Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"

Автор книги: Джакомо Казанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 46 страниц)

Астроди старалась возместить все свои недостатки откровенным развратом. Лепи, настоящая горбунья, не отличавшаяся талантами на подмостках, надеялась возбудить желание редкой красотой глаз и зубов, которые, несмотря на ее большой рот, восхищали своей белизной и ровностью. Астроди сразу же подбежала поцеловать меня на флорентийский манер[170]170
   Сегодня мы называем такой поцелуй «французским».


[Закрыть], и поневоле мне пришлось уступить. Более застенчивая Лепи подставила щеку, и я сделал вид, что целую ее. Видя, что Астроди сразу же намеревается перейти к делу, я попросил ее умерить свой пыл, поскольку не имел привычки к подобным развлечениям и, дабы оценить их, должен был воодушевляться постепенно.

Не зная, о чем говорить в ожидании ужина, я спросил, нашла ли она в Авиньоне поклонника.

– У меня есть только аудитор вице-легата, и хотя он преступает законы природы, это не мешает ему быть любезным и щедрым. Я довольно легко подладилась к его вкусам, хотя еще год назад и не поверила бы сему, полагая, будто это очень больно. А на самом деле все совсем не так.

– Значит, он обращается с тобой как с мальчиком?

– Именно так, и сестра моя обожала бы его, ведь это ее страсть.

– Но у твоей сестры роскошные бедра.

– А у меня? Вот, смотри, можешь даже потрогать.

– Ты хороша. Но подожди, не торопись.

– После ужина мы будем как сумасшедшие.

– Да ты и так уже сумасшедшая, – сказала ей Лепи.

– Это почему же?

– Фи! Разве можно так показывать себя?

– Моя милая, ты будешь делать то же самое. Когда попадаешь в хорошую компанию, все равно что переносишься в золотой век.

– Странно, – сказал я, – зачем ты рассказываешь, какая у тебя связь с аудитором?

– Рассказываю не я, а, наоборот, весь свет. Каждый считает долгом поздравить меня. Все знают, что добряк никогда не любил женщин, и я стала бы общим посмешищем, если бы пыталась отрицать очевидное. А ты сам разве не любишь это?

– Нет, я люблю только то.

И с этими словами я протянул руку к Лепи, как раз туда, где находится та часть тела, которую я подразумевал, говоря про «то». Видя, что я не нахожу ожидаемого, Астроди громко расхохоталась и, взяв меня за руку, положила оную несколько ниже горба, прямо на то самое место. Бедняжка, стесняясь показаться недотрогой, стала смеяться вместе с нами.

– Неужели, моя дорогая, у вас никогда не было любовника? – спросил я Лепи.

– Нет, – ответила Астроди, – она еще девственница.

– Это неправда, – смущенно возразила бедная горбунья, – у меня был один в Бордо и один в Монпелье.

– Но и после этого ты осталась такой же, как и раньше.

– Как? Девственница после двух любовников! Не понимаю. Прошу вас, расскажите. Ведь это же единственный в свете случай.

– После того как мой первый любовник удовлетворил себя, я ничуть не изменилась. Тогда мне было всего двенадцать лет.

– Чудеса! А что он сказал, найдя вас в таком состоянии?

– Я поклялась, что он самый первый, и он поверил, отнеся все за счет моего сложения.

– Рассудительный человек. Но разве он не сделал вам больно?

– Ничуть. Правда, обращался он со мной очень нежно.

– Тебе нужно будет попробовать после ужина. Это будет забавно.

– О, только не это, – запротестовала Лепи, – сударь слишком большого роста.

– Не отговаривайся! Может быть, ты боишься, что он весь туда и влезет? Смотри, я покажу тебе.

С этими словами безобразница обнажила меня с полной откровенностью, и я не препятствовал ей.

– Я так и думала! – воскликнула Лепи. – Это никогда не войдет.

– Конечно, – заметила Астроди, – птичка великовата, но всему можно помочь, и, надеюсь, сударь согласится занять помещение лишь наполовину.

– О, моя дорогая, меня пугает не длина, а полнота, ведь вход слишком тесный.

– В таком случае тебе повезло. Ты можешь предложить свою невинность после двух любовников.

Сей не лишенный остроумия и наивности диалог окончательно утвердил меня в решимости самому убедиться в достоверности рассказанного.

