Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"
Автор книги: Джакомо Казанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 46 страниц)
– Это жеманство перезрелой женщины, мой друг. Она может сколько угодно притворяться рассерженной. Но за два часа она даже не пошевельнулась, и я уверен, что хоть сейчас готова повторить все с самого начала.
– Я согласен с тобой, но самолюбие вынуждает ее считать, что ты не проявил должного уважения.
– Уважения? Разве не приходится каждый раз нарушать его, когда хочешь добиться желаемого?
– Несомненно, но все же не так, как ты, на виду у всех.
– Конечно, но пьеса была сыграна четыре раза подряд и без всякого сопротивления. Разве это не говорит о полнейшем согласии?
– Рассуждения твои хороши, но ты же видишь, она сердится. И завтра хочет поговорить со мной, конечно о тебе.
– Возможно. Однако я не думаю, что она вспомнит про наши забавы. Не сошла же она с ума. Впрочем, пусть себе говорит.
– Может быть, она потребует удовлетворения.
– Ты смешишь меня. На какое удовлетворение здесь можно претендовать? Если бы игра не пришлась ей по вкусу, один удар ногой – и я лежал бы на полу.
– Но тогда все поняли бы, в чем дело.
– Ничего подобного, обезвредить меня можно было наилегчайшим движением. Она же была покорнее барашка.
– Все это смешно донельзя, но ты заметил, что Ламбертини тоже недовольна тобой? Возможно, она кое-что видела и решила обидеться.
– Ламбертини недовольна по другой причине – сегодня вечером я выезжаю.
– Совсем?
– Клянусь тебе. Вчера одна старая мошенница-генуэзка привела к нам какого-то молодого чиновника, который, проиграв сорок луидоров, бросил карты в лицо моей хозяйке и обозвал ее воровкой. Не раздумывая я схватил свечу и загасил о его лицо. К счастью, пострадала щека, а не глаз. Он схватился за шпагу, но я успел обнажить свою, и, если бы генуэзка не бросилась между нами, дело кончилось бы убийством. Увидев себя в зеркале, несчастный впал в такой гнев, что его удалось утихомирить, только вернув все деньги. Их возвратили, несмотря на все мои протесты, – ведь это было равносильно признанию в шулерстве. После того как молодой человек удалился, Ламбертини заявила, что, если бы я не вмешался, ничего бы не случилось и сорок луидоров остались бы у нас. Генуэзка тоже упрекала меня за несдержанность, из-за которой теперь бог знает что может выйти. Утомленный подлыми рассуждениями этих потаскух, я послал их ко всем чертям. Но тут хозяйка разошлась до того, что обозвала меня нищим.
Я уже взялся за трость, и, не явись г-н Лё Нуар, она провела бы приятные четверть часа. При его появлении она просила меня умолкнуть, но кровь уже бросилась мне в голову, и, обратившись к этому милейшему человеку, я выпалил, что его любовница обозвала меня нищим, что сама она – продажная женщина, что я не только не ее кузен, но не состою с ней вообще ни в каком родстве и что сегодня же выезжаю от нее. Сказав все это, я вышел и заперся в своей комнате. Через пару часов я отправлюсь за своими пожитками, а завтра утром мы уже будем завтракать вместе.
Тиретта был прав. В нем обитала благородная душа, и нельзя было допустить, чтобы легкомысленная опрометчивость юности толкнула его в трясину порока. Пока человек не совершил бесчестного поступка, пока его сердце не стало соучастником заблуждений ума, он может всегда вернуться на стезю долга. Я утверждал бы то же самое и в отношении женщины, если бы голос предрассудка не был столь силен и если бы поступки женщины не побуждались во много большей степени сердцем, нежели разумом.
После превосходного обеда мы расстались, и я провел весь вечер за бумагами. Назавтра в полдень я отправился к оскорбленной даме и застал там очаровательную племянницу. Несколько минут мы поговорили о погоде, потом хозяйка сказала моей возлюбленной, чтобы та оставила нас наедине. Я уже приготовился к сцене и молча ждал, когда она первой нарушит молчание, которое всякая женщина на ее месте считала бы долгом соблюсти хотя бы на несколько секунд.
