Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"

Автор книги: Джакомо Казанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 46 страниц)

– И у вас сняты с них копии?

– По большей части. Для сего есть слуга, занятый только этим.

– Я знаю многих издателей, которые дорого заплатили бы за такое сокровище.

– Согласен. Но если вы хотите что-то выпустить в свет, опасайтесь издателей. Эти разбойники страшнее марокканских пиратов.

– Я обращусь к сим господам лишь в старости.

– Значит, они будут бедствием ваших последних дней.

Нас позвали, и мы провели среди общества еще два часа за всяческими рассуждениями. Вольтер выказал при сем свой блестящий и плодовитый ум. Несмотря на свойственную ему едкость, не пощадившую и кое-кого из гостей, он очаровал всех, ибо обладал неподражаемым искусством высмеивать, но не оскорблять. Это сопровождалось любезной улыбкой и не могло не вызвать смех присутствующих.

Весь дом его содержался самым благопристойным образом, а стол отличался изысканностью, что редко бывает у собратьев в Аполлоне[141]141
   Речь идет о людях искусства; в древнегреческой мифологии Аполлон считался богом света и покровителем искусств.


[Закрыть], поелику чаще всего не умеют они угождать Плутусу[142]142
   Угождать Плутосу – богатеть.


[Закрыть]. Ему было тогда шестьдесят шесть лет, и он имел сто двадцать тысяч ливров ренты. Злые языки говорят, будто сие богатство нажито обманом издателей. На самом же деле в этом отношении не было у него никаких преимуществ перед последним из сочинителей. Вольтер умел найти для обогащения иные средства, нежели свое перо. Заботясь об одной только славе, он часто издавал свои труды под единственным условием печатания и распространения. За короткое время, проведенное у него, я был свидетелем его щедрости – он подарил «Принцессу Вавилонскую», очаровательную сказку, которую написал в три дня. На следующий день я опять посетил г-на де Вольтера, но он не выходил. Его заменила для меня мадам Дени. Она обладала немалым умом, вкусом, образованием и великой злостью на короля прусского, коего называла негодяем. Мадам Дени спросила про мою прелестную гувернантку и поздравила меня с тем, что я выдал ее замуж за порядочного человека. Хотя сегодня я вполне разделяю сие суждение, однако в то время никак не мог с нею согласиться, ибо еще слишком живо все оставалось в моей памяти. Она расспрашивала про мое бегство из-под свинцовой крыши, но, поелику на это требовалось немалое время, я обещал удовлетворить ее в другой раз. После десяти часов сладкого и благодетельного сна я принял подкрепляющую ванну и, одевшись, отправился насладиться приятным обществом г-на де Вольтера. Ожидания мои не оправдались, ибо сему великому человеку угодно было в тот день выказать себя вздорным спорщиком и едким зубоскалом. О моем завтрашнем отъезде он уже знал.

Для начала Вольтер сказал, что благодарит меня за подношение Мерлина Коччи.

– Не сомневаюсь, вы презентовали его мне с добрым намерением, но не могу разделить ваши восторги сей поэмой. Из-за вас у меня пропало четыре часа на чтение всякого вздора.

Я почувствовал, как волосы шевелятся на моей голове, но все-таки овладел собою и довольно спокойным тоном ответствовал, что, может быть, в другой раз он почтет себя обязанным к похвале даже большей, нежели моя. Засим я привел несколько примеров недостаточности первого чтения.

– Это справедливо,– отвечал он,– но вашего Мерлина оставьте для себя. Я же поставил его рядом с шапленовской «Девственницей»[143]143
   Здесь употреблено в уничижительном смысле; «Девственница, или Освобожденная Франция» («La Pucelle, ou la France délivrée») – эпическая поэма о Жанне д’Арк, опубликованная Жаком Шапленом в 1656 году. Свою сатирическую поэму «Орлеанская девственница» («La Pucelle d’Orléans») Вольтер начал с иронического обращения к Шаплену, чье произведение давно уже стало поводом для насмешек.