Когда подали ужин, я имел удовольствие наблюдать, с какой жадностью набросились на него обе нимфы. Эрмитажное вино произвело свое действие, и Астроди предложила возвратиться к одеянию наших прародителей, освободившись от всех покровов, которые лишь искажают природу.

Я удалился за занавеси, разделся и лег, повернувшись спиной, пока они заканчивали свой туалет. Лепи занимала все мое внимание. Несмотря на двойное уродство, эта девица не была лишена красоты. Она смущалась под моими взглядами и, без сомнения, впервые оказалась соучастницей подобной оргии.

Я подбадривал ее, расхваливая те подробности, которые она закрывала своими руками отменной белизны. Наконец я уговорил ее занять место рядом со мной. Горб мешал ей лечь на спину, если так можно было назвать эту часть ее тела. Но Астроди, столь же изобретательная, сколь и услужливая, сложила вдвое подушки и устроила Лепи наподобие корабля перед спуском на воду. Она же помогла и произвести начало жертвоприношения, к величайшему удовольствию самих участников. Я дал бы два луидора, чтобы увидеть ту странную группу, которую мы составляли, разыгрывая сию пьесу.

– Ну а теперь моя очередь, – объявила Астроди, – но я не хочу, чтобы ты посягал на права моего аудитора, а сначала исследуй всю местность, чтобы знать, куда направиться. Вот, смотри.

– Зачем мне этот лимон?

– С его помощью ты можешь удостовериться в чистоте и безопасности помещения.

– А это верное средство?

– Безошибочное. Если бы дорога не была в полном порядке, я не смогла бы вытерпеть.

Здесь прошу у читателя позволения опустить занавес на некоторые подробности сей воистину скандальной оргии, во время которой это страшилище научило меня кое-чему, дотоле совершенно мне неизвестному. В конце концов, почувствовав усталость, я велел им уходить, но Астроди требовала для завершения пунша. Я согласился и, не желая более ни той ни другой, облачился в свои одежды. Однако же пунш из шампанского настолько возбудил их, что они все-таки принудили меня разделить их экстаз. Астроди так устроила свою подругу, что горбы совершенно исчезли, я воображал себя перед великой жрицей Юпитера и разыгрывал в ее честь продолжительный ритуал, во время которого она несколько раз переходила от жизни к смерти. Но, почувствовав отвращение к самому себе, я бежал от их похотливых восторгов и, дабы освободиться, дал им десять луидоров, что вызвало у обеих бурную радость. Астроди бросилась на колени, благословляла и благодарила меня, называя богом. Лепи плакала и смеялась от радости.

Я отправил их в своем экипаже, сам же проспал до десяти часов, а когда встал и уже собирался идти на прогулку, явился Стюард с выражением полнейшего отчаяния. Он сказал, что, если я не помогу им уехать, ему остается только броситься в Рону.

– Этой трагедии можно помочь. Я согласен выложить двадцать пять луидоров, но лишь в собственные руки вашей супруги. Взамен я хочу, чтобы она оставалась наедине со мной в течение часа, послушная как овечка.

– Сударь, это как раз те деньги, которые нам необходимы. Она согласна принять вас, идите сейчас же. А я вернусь только к полуночи.

Вложив двадцать пять луидоров в маленький элегантный кошелек, я словно на крыльях полетел навстречу своему триумфу. Взойдя в комнату, с величайшим почтением приблизился я к постели. По моем появлении она села, не озаботившись даже прикрыть грудь, и, прежде чем я успел поздороваться, первая обратилась ко мне:

– Сударь, я перед вами и готова собственной персоной заработать необходимые моему мужу двадцать пять луидоров. Вы можете делать со мной все, что угодно. Но помните: воспользовавшись моим положением для удовлетворения своей животной страсти, вы унижаете себя значительно более, нежели я, вынужденная продаваться лишь по необходимости. А теперь я готова.

Сделав сию декларацию, она резким движением сбросила с себя одеяло и представила моему взору зрелище всего своего тела.