– Вы будете удивлены, сударь, узнав, о чем я хочу беседовать с вами. Я решилась принести вам жалобу совершенно особого рода. Дело, конечно, самого деликатного свойства, и только мое высокое мнение о вашей скромности и безупречной нравственности позволяет начать этот разговор.
– Мадам, вы собираетесь жаловаться на Тиретту?
– Именно так.
– И в чем же он провинился?
– Это просто негодяй, который оскорбил меня самым невероятным образом.
– Я не могу представить ничего подобного.
– Вполне возможно, ведь ваше поведение безупречно.
– Но чем же он оскорбил вас? Вы можете положиться на меня, мадам.
– Сударь, мне совершенно невозможно ответить на ваш вопрос, но, я полагаю, вы догадываетесь сами. Вчера, во время казни этого подлого Дамьена, он самым беззастенчивым образом злоупотребил своим местом позади меня.
– Догадываюсь, что могло произойти. Вы справедливо рассержены, но, позвольте заметить, сие не есть такая уж большая редкость. На мой взгляд, дело вполне простительно. Все произошло или вследствие любви, или же по чистой случайности, благодаря слишком близкому соседству такого соблазна, тем паче что сам грешник молод и горяч. К тому же подобный проступок можно поправить множеством всяких способов, конечно, если стороны склонны к примирению. Тиретта молод, благородного происхождения и по своему характеру вполне порядочный человек, так что вполне вероятно и предложение с его стороны.
Я ждал ответа, но потерпевшая хранила молчание, и, сочтя это добрым знаком, я продолжал:
– Если же супружество не отвечает вашим желаниям, ошибка может быть искуплена постоянной привязанностью, которая, несомненно, сможет завоевать ваше снисхождение. Подумайте, мадам, ведь Тиретта – мужчина и, следовательно, подвержен всем человеческим слабостям. Не забывайте, что здесь есть и ваша вина.
– Моя, сударь?
– Да, мадам, хотя и невольная, потому что независимо от вас прелести ваши явились причиной замешательства всех его чувств. Я убежден, что в противном случае вообще ничего не произошло бы, и это обстоятельство должно склонить вас к снисхождению.
– Сударь, вы искусный защитник, и я с удовольствием отдаю вам должное, тем более что все ваши слова исходят из истинно христианской души. И все-таки они основаны на ложном рассуждении. Вам неизвестно все случившееся, да и как можно о нем догадаться?
Мадам*** заплакала, а я пришел в полное недоумение. «Неужели он вытащил у нее кошелек? – подумал я. – Нет, он не способен на это, иначе я прострелил бы ему голову». Через некоторое время, осушив слезы, она продолжала:
– Вы думаете о преступлении, которое с некоторым усилием можно объяснить и понять, а следовательно, найти и справедливое возмещение. Но то, что сделал со мной этот негодяй, просто неслыханная подлость, и мне хотелось бы забыть о ней, чтобы не сойти с ума. Простите мои слезы, вызванные лишь обидой и стыдом, и не удивляйтесь, если я навлеку на себя проклятие, – я хочу отомстить ему.
– О нет, мадам, оставьте эту мысль. Если же вы не хотите отказаться от своего замысла, по крайней мере, не делайте меня соучастником. Обещаю вам ничего не говорить ему, но, поелику он живет у меня, священные законы гостеприимства обязывают предупредить его.
– Я полагала, он живет у Ламбертини.
– Вчера он выехал. Там совершилось преступление, и я вытащил его из пропасти.
– Сударь, я не желаю его смерти, но, согласитесь, имею право на удовлетворение.
– Вы совершенно правы. Нельзя обращаться по-итальянски с очаровательной француженкой, и ошибка должна быть исправлена открыто и недвусмысленно. Однако я не нахожу возмещения, равноценного оскорблению. Впрочем, есть одна возможность, и, если вы согласны удовлетвориться этим, я приложу все усилия, чтобы уладить дело. Я неожиданно оставлю преступника с вами наедине, предоставив его всей силе вашего гнева, но с единственным условием – я должен находиться в соседней комнате, конечно без его ведома, поскольку на мне лежит ответственность за его жизнь.
– Согласна. Когда вы предполагаете привезти его? Я заставлю его раскаиваться и трепетать. Интересно, как он будет оправдываться?
Вернувшись домой, я сразу же вошел к Тиретте и, напустив на себя серьезность, стал упрекать его в ужасном обращении с набожной и уважаемой во всех отношениях женщиной. Однако повеса принялся хохотать, и моя попытка пожурить его осталась без успеха.