[Закрыть].

– Которая нравится ценителям при всех ее плохих стихах, ибо это хорошая поэма, а Шаплен – истинный поэт, несмотря на дурное стихосложение. Для меня талант его не остался незамеченным.

Откровенность моя должна была показаться ему оскорбительной, о чем я мог бы догадаться хотя бы после того, как он сказал мне, что ставит «Девственницу» в один ряд с «Макарониконом»[144]144
   «Макароникон» («Maccaronea») – комическая поэма итальянского поэта Теофило Фоленго, написанная на смеси итальянских народных диалектов и латыни.


[Закрыть]. Знал я и то, что приписывают Вольтеру некую грязную поэму того же имени, много ходившую по рукам. Правда, он отрицал сие. Вольтер возражал мне с досадою, я отвечал ему тем же:

– Шаплен сумел представить свой предмет приятным, не заигрывая с читателями высмеиванием стыдливости и благочестия. Так полагал мой учитель Кребийон.

– Кребийон! Вот действительно великий судья! Но позвольте узнать, как это мой собрат Кребийон оказался вашим учителем?

– Именно он менее чем за два года научил меня говорить по-французски, и, дабы выразить ему свою благодарность, я перевел его «Радомиста» на итальянский александрийским стихом[145]145
   Александрийский стих (фр. alexandrin) – начиная с XVI века самый употребительный размер французской поэзии: двенадцатисложный силлабический стих с ударениями на шестом и двенадцатом слогах, с цезурой после шестого слога, обычно с парной рифмовкой.


[Закрыть]. И был первым, кто решился употребить сей размер в нашем языке.

– Первым! Прошу прощения, но сия честь принадлежит моему другу Мартелли.

– Мне очень жаль, но вы ошибаетесь.

– Черт возьми! В моем кабинете есть его труды, изданные в Болонье.

– Я и не отрицаю сего, исключая лишь употребленный им размер. Вы могли прочесть у него только четырехсложные стихи без различия мужеского и женского рода. Он же по своей глупости полагал, будто передает ваш александрийский стих, а от его предисловия я чуть не помер со смеху. Может быть, вы и не читали оного?

– Читал, государь мой! Я обожаю предисловия. Мартелли доказывает, что стихи его производят на итальянское ухо то же впечатление, что и наши александрийские.

– Вот это и есть самое смешное. Сей простак сам обманывался. Рассудите, прав ли я. У вас в мужеском стихе двенадцать слогов, а в женском тринадцать. Мартелли везде употребляет четырнадцать, исключая те места, где на конце долгая гласная. Благоволите также заметить, что у него первое полустишие всегда имеет семь слогов, тогда как по-французски их не более шести. Или ваш друг глуховат, или у него косит ухо.

– Значит, сами вы строго следуете законам нашего стихосложения?

– Именно, невзирая на все трудности, ибо у нас почти всякое слово оканчивается коротким слогом.

– И какое же действие возымело это ваше нововведение?

– Оно не понравилось, поелику никто не сумел декламировать мои стихи. Но я надеюсь восторжествовать, когда сам покажу, как это делается.

– И вы помните хоть что-нибудь из вашего «Радомиста»?

– Все, без малейшего исключения.

– Поразительная память! Охотно послушаю вас.

Я принялся декламировать ту же сцену, что и десять лет назад перед Кребийоном, и мне показалось, что г-н де Вольтер слушает меня с удовольствием.

В свою очередь великий человек прочел отрывок из своего «Танкреда», тогда еще не опубликованного и который впоследствии совершенно справедливо сочли истинным шедевром.

Все завершилось бы наилучшим образом, если бы мы и остановились на этом. Однако, желая похвалить Горация, он прочитал один из его стихов и присовокупил, что Гораций был великим мастером, пример которого останется бессмертным.

– Если бы Горацию пришлось бороться с гидрой суеверия, он, как и я, писал бы для всех.