Минуту я стоял пораженный и полный негодования. Чувство погасло, и эти сладострастные формы представляли для меня лишь оболочку, скрывавшую в себе душу, полную низостей и корысти. Я с величайшим хладнокровием поднял одеяло, накрыл ее и сказал тоном ледяного презрения:

– Нет, мадам, было бы несправедливо, если бы я вышел из этой комнаты, оскорбленный вами. Напротив, я намерен объявить вам самые неприятные истины, которые невозможно игнорировать, если, конечно, в вас сохранилась хоть капля самоуважения. Я совсем не животное и в доказательство сего уйду отсюда, не насладившись вашими прелестями, которые после всех этих действий столь же неприятны, сколь были бы вожделенны в любом другом случае. Вот двадцать пять луидоров – ничтожная плата за снисходительность порядочной женщины, но слишком большая для вас. Я отдаю их лишь из чувства жалости, которое никак не могу подавить в себе и которое осталось единственным, что вы можете еще возбудить во мне. Поймите, раз уж вы отдаетесь за деньги, независимо, будь это сто миллионов или двадцать пять луидоров, вы все равно падшая женщина, если не разделяете чувство человека, которому принадлежите. Или, по крайней мере, не делаете приличествующего сему вида, дабы оставить за собой хотя бы мнимое право на самоуважение. Прощайте.

Спустя некоторое время ко мне в комнату явился Стюард с благодарностями.

– Сударь, – сказал я ему, – сделайте милость, не говорите мне больше о вашей жене и оставьте меня в покое.

На следующий день он уехал с ней в Лион, и читатель еще увидит, при каких обстоятельствах я встретил их в Льеже.

После обеда пришел Дольчи, и мы отправились в сад, где он хотел показать мне сестру садовницы. Она была красива, но все-таки в этом смысле уступала ему. Вскоре она пришла в столь хорошее расположение духа, что после нескольких просьб согласилась быть нежной с ним в моем присутствии. Я убедился, насколько щедро одарила природа сего Аполлона, и сказал, что при его телосложении ему совершенно не требуется ради путешествий опустошать отцовский кошелек. В дальнейшем он последовал моему совету.

По пути домой я заметил сошедшего с барки молодого человека лет двадцати – двадцати пяти, открытое лицо которого было омрачено печалью. Видя, что я смотрю на него, он подошел и робко попросил подаяния, показав паспорт, в коем значилось, что шесть недель назад он выехал из Мадрида. Сей юноша родился в Парме, и его звали Коста. Упоминание о Парме возбудило во мне участие к соотечественнику, и я спросил, какое несчастье довело его до нищенства.

– Только одно – недостаточность средств для возвращения на родину.

– А чем вы занимались в Мадриде и почему вообще поехали туда?

– Меня взял к себе камердинером доктор Писториа, врач испанского короля. Но я не понравился ему, и пришлось уйти. Вот мое свидетельство о беспорочной службе.

– Что вы умеете делать?

– У меня красивый почерк, я могу быть секретарем и надеюсь заняться в своем отечестве ремеслом сочинителя.

– И вы можете писать без ошибок?

– Под диктовку я пишу на французском, латинском и испанском языках.

– Не делая ошибок?

– Да, сударь, если хорошо диктуют, ведь правильность зависит только от этого.

Я понял, что Гаэтано Коста всего лишь обыкновенный невежда, но все-таки отвел его к себе и велел Дюку поговорить с ним по-испански. Отвечал он сносно, но, когда я стал диктовать ему на итальянском и французском, оказалось, что у него нет ни малейших представлений касательно орфографии.

– Да ведь вы не умеете даже писать, – обратился я к нему с упреком, но, видя его смущение, утешил обещанием отвезти на родину за свой счет.

Он поцеловал мне руку и заверил, что будет для меня верным и преданным слугой.

XXVII
Обманувшаяся невинность

1760 год

На следующий день я покинул Авиньон и отправился прямо в Марсель, не задерживаясь в Эксе. Я выбрал для остановки «Тринадцать кантонов» и решил провести в сей древней финикийской колонии не менее недели, дабы насладиться радостями неограниченной свободы.

В этих видах я не запасся никакими рекомендациями, но, обладая достаточной наличностью, не нуждался ни в чьем покровительстве. Хозяину я велел подавать кушанье в комнату, и одно лишь постное, поскольку мне было хорошо известно об отменных качествах здешней рыбы.