– Как! Она решилась рассказать тебе?
– Значит, ты не отрицаешь?
– Не могу же я опровергать даму! Но, клянусь честью, все-таки не уверен, так ли было дело. В подобной позе невозможно сказать с точностью, в какое помещение попадаешь. Ну, теперь я ее успокою, да постараюсь побыстрее, дабы не испытывать ее терпение.
Договорившись обо всем с моим другом, мы на следующий день отправились в оперу, а оттуда пешком прямо к добродетельной жертве, которая приняла нас, исполненная достоинства, но в то же время и не без учтивости, что показалось мне добрым знаком. Сообщив ей все новости, обсуждавшиеся в театре, я сделал вид, что тороплюсь по делу, и просил позволения оставить ее ненадолго со своим другом.
– Мой дорогой, если я не вернусь через четверть часа, не ждите меня и уезжайте один. Увидимся завтра.
Вместо того чтобы спуститься вниз, я прошел в соседнюю комнату, и почти тотчас же в ней появилась моя возлюбленная с канделябром в руках.
– Уж не во сне ли это! – удивленно воскликнула она. – Тетушка велела мне не оставлять вас одного и говорить только шепотом, потому что приятель ваш не должен знать о вашем присутствии. Можно узнать, что означают все сии странности?
– Значит, вы грешите любопытством?
– Признаюсь, вся эта таинственность заинтриговала меня.
Когда мы устроились у огня, я принялся рассказывать приключение во всех подробностях, и она слушала с тем вниманием, которое свойственно молодым девицам в подобных делах. Я почел уместным слегка завуалировать само существо истории, но она не совсем ясно поняла, в каком именно преступлении повинен Тиретта. Мне же не показалось неприятным разъяснить ей все в совершенно недвусмысленных выражениях, и для большей наглядности я прибег к языку жестов, заставив ее и смеяться, и краснеть в одно и то же время.
Наша приятная беседа продолжалась почти час, а Тиретта все еще не выходил от дамы, и я более и более укреплялся в уверенности, что дело принимает серьезный оборот.
– Вам не любопытно узнать, чем заняты так долго ваша тетушка и господин Шесть-Раз? Давайте мне покрывало, и я лягу на этом канапе. Но сначала покажите мне вашу постель.
Она впустила меня в свою маленькую комнатку, и я тут же заметил:
– Эта кровать слишком мала для вас, мое сердце.
– Совсем нет, мне на ней очень удобно, – ответила она и вытянулась на постели во весь рост.
– Какая у меня будет очаровательная жена! Не шевелитесь, я еще не насмотрелся на вас.
При этом рука моя достигла корсета – настоящей тюрьмы, скрывавшей два стесненных полушария. Рука движется, расшнуровывает… разве вожделение способно остановиться?
– Друг мой! Я не могу защитить себя, но ведь потом вы разлюбите меня.
– Никогда, до самой смерти!
И вот уже несравненной красоты грудь стала добычей моих пылких ласк. Мой огонь передался и ей. Забывшись, она открыла объятия, заставив меня поклясться уважать ее. Да разве не пообещаешь чего угодно? Разве есть время думать в эти горячечные мгновения? Присущая слабому полу стыдливость, страх перед последствиями, возможно даже некий инстинкт, говорящий им о естественном для мужчины непостоянстве, заставляют женщин требовать этих обещаний. Но разве может любящая женщина в эти минуты, когда страсть совершенно подавляет рассудок, все время помнить о том, что нужно требовать от возлюбленного почтительного к себе отношения?
Целый час прошел в любовных утехах, открывших все ее прелести для страстных губ и нескромных пальцев.
Огонь в камине потух, сделалось холодно, а мне предстояло провести ночь на канапе.
– Мой ангел, мне лучше быть подальше от тебя. Ведь если ты будешь сдерживать меня, я умру от любви.
– Ложись на мое место, друг мой, а я зажгу огонь.
Она встала, восхитительно обнаженная, и приняла позу, лучше всего обрисовывавшую ее формы. Я тоже поднялся и сжал ее в объятиях. Она отвечала на мои ласки, и мы утопали в сладострастии до самого рассвета.