– Мне кажется, вы могли бы не утруждать себя борьбой с тем, что невозможно изничтожить.

– Если я не смогу добиться этого, другие завершат дело, а мне останется слава зачинателя.

– Прекрасно. Положим, вам удалось уничтожить суеверие, чем вы замените его?

– Это мне нравится! Когда я освобожу род человеческий от пожирающего его свирепого зверя, неужели меня спросят, что я поставлю на освободившееся место?

– Сей зверь не пожирает человечество, напротив, он необходим для его существования.

– Необходим! Какое ужасное кощунство! Я хотел бы видеть людей такими же счастливыми и свободными, как и я. А суеверие несовместно со свободой. Где вы могли видеть, чтобы рабство составляло счастие народа?

– Значит, вы хотите народовластия?

– Боже сохрани! Для народа необходим верховный правитель.

– В таком случае невозможно обойтись без суеверия. Иначе никто не подчинится человеку, облеченному титулом монарха.

– Монарх не нужен, это слово выражает деспотизм, столь же ненавистный, что и рабство.

– Так чего же вы хотите? Если властвует один человек, я не могу считать его никем другим, как монархом.

– Надобно, чтобы верховный правитель повелевал свободным народом и был его главою по свободному договору, навсегда исключившему бы произвол.

– Аддисон доказал, что такой правитель не может существовать. Я же согласен с Гоббсом: из двух зол следует избирать наименьшее. Народ без суеверия – это философ, а философы не любят подчиняться. Народ может быть счастлив, пока его давят и держат на цепи. Вас пожирает любовь к человечеству, а это есть заблуждение. Человечество нечувствительно к благодеяниям, которыми вы собираетесь его осыпать и которые сделают его еще более несчастным и порочным. Оставьте ему сего кровожадного и столь любезного его сердцу зверя. Больше всего в жизни я смеялся над Дон Кихотом, когда бедному рыцарю пришлось защищаться от освобожденных им же каторжников.

– Сколь досадно видеть таковые понятия о себе подобных. Кстати, а вы были свободны у себя в Венеции?

– В той мере, насколько сие возможно при аристократическом правительстве. Свобода, которой мы пользуемся, не столь велика, как в Англии, но нас удовлетворяет и это.

– Даже под свинцовой крышей?

– Мой арест был величайшим актом деспотизма, но, поскольку я сознательно злоупотреблял свободой, иногда мне кажется, что правительство вполне резонно упрятало меня за решетку, хотя и без соблюдения обычных формальностей.

– Однако же вы сбежали.

– Я воспользовался принадлежащим мне правом так же, как они – своим.

– Превосходно! Но в таком случае никто в Венеции не может почитать себя свободным.

– Возможно. Однако же согласитесь – чтобы быть свободным, достаточно считать себя таковым.

– Здесь я не могу с легкостью принять ваше мнение. Для вас свобода совершенно иное понятие. Ваши аристократы, даже само правительство, не свободны. Ведь им, например, нельзя путешествовать без особого разрешения.

– Совершенно справедливо, но этот закон они установили по доброй воле, чтобы сохранить свою власть. Вы же не станете утверждать, будто гражданин Берна не свободен, на том основании, что он подчиняется закону об ограничении роскоши, принятому им же самим?

– Согласен, пусть народы везде устанавливают собственные свои законы.

После сего ответа он вдруг спросил, откуда я приехал.

– Из Роша. Разве мог я побывать в Швейцарии и не видеть славного Галлера? Путешествуя, я непременно отдаю долг почитания всем ученым, но вы явились для меня самым лакомым десертом.

– Господин Галлер должен был понравиться вам.

– Я провел с ним три дня, одни из лучших в моей жизни.

– Поздравляю вас с этим. Сей великий человек достоин того, чтобы перед ним стояли на коленях.

– Совершенно справедливо. Жаль только, что он не отвечает вам такой же беспристрастностью.

– Ах, может быть, оба мы ошибаемся.