Утром я отправился на прогулку, взяв с собой трактирного слугу, чтобы не заблудиться. Идя наугад, мы вышли на красивую набережную, весьма широкую и длинную. Я почувствовал себя словно в Венеции, и сердце мое забилось от счастья – столь глубоко укоренено чувство отечества в душе всякого благородного человека. Вокруг было множество лавочек, торговавших винами Леванта и Испании, и в каждой угощалось немалое число любителей. Толпа спешащих по делам людей двигалась во всех направлениях, и никто нимало не заботился, что толкает соседа.

Тут можно было увидеть разносчиков, продававших любой товар; девиц, как одетых с роскошью, так и не скрывавших бедности; женщин, с самым наглым видом разглядывающих прохожих, и разряженных особ, кои держались со скромностью и не поднимали глаз, что составляло совершенную противоположность остальным, хотя и те и другие стремились к одной цели.

Словом, смешение всех народов – важный турок рядом с огненным андалузцем, французский петиметр[171]171
   Петиметр (фр. petit-maitre – «маленький господин») – молодой щеголь, вертопрах.


[Закрыть] и тупой африканец, хитрый грек и неповоротливый голландский купчина. Все это заставляло вспомнить о родине, и я наслаждался сим зрелищем.

На углу какой-то улицы меня привлекла театральная афиша. Изрядно уставший, возвратился я к превосходнейшему обеду, сопровождавшемуся обильным количеством доброго сиракузского вина. После обеда, совершив свой туалет, отправился я занять место в амфитеатре комедии.

Четыре первые ложи с обеих сторон блистали красивыми женщинами, рядом с которыми не было ни одного кавалера. В первом антракте к этим ложам стали подходить мужчины самого разного вида и обращаться к дамам с галантными разговорами. К той, которая сидела в соседней со мной ложе, подошел некий мальтийский кавалер[172]172
   Здесь: кавалер религиозного рыцарского Мальтийского ордена.


[Закрыть], и я услышал, как он сказал ей:

– Утром жди меня к завтраку.

Этого было совершенно достаточно, чтобы понять обстоятельства. Я рассмотрел ее внимательнее и, найдя аппетитной, спросил, дождавшись, когда кавалер удалится:

– А не согласитесь ли вы попотчевать меня ужином?

– С превеликим удовольствием, мой добрый друг, но меня столько раз надували, что без задатка я не буду ждать тебя.

– Как! Задаток? Я ничего не понимаю.

– Так, значит, ты только что приехал?

Она принялась хохотать и, подозвав кавалера, сказала:

– Сделай милость, объясни этому чужестранцу, который хочет отужинать со мной, что такое задаток.

Кавалер, улыбаясь, сказал, что мадемуазель, дабы обезопасить себя от моей забывчивости, желает получить авансом плату за ужин. Поблагодарив его, я поинтересовался, достаточно ли одного луидора. Она ответствовала утвердительно, я вручил ей деньги и спросил адрес. На это кавалер самым учтивым тоном заявил, что сам проводит меня после представления. Затем он спросил, знаком ли мне город, и когда я ответил, что приехал только сегодня, он выразил полное удовольствие быть одним из первых, кто составил знакомство со мной. Мы прошлись по амфитеатру, и он указал мне направо и налево не менее пятнадцати девиц, каждая из которых готова пригласить к ужину первого встречного. Все они пользовались бесплатными местами, и владелец театра нисколько не терял от этого, так как светские женщины не хотели брать эти ложи, но зато сии нимфы привлекали посетителей. Я приметил пять или шесть лучше той, с которой уже сговорился, но решил на сей вечер ничего не изменять, рассчитывая познакомиться с другими в следующие дни.

– А ваша избранница, – спросил я у кавалера, – также среди сих красавиц?

– Нет, я влюблен в одну танцовщицу, которая у меня на содержании. Я познакомлю вас с ней, тем более что обладаю счастливым свойством не быть ревнивым.

После представления он отвел меня к дверям моей красавицы, и мы расстались, условившись о встрече.

Я застал мою нимфу в неглиже[173]173
   Неглиже (фр. négligé – «небрежное») – легкая домашняя (обычно утренняя) одежда.


[Закрыть], что отнюдь не шло ей, и она совершенно мне не понравилась. Был подан недурной ужин, который она старалась оживить милыми шалостями. Когда мы встали из-за стола, она улеглась на постель и пригласила меня последовать ее примеру, предложив для спокойствия души известное английское приспособление. Однако я отказался, найдя его качество слишком посредственным.