Так прошло четыре или пять восхитительных часов. Потом она покинула меня, зажгла огонь и легла у себя в комнате. Я остался на канапе и до полудня спал глубоким сном. Меня разбудила сама мадам***, появившаяся в галантном дезабилье[110]110
Дезабилье (фр. deshabille – «не одетый») – легкая домашняя одежда, которую надевают, встав с постели.
[Закрыть].
– Вы все еще спите, господин Казанова?
– О, мадам, это вы? А где же мой приятель?
– Он стал теперь и моим. Я простила его.
– Каким же образом удалось ему заслужить столь великодушное прощение?
– Он положительно доказал мне, что совершил ошибку.
– Я просто в восторге. Где же он?
– Уже уехал. Не вздумайте говорить ему, что ночевали здесь, а то ему взбредет в голову, будто вы провели время с моей племянницей. Я бесконечно вам обязана и рассчитываю на вашу снисходительность и молчание.
– Можете совершенно полагаться на меня и примите благодарность за прощение моего друга.
– А как же иначе? Если бы вы знали, как этот юноша любит меня! Я взяла его к себе на год с полным пансионом.
– Прекрасно. Я полагаю, вы уже договорились о стоимости пансиона?
– Это уладится к общему удовольствию. Сегодня мы уезжаем в Ла-Виллет, где у меня небольшой домик. Вы понимаете, не следует давать злым языкам лишние поводы. Там для моего друга все будет устроено наиприятнейшим образом. А вам, сударь, всегда готова лучшая комната и удобная постель. Меня беспокоит только одно – вы будете скучать, ведь моя бедная племянница так нелюбезна!
Я откланялся и поспешил домой, поскольку с женским любопытством жаждал узнать, каким образом уладилось все дело.
– Ну, – сразу же обратился я к Тиретте, – теперь ты устроен? Рассказывай скорее.
– Мой милый, я продал себя на целый год. За двадцать пять луидоров в месяц и полный пансион.
– Поздравляю тебя.
– Не стоит труда!
– Розы не бывают без шипов. Она сказала мне, что ты обладаешь сверхчеловеческим даром.
– Я постарался доказать это и усердно трудился всю ночь. Впрочем, уверен, ты провел ее много лучше.
XV
Я становлюсь шпионом
1757 год
Фортуна все еще благоприятствовала мне, передо мною открывалось новое поприще. Я имел необходимые средства направлять слепую богиню в свою пользу. Недоставало мне одного существенного качества – постоянства. Легкомыслие и неумеренная склонность к наслаждениям совершенно уничтожали те способности, которыми одарила меня природа. Г-н де Берни принимал меня по всегдашнему своему обыкновению – скорее в качестве друга, нежели как министр. Как-то раз он спросил меня, не чувствую ли я склонности к тайным миссиям.
– Но достанет ли у меня на то способностей?
– Я нисколько в этом не сомневаюсь.
– Мои склонности заключаются во всем, что без нарушения правил чести позволяет заработать деньги. А касательно способностей я во всем полагаюсь на суждение вашего превосходительства.
Эти слова вызвали у него улыбку, на что, по правде сказать, я и рассчитывал.
После нескольких фраз, относящихся к не забытым еще общим нашим воспоминаниям, господин министр отправил меня от своего имени к аббату де ля Виллю.
Сей первый чиновник, человек холодный и с глубоким пониманием политических дел, был душою всего департамента и чрезвычайно ценился его превосходительством. Он славно служил Франции поверенным в Гааге и получил от благодарного короля епископство как раз в день своей смерти. Сия награда несколько запоздала, но у королей не всегда достает времени помнить обо всем.
После краткого рассуждения о свойстве секретных миссий аббат де ля Вилль разъяснил мне необходимость для особ, ими облеченных, чрезвычайной осторожности и сказал, что уведомит меня, как только представится подходящий случай. Засим он оставил меня обедать.
В начале мая аббат де Берни пригласил меня в Версаль, но перед тем велел явиться к аббату де ля Виллю. Сей последний спросил, могу ли я поехать осмотреть восемь или десять военных кораблей, стоящих в Дюнкерке, и притом с достаточною ловкостию вызнать у командующих ими офицеров все потребное для отчета о наличности всяческого снабжения и устройства, то есть о числе матросов, пороховых запасов и пр.
