной. Но напрасно я усердствовал, дабы убедить сию почтенную даму принять сто луидоров для поездки ее племянницы в Париж. Я клялся всем святым для меня, что никто не будет знать об этом, но мое красноречие пропало впустую. Она отвечала, что, если судьба предопределила ее племяннице ехать в Париж, так и будет. В остальном она от души благодарила меня, присовокупив, что племянница вполне счастлива моей привязанностью.

– Мадам, – ответствовал я, – она столь понравилась мне, что, дабы не оказаться вынужденным сделать предложение, которое могло бы помешать ее счастию, я решил уехать завтра же. И если бы не уготованная ей судьба, я почел бы за честь просить у вас ее руки. В два часа я приеду к вам проститься.

Известие о моем отъезде сделало наш ужин довольно грустным. Мадам Морэн, будучи женщиной светского обхождения, тут же за столом решила, что, поскольку мой отъезд уже назначен, визит к ним будет для меня обременителен и поэтому нужно прощаться сейчас же.

– Но по крайней мере, я хотел бы иметь честь проводить вас домой.

– Этим вы продлите на несколько минут наше счастье.

Вальанглар отправился пешком, а очаровательная Роман села ко мне на колени. Я осмелился быть дерзким, и, против моего ожидания, она оказалась нежной и уступчивой, так что я даже пожалел о своем решении ехать. Впрочем, было уже поздно.

По дороге нам попался перевернутый экипаж, и возница был принужден остановиться на несколько минут. Сие происшествие, вызвавшее брань бедного кучера, наполнило меня блаженством, ибо за это недолгое время я получил все, на что можно рассчитывать в подобных обстоятельствах.

Наслаждение никогда не бывает полным, если испытываешь его в одиночестве. Я чувствовал потребность удостовериться, что моя прелестная возлюбленная не осталась совершенно безучастной к дозволенным ею ласкам, и мог видеть на лице этого очаровательного создания отражение грусти и любви. Она не была ни холодна, ни бесчувственна, и единственное препятствие составляли лишь страх и добродетель. После моего прощального поцелуя мадам Морэн со свойственной ей любезностью уговорила племянницу оказать мне такой же знак привязанности, и та возвратила его с не меньшим, чем у меня, пылом.

Я расстался с ними, исполненный любви и кляня себя за объявленное уже решение ехать. Возвратившись, я нашел в моей комнате всех трех нимф, что было совсем некстати, так как мне требовалась только одна. Когда Роза стала причесывать меня, в ответ на мою просьбу, сообщенную шепотом, она отвечала, что никак не может прийти, поскольку они все трое спят в одной постели. Тогда я решил сказать им о своем завтрашнем отъезде и предложил по шесть луидоров, если они согласятся провести ночь в моей комнате. Приглашение мое было встречено смехом, и последовал ответ, что это никак невозможно. Таким образом я убедился, что каждая сохранила свою тайну – дело в подобных обстоятельствах обычное для молодых девиц. К тому же было заметно, как они ревнуют одна к другой. Я пожелал им доброй ночи, и Морфей доставил мне возможность до утра пробыть в объятиях моей прелестной Роман.

На следующее утро, пока девицы помогали Дюку укладывать сундуки, явился хозяин со счетом. Я нашел сей последний вполне справедливым и заплатил, присовокупив выражение полного своего удовольствия.

– Милостивый государь, – продолжал я далее, – мне не хотелось бы покидать ваш дом, отказав себе в удовольствии дать обед вашим девицам, дабы засвидетельствовать им, насколько я тронут их деликатным ко мне вниманием. Поэтому прошу вас приготовить наилучший обед на четыре персоны. Также потрудитесь истребовать на почте лошадей, чтобы я мог выехать сегодня же вечером.

– Сударь, – неожиданно обратился к нему Дюк, – возьмите для меня подседельную лошадь, я никак не могу ехать на запятках.

Кузина рассмеялась ему прямо в лицо, а мошенник, желая отомстить, сказал, что уж он, во всяком случае, нисколько не хуже, чем она.

– И все-таки, господин Дюк, вы будете прислуживать ей за столом.

– Конечно, ведь она служит вам в постели.

Я схватился за трость, но плут успел выпрыгнуть через окно во двор. Девицы закричали от страха, но, подойдя к окну, мы увидели его на ногах и корчащим тысячу ужимок. Обрадованный, что он не искалечился, я крикнул ему:

– Иди сюда, я тебя прощаю!

Девицы выразили на это свое полное удовлетворение, равно как и сам храбрец, который, поднявшись, радостно заявил:

– Никогда бы не подумал, что я так хорошо прыгаю.

– Это все прекрасно, но в другой раз не будь таким нахалом. Вот, возьми эти часы.

Я подал ему отменно красивые золотые часы, которые он принял со словами:

– Я бы прыгнул еще раз за другие такие же.

Вот каков был мой испанец, коего я прогнал два года спустя, о чем мне пришлось пожалеть не один раз.

Севши за стол с тремя девицами, я безуспешно пытался напоить их. Время летело настолько быстро, что было решено отложить отъезд до завтра. Мне уже надоело хранить их тайны, и ночь казалась благоприятной для обладания всеми тремя одновременно. Когда я сказал, что согласен уехать утром, если они соблаговолят провести ночь в моей комнате, в ответ раздались протесты и смех, словно речь шла лишь о шутке. Пока мы так любезничали, явился консьерж и стал советовать не уезжать ночью, а отправиться в Авиньон водой на удобной барке, куда можно погрузить и мою карету.

– Так вы сэкономите на деньгах и на усталости.

– Готов согласиться, но лишь при условии, что ваши девицы снизойдут составить мне компанию до утра, так как я решил совсем не ложиться.

– Черт возьми, – отвечал он со смехом, – уж это их дело.

Сия сентенция оказалась решающей, и они согласились. Консьерж послал нанять барку и обещал к полуночи подать наилучший ужин.

Время до ужина прошло в шутках и любезностях, а когда мы сели за стол, я принудил моих красавиц осушить по нескольку бокалов шампанского, дабы привести их в веселое расположение. Винные пары подействовали и на мою голову, и я отважился сказать им, что вся их щепетильность довольно смешна, поскольку каждая уже подарила мне наивысшее доказательство своей благосклонности.

При сих словах они переглянулись с удивлением, словно негодуя на мою нескромность. Опасаясь, как бы женская гордость не вынудила их объявить мои слова клеветой, я, не теряя времени, привлек Манон к себе на колени и принялся целовать ее с таким пылом, что она была не в силах сопротивляться и отдалась моим ласкам. Остальные же, побежденные сим примером, составили хор, и мы на протяжении пяти часов предавались восторгам сладострастия. Нам был необходим отдых, но я непременно желал ехать. Мне хотелось подарить им украшения, но они заявили, что предпочитают взять у меня заказ на перчатки и получить авансом тридцать луидоров. Разумеется, я никогда не вспомнил о заказанной работе.