– У меня есть и потоньше, но они стоят три франка, и лавочница продает их только дюжинами, – сказала она.

– Я возьму дюжину, если они хороши.

Она позвонила, и в комнату вошла очаровательная молодая особа очень скромного вида. Я был поражен.

– У тебя красивая служанка, – заметил я, когда девица вышла, чтобы принести сии предохранительные оболочки.

– Эта дурочка ни на что не соглашается из-за своей полной неопытности.

– Ты разрешишь мне удостовериться в этом?

– Предложи ей сам, но я сомневаюсь, что она позволит.

Девица возвратилась со свертком, и я, приняв надлежащую позу, велел ей сделать мне примерку. Она принялась за дело с видом неудовольствия и даже отвращения, что заинтересовало меня. Первый не подошел, пришлось пробовать другой, и я не смог удержаться от обильного излияния. Хозяйка принялась хохотать, но сама девица с возмущением бросила мне в лицо сверток и убежала. У меня уже не было никаких желаний, я положил оболочки в карман, дал два луидора хозяйке и ушел. Девица, столь дерзко обошедшаяся со мной, вышла посветить. Я почел своим долгом возместить ее обиду и вручил ей луидор с выражением искреннего раскаяния. Остолбеневшая от изумления бедняжка поцеловала мне руку и просила ничего не говорить мадам.

– Хорошо, моя милая, но скажи, пожалуйста, верно ли, что ты еще нетронутая?

– Истинная правда, сударь.

– Великолепно! А почему же ты не позволила мне удостовериться в этом?

– Я чувствую непреодолимое отвращение.

– И все-таки тебе придется согласиться на это. Ведь иначе, несмотря на всю твою красоту, на что ты сгодишься? Ты согласна быть моей?

– Да, но не в этом ужасном доме.

– А где же тогда?

– Прикажите проводить вас завтра к моей матушке, я там буду ждать вас. Слуга знает, куда идти.

Выйдя на улицу, я спросил лакея, известна ли ему сия девица. Он отвечал, что известна, и как вполне порядочная. На следующий день отвел он меня на край города, где в жалком доме я нашел бедную женщину с детьми, которые ели черный хлеб.

– Что вам надо? – спросила она.

– Ваша дочь дома?

– Нет, но вам-то что? Уж не думаете ли вы, что я зарабатываю ею?

– Совсем нет, почтеннейшая.

В эту минуту явилась сама девица, и рассвирепевшая мать запустила в нее подвернувшимся под руку старым кувшином. К счастью, та вовремя увернулась, но не избегла бы когтей старой мегеры, не встань я между ними. Мать заголосила, дети подхватили, а девица обливалась слезами.

– Подлая! – кричала мать. – Ты позоришь меня, убирайся вон, я не хочу тебя видеть!

На шум сего бедлама в комнату вошел мой слуга. Мне было до крайности неловко. Слуга попытался утихомирить ее, дабы не привлекать соседей, но сия фурия отвечала на его уговоры лишь отборной бранью. Я вынул шесть франков, но они полетели мне в лицо. Тут уже пришлось выскочить за дверь вслед за девицей, которую слуга едва вырвал из рук вцепившейся ей в волосы фурии. На улице привлеченный криками сброд со свистом погнался за мной, и не миновать бы расправы, если бы я не укрылся в соседней церкви, откуда вышел четверть часа спустя через другую дверь. Меня спас страх – зная свирепость провансальцев, я поостерегся произнести хоть одно слово в ответ на сыпавшиеся со всех сторон оскорбления. Полагаю, что в тот день жизнь моя подвергалась наибольшей опасности.

Уже перед самой гостиницей меня нагнал слуга, за которым следовала и сама девица.

– Как же вы могли поставить меня в столь ужасное положение, зная нрав вашей матушки?

– Я думала, она постесняется вас.

– Успокойтесь, не плачьте, поговорим лучше о том, что я могу сделать для вас.

– Теперь я оказалась на улице, и уж лучше мне броситься в море, чем возвращаться в то ужасное место, где я служила.

– Не укажете ли, – обратился я к слуге, – какой-либо порядочный дом, куда бы ее можно было поместить?