– Я поеду, – был мой ответ, – дабы сделать опыт в сем роде, и по возвращении представлю вам об этом рапорт, а уже ваше дело судить, справился ли я с порученным.
– Поелику это секретная миссия, вас нельзя снабдить каким-либо письмом, а только лишь деньгами. Желаю вам удачного путешествия.
– Господин аббат, мне не нужны деньги вперед. По моем возвращении вы определите столько, сколько сочтете заслуженным. Выехать я смогу не ранее трех дней, ибо надо запастись рекомендательными письмами.
– Хорошо. Постарайтесь возвратиться к концу месяца.
Морским силам моя миссия обошлась в двенадцать тысяч франков, хотя министр мог без всякого труда получить необходимые сведения, не истратив ни одного су. Любой сообразительный младший офицер с удовольствием изъявил бы потребное для сего рвение. Но таковы были во Франции все министры. Они с легкостью бросали чужие деньги, дабы поощрять свои креатуры. Попираемый сими тиранами народ почитался ни за что. Государство беднело, финансы разваливались. Революция, полагаю, была необходима, но основанная на морали и любви к отечеству, а не на кровопролитии. Однако дворяне и духовенство не имели достаточно великодушия, чтобы сделать пожертвования, необходимые королю, государству и им самим.
XVI
Приключение в коляске
1757 год
Несмотря на любовь к юной Балетти, не оставался я равнодушен и к прелестям доступных красавиц, которые блистали на больших тротуарах и заставляли общество говорить о себе. Однако сильнее всего меня занимали женщины, находившиеся на содержании, а также те, которые делали вид, что не принадлежат первому встречному, поскольку поют, танцуют или каждый вечер изображают на сцене королев и субреток.
Впрочем, подобные претензии на хороший тон не мешали им считать себя совершенно свободными и пользоваться тем, что они называли независимостью, отдаваясь то Амуру, то Плутусу[111]111
Амур или Эрот (др.– греч. Ἔρως, лат. Amor)– бог любви; Плутос (др.– греч. Πλοῦτος, лат. Plutus) – бог богатства в античной мифологии.
[Закрыть], а чаще всего и тому и другому одновременно. Поскольку свести знакомство с этими жрицами наслаждения и расточительства не составляло большого труда, я проводил время со многими из них. Театры являют собой настоящие рынки, где ценители имеют возможность упражнять свои таланты в завязывании интриг. Я также изрядно пользовался уроками сей благородной академии.
Обычно начинал я с того, что заводил дружбу с названными любовниками, после чего оставалось при подходящих обстоятельствах лишь показать себя фаворитом Плутуса, ведь открытый кошелек – это сосуд, благоухание которого для многих нежнее аромата розы. А когда дело касалось нескольких золотых лепестков, я всегда мог быть уверен, что меня вознаградят тем или иным способом.
Камилла, актриса и танцовщица Итальянской комедии, в которую я влюбился еще семь лет назад в Фонтенбло, была одною из тех, кто привлекал меня больше всего благодаря развлечениям и приятному обществу, собиравшемуся в ее маленьком изящном домике у Белой Заставы, где она жила вместе с графом д’Эгревиллем, отличавшим меня своим неизменным расположением. Ему очень нравилось, когда у его любовницы собиралось многочисленное общество, – несколько своеобразная черта, свидетельствующая, впрочем, о доверчивом и лишенном ревности характере. Камилла любила только его, случай редкий среди галантных актрис, но, обладая умом и знанием жизни, она не оставляла в безнадежности никого из тех, кто выказывал ей свои чувства. Она не была ни скаредной, ни расточительной в своей благосклонности и владела секретом того, как сохранить любовь окружающих, не рискуя подвергнуться ни досадным нескромностям, ни оскорбительному пренебрежению.
Более других после своего любовника она отличала графа де ла Тур-д’Оверня, высокородного вельможу, который боготворил ее и, не будучи достаточно богатым, чтобы нераздельно обладать Камиллой, казался вполне удовлетворенным той частью, которая оставалась на его долю. За ним утвердилась репутация второго друга ее сердца. У Камиллы жила одна очень молодая девица; эта последняя и была уступлена графу, как только Камилла заметила, что он к ней неравнодушен. Ла Тур-д’Овернь поселил ее в меблированных комнатах на улице Таранн и всегда говорил, что любит девицу как портрет, поскольку получил ее от своей дорогой возлюбленной. Граф часто привозил эту молодую особу в дом к Камилле. Она отличалась простотой, наивностью и совершенным отсутствием каких-либо претензий. Девица говорила своему любовнику, что никогда не простит ему неверности, за исключением Камиллы, которой должна будет уступить, так как обязана ей своим счастьем.