При сем ответе, все достоинство коего состояло в его незамедлительности, присутствующие громко засмеялись и захлопали в ладоши. О литературе уже больше не было речи, и мне оставалась роль немого персонажа. Наконец г-н де Вольтер удалился, а я, подойдя к мадам Дени, спросил, нет ли у нее для меня каких-нибудь поручений в Риме. Вышел я совершенно удовлетворенный, полагая по тогдашней своей глупости, что мне удалось переубедить сего Геркулеса мысли. К несчастью, чувство досады противу великого человека принуждало меня в течение следующих десяти лет нападать на все, что только ни выходило из-под его бессмертного пера.

Сегодня, перечитывая все мои критики и находя оные во многом справедливыми, я тем не менее раскаиваюсь, ибо из уважения к нему следовало мне промолчать. Ведь тогда все, кроме насмешек в третий день, было у него возвышенным. Но обиженному всегда кажется, что он прав. Потомки, читая сие, верно, причислят меня к сонму зоилов[146]146
   Зоил (др.– греч. Ζωίλος) – древнегреческий ритор, живший в IV веке до н. э.; в переносном смысле: придирчивый, недоброжелательный критик.


[Закрыть], а теперешнее оправдание останется незамеченным. Но ежели встретимся мы с ним в царстве Плутона, освобожденные от земной нашей язвительности, то, полагаю, не будем в обиде друг на друга. Я принесу ему искренние мои сожаления и пребуду искренним его почитателем.

Часть ночи и почти весь следующий день потратил я на то, чтобы записать мои разговоры с Вольтером, составившие чуть ли не целый том. Здесь же я привожу оные лишь в сокращенном виде. На следующий день я уже обедал в Эксе, намереваясь заночевать в Шамбери. Судьба, однако, решила иначе.

XXIV
Решительность спасает меня

1760 год

Экс в Савойе – это отвратительное место, куда минеральные воды привлекают к концу лета хорошее общество – обстоятельство, дотоле мне неизвестное. Я спокойно отобедал и собирался уже ехать далее в Шамбери, как вдруг в зале появилась толпа людей, привлекших мое внимание своей веселостью. Я разглядывал их и лишь наклонением головы отвечал на поклоны некоторых. По разговорам я вскоре понял, что все они приехали сюда на воды. Ко мне подошел человек благородной и внушительной осанки и с отменной вежливостью спросил, не направляюсь ли я в Турин. Я ответствовал, что еду в Марсель.

Подали обед, и все сели за стол. Я приметил нескольких весьма милых дам, а также кавалеров, походивших на их супругов или любовников. Мне показалось, что здесь можно будет развлечься, поскольку все говорили по-французски с непринужденностью лучшего общества, и я понял, что ежели мне предложат остаться, то вряд ли сумею отказать, по крайней мере на один день.

Хоть я уже и отобедал, кучер не мог ехать ранее чем через час, а посему я счел уместным подойти к одной красивой даме и сделать ей комплимент по поводу благотворного действия экских вод, о чем свидетельствовал ее аппетит, возбуждавший желание следовать оказываемому примеру.

«Ловлю вас на слове, сударь, – с живостью отвечала она, мило улыбаясь, – извольте доказать это на деле».

Я уселся рядом, и она передала мне порядочный кусок только что поданного жаркого, который был съеден мною с такою легкостью, словно мне пришлось поститься несколько дней.

Кто-то из присутствующих заметил, будто я занял место аббата, но ему возразили, что аббат уехал полчаса назад. «Как – уехал? – вмешался в разговор третий. – Ведь он собирался пробыть здесь неделю». После этих слов собеседники понизили тон и перешли на шепот. Отъезд какого-то аббата не представлял для меня ни малейшего интереса, и я продолжал есть и разговаривать. Стоявший за моим стулом Дюк подал шампанское, которое я предложил даме, и она не отказалась. Тогда все общество также потребовало шампанского. Видя, что соседка моя становится все веселее и веселее, я принялся напевать ей любезности и спросил, всегда ли она относится с таким недоверием к тем, кто хочет оказать ей внимание. «Но их столь много, что всегда находятся такие, ради которых не стоит беспокоиться!» – последовал ответ. Эта красивая и остроумная женщина пришлась мне по вкусу, и я искал подходящий предлог, дабы отсрочить свой отъезд. Случай и на этот раз помог мне самым лучшим образом.