Он ответствовал утвердительно, и мы последовали за ним. По приходе на место нас встретил старик, который показал комнаты на всех этажах.

– Но мне достаточно небольшого закутка, – робко вставила девица. Тогда хозяин поднялся на чердак и, отперев дверь, сказал:

– Вот комната по шесть франков в месяц, но беру вперед и, кроме того, предупреждаю, что мой дом закрывается в десять часов и никто не должен оставаться у вас на ночь.

В этой комнате стояли кровать с грубыми простынями, два стула, маленький стол и комод.

– А сколько вы возьмете за то, чтобы кормить сию молодую особу?

Он запросил двенадцать су в день и еще два су на служанку, которая будет приносить еду и убирать комнату.

– Мне это подходит, – отвечала девица и тут же уплатила вперед.

Я простился с ней, обещав прийти с визитом.

Уже выходя, я спросил у старика и комнату для себя. Он показал мне одну, отменно чистую, за луидор в месяц, и я тоже уплатил вперед. Совершив сие доброе дело, я отобедал в одиночестве, после чего направился в кофейню, где застал любезного мальтийского кавалера, который сидел за картами. Увидев меня, он оставил игру и положил себе в карман целую пригоршню золота. Затем, поклонившись с той изысканной учтивостью, которая свойственна всем французам, он спросил, остался ли я доволен вчерашней красавицей. Я рассказал все, что произошло. Он посмеялся и предложил пойти к его танцовщице. Мы застали ее под гребнем парикмахера, и она сразу взяла со мной игривый тон, словно со старым знакомцем. Она не возбудила во мне особого интереса, но из любезности к обязательному кавалеру я сделал вид, что нашел ее отменно красивой.

Как только парикмахер ушел, она без стеснения оделась, лишь извинившись передо мной, когда кавалер помогал ей с рубашкой.

Поскольку я считал себя обязанным сделать ей комплимент, то в ответ на извинение сказал, что она не причинила мне никакой неприятности, а лишь несколько затруднила.

– Так я вам и поверила!

– Тем не менее это истинная правда.

Она подошла ко мне, дабы удостовериться, и, видя мой обман, пожаловалась обиженным тоном:

– Вы невыносимый повеса!

Во всей Франции нет другого города, где распущенность публичных женщин заходила бы столь далеко, как в Марселе. Они не только похваляются тем, что ни в чем не отказывают, но сами стремятся первыми предложить всяческое беспутство. Сия девица показала мне карманные часы с боем, которые сделала она призом лотереи. У нее оставалось еще десять билетов по двенадцать франков, и я взял их. Мои пять луидоров привели ее в восторг, она поцеловала меня и заявила кавалеру, что, как только я пожелаю, она изменит ему.

– Буду весьма польщен, – отвечал на это кавалер.

Пожелав им приятной ночи, я оставил их и отправился в меблированные комнаты. Меня встретила служанка и хотела проводить до моей комнаты, но я спросил, могу ли подняться на чердак. Она взяла свечу и пригласила следовать за ней. Когда Розалия (так звали юную особу) услышала мой голос, она сразу отперла дверь, и я, отпустив служанку и усевшись на постели, спросил:

– Так ты довольна, моя милая?

– Я совершенно счастлива.

– Надеюсь, ты позволишь разделить с тобой это ложе?

– Здесь вы хозяин, но должна сознаться, что вы не найдете меня такой, как я говорила, потому что один раз я все-таки принадлежала мужчине.

– Так, значит, ты обманула меня?

– Простите, я не могла и подумать, что понравлюсь вам.

– Ладно, для меня это не так уж важно.

С покорностью ягненка позволила она мне созерцать все свои прелести, кои мои уста и руки оспаривали друг у друга, и одна мысль, что я безраздельно обладаю всеми сими сокровищами, воспламеняла все мое существо. Однако же меня огорчала ее тихая послушливость, и я спросил:

– Почему, милая Розалия, ты не разделяешь мои чувства?

– Я не смею, вы можете подумать, что я притворяюсь.

Искусственность, притворство и расчетливое кокетство могли бы ответить подобным же образом, но они были бы лишены той застенчивой искренности, с которой говорила эта удивительная особа. Горя нетерпением обладать ею, я освободился от одежд и был крайне удивлен, найдя в ней наисовершеннейшую девственность.