Я настолько влюбился в это юное создание, что часто приходил к Камилле лишь в надежде увидеть ее и насладиться наивностями, которыми она очаровывала всю компанию. Несмотря на все старания скрыть свои чувства, очень часто я ничего не мог поделать с собой и, видя невозможность удовлетворить свою страсть, уходил совершенно расстроенный. Однако, если бы я дал хоть малейший повод для подозрений, это поставило бы меня в крайне глупое положение, и Камилла посмеялась бы надо мной без всякой жалости. Нелепый случай исцелил меня самым непредвиденным образом.
В один из вечеров, который я проводил у Камиллы, лил сильный дождь, и, собравшись ехать домой, я послал за фиакром. Но был уже час пополуночи, и найти экипаж никак не смогли. «Любезный мой Казанова, – обратился ко мне ла Тур-д’Овернь, – хотя у меня в коляске всего два места, я отвезу вас безо всяких хлопот. А малютку мы усадим к себе на колени». Естественно, я согласился, и вот мы в коляске, граф слева от меня, а Бабетта на наших четырех коленях.
Страстно влюбленный, я решил воспользоваться случаем и, не теряя времени, поскольку кучер ехал быстро, взял ее руку и нежно сжал в своей… О счастье! Я поднес драгоценную добычу к губам и осыпал безмолвными поцелуями. В намерении доказать свою страсть и надеясь, что рука ее не откажет мне в сладчайшей услуге, я… Но вдруг в самый последний миг раздался голос графа: «Весьма признателен вам, любезный друг, за галантный обычай вашей страны, которого я совершенно недостоин».
В ужасе я протянул руку и нащупал рукав его кафтана. Никакое присутствие духа не может помочь в такую минуту. К тому же слова его сопровождались оглушительным хохотом. А я не мог ни смеяться, ни протестовать, и положение мое было бы совершенно невыносимо, если бы спасительная темнота не скрывала мое смущение. Бабетта умирала от нетерпения узнать, в чем дело, но едва граф произносил первые слова, смех овладевал им с еще большей силой, и в глубине души я благодарил судьбу даже за это. Наконец коляска остановилась у моих дверей, и я поспешил выйти, пожелав им доброй ночи, на что ла Тур-д’Овернь отвечал все тем же неудержимым хохотом. Я вошел к себе совершенно остолбеневший и лишь через полчаса сам принялся смеяться над случившимся. Однако меня сильно беспокоили предстоящие насмешки, поскольку я не имел ни малейшего права рассчитывать на деликатность графа. Все-таки я был достаточно благоразумен и если не смеялся вместе со всеми, то, по крайней мере, не сердился на шутки. В Париже это всегда верное средство привлечь насмешников на свою сторону. Три дня не видел я любезного графа, а на четвертый отправился к нему завтракать, поскольку Камилла присылала осведомиться о моем здоровье. Сие приключение не должно было помешать мне бывать у нее, да и хотелось знать, что говорят обо всем этом.
Едва ла Тур-д’Овернь увидел меня, как разразился громким хохотом, я присоединился к нему, и мы дружески обнялись.
– Любезный граф, забудьте мою глупость, ваши нападения не стоят того, ибо я не смогу защитить себя.
– Да зачем же защищаться, мой милый? Мы все любим вас, и комическое сие приключение доставляет нам истинную утеху, давая повод смеяться каждый вечер.
– Так весь свет уже знает?
– А вы сомневались? Но это ведь самое обыкновенное дело. Камилла просто помирает со смеху. Приходите сегодня вечером, я привезу Бабетту, и она развеселит вас.
За столом я шутил, выказывал удивление нескромностью графа и похвалялся тем, что уже излечился от своей страсти. Бабетта, изображая недовольство, называла меня противным и не верила моему охлаждению. Но я и в самом деле стал равнодушен, ибо вся эта история отворотила меня от нее и, наоборот, еще более укрепила дружеские мои чувства к графу. Но дружба сия чуть было не закончилась весьма плачевно, как увидит сейчас читатель.
Однажды, встретив меня в Итальянской комедии, ла Тур-д’Овернь спросил взаймы сто луидоров, пообещав возвратить их в ближайшую субботу.
– У меня их нет, – ответствовал я, – вот мой кошелек, все его содержимое к вашим услугам.
– Мой милый, мне нужно сто луидоров, и незамедлительно. Я их проиграл вчера у принцессы Ангальтской[112]112
Это была мать российской императрицы Екатерины.– Примеч. перев.
[Закрыть].
– Но у меня нет этих денег.
– Сборщик лотереи всегда должен иметь больше ста луидоров.
– Согласен. Однако касса – дело святое. Я обязан передать ее банковскому агенту сегодня до восьми часов.
– Вам ничто не мешает отсрочить это на понедельник. В субботу я верну свой долг. А в кассу вместо ста луидоров положите мое честное слово. Полагаю, вы не сомневаетесь, что оно стоит того?
– У меня нет возражений. Подождите одну минуту.
Я бегу в свою контору, забираю сто луидоров и приношу ему. Наступает суббота, графа нет, а как раз тогда я оказался без денег. Пришлось заложить мой солитер, чтобы возместить недостачу. Дня через три или четыре, теперь уже во Французской комедии, подходит ко мне ла Тур-д’Овернь с извинениями. Вместо ответа я показываю ему свою руку и объясняю, что ради спасения чести принужден был заложить кольцо. Граф же с грустью говорит, будто его обманули, но, несомненно, он отдаст мне сто луидоров в следующую субботу. И добавляет к сему:
– Даю в том честное слово.
– Ваше честное слово лежит в моей кассе и посему позвольте не рассчитывать на него. Вы возвратите мне сто луидоров, когда вам будет угодно.
Услышав это, он побледнел как смерть:
– Слово для меня дороже жизни, любезный Казанова, и я возвращу ваши сто луидоров завтра в девять часов утра в ста шагах от кофейни, что у самого конца Елисейских Полей. Вы получите их без свидетелей и, надеюсь, явитесь за ними при шпаге.
– Черт возьми, господин граф, не много ли вы хотите за одно острое словцо? Конечно, для меня это великая честь, но я предпочитаю просить у вас прощения, лишь бы не доводить дело до такой крайности.
– Нет. Я виновен более вас, и моя вина может быть искуплена лишь острием шпаги. Так вы придете?
– Сколь ни тягостно соглашаться, я не могу отказать вам.
После сего поехал я к Сильвии и ужинал в большой печали, ибо воистину был привязан к этому любезному вельможе и вся игра никак не стоила свеч. Я не стал бы драться, ежели мог бы убедить себя, что вина лежит на мне. Но напрасно поворачивал я так и эдак сие дело – все упиралось в излишнюю щепетильность графа. Посему решился дать ему сатисфакцию.
В указанную кофейню я пришел сразу вслед за графом. Мы позавтракали, он заплатил хозяину, и мы вышли. Дойдя до безлюдного места, он вынул из кармана сверток со ста луидорами и, подав мне, сказал, что каждому из нас будет достаточно первого же удара шпаги. У меня не хватило духу отвечать ему.
Отступив на четыре шага, он обнажил шпагу. Я безмолвно последовал его примеру и, двинувшись вперед, как только мы скрестили оружие, нанес ему мой удар с вытянутой руки. Не сомневаясь, что ранил его в грудь, я отступил на два шага и напомнил ему о нашем условии.
С покорностью ягненка опустил он шпагу и приложил руку к груди, а когда он отнял ее, вся она была в крови. После сего он произнес: «Я удовлетворен».
Мне оставалось только уверить его в наилучших моих к нему чувствах. Он прижимал к груди платок, я же, осмотрев свою шпагу, убедился, что она вошла не глубже чем на десятую долю дюйма, о чем ему и сообщил, предложив при этом проводить его. Граф поблагодарил меня и просил сохранять обо всем молчание, а в будущем видеть в нем истинного моего друга. Прослезившись, я обнял его и с тяжелым сердцем возвратился домой, обогатившись, однако, весьма поучительным уроком. Все это дело осталось в неизвестности, а уже через восемь дней мы встретились за ужином у Камиллы.