– А ведь место освободилось весьма кстати, – заметила сидевшая рядом с моей красавицей дама.

– И вправду. Мой прежний сосед только наводил на меня скуку.

– А что, у него был дурной аппетит? – спросил я.

– Ба! У игроков аппетит на одни деньги.

– Как правило, да. Но вы обладаете исключительной способностью – я, к примеру, до знакомства с вами никогда не обедал дважды за один день.

– Это лишь ради оригинальности. Уверена, сегодня вы не притронетесь к ужину.

– Предлагаю пари.

– С удовольствием. Проигравший платит за ужин.

– Согласен.

Все захлопали в ладоши, а моя очаровательная соседка покраснела от удовольствия. Я тут же велел Дюку предупредить возницу, что не поеду ранее завтрашнего дня.

– Заказывать ужин буду я, – сказала мне дама.

– Разумеется, поскольку вам придется платить. Мое дело – есть не меньше вашего, и пари выиграно.

К концу обеда тот самый человек, который первым заговорил со мной, потребовал карты и составил небольшой банк фараона, как я того и ожидал. Он выложил перед собой двадцать пять пьемонтских пистолей[147]147
   Пистоль (фр. pistole) – изначально так называлась испанская золотая монета номиналом в два эскудо или дублона, в XVIII веке это название получили почти все золотые монеты, обращавшиеся во Франции, в Италии, Германии и равные по весу испанскому пистолю (около 6–6,5 г).


[Закрыть] и некоторое количество серебра, дабы развлечь дам. Весь банк не превышал сорока луидоров. В первую талию я оставался зрителем и удостоверился, что банкомет играл вполне благородно.

Когда он приготовлялся ко второй талии, красавица спросила, почему я не играю. Я шепнул ей на ухо, что она лишила меня аппетита к деньгам, и за сей комплимент мне была подарена очаровательная улыбка.

После таковой декларации можно было начать игру, за две талии лишившую меня сорока луидоров. Когда я встал со своего места, банкомет весьма любезно посочувствовал моему невезению. Я отвечал, что это безделка, но не в моих принципах рисковать деньгами, превосходящими банк. Меня спросили, известен ли мне некий аббат Жильбер. «Я знал человека с таким именем в Париже. Это лионец, который задолжал мне свои уши. И я непременно отрежу их, где бы мы ни встретились». Спрашивающий ничего не ответил, равно как и остальные не сказали по сему поводу ни слова, из чего я заключил, что названный аббат и был тем самым, чье место я занял за столом. По-видимому, он заметил меня и поспешил спастись бегством. Это был мошенник, коего я принимал в своем загородном парижском доме и которому доверил кольцо, стоившее мне пять тысяч голландских флоринов[148]148
   Флорин (ит. florino) – денежная единица ряда европейских государств, своим названием напоминает о Флоренции, где эту монету впервые начали чеканить. В Голландии: то же самое, что гульден.


[Закрыть]. На следующий же день после этого пройдоха скрылся.

Когда все вышли из-за стола, я спросил Дюка, хорошо ли нас поместили. «Отнюдь нет, извольте посмотреть сами», – отвечал он и проводил меня к находившейся в ста шагах гостинице, где я увидел комнату, единственным украшением которой были четыре старые стены. Все остальные номера оказались заняты. Я с горячностью пожаловался хозяину, но не услышал в ответ ничего утешительного: «Это все, что у меня осталось. Но я велю принести сюда хорошую кровать, стол и стулья».

Пришлось удовольствоваться предложенным за отсутствием лучшего.

– Ты будешь спать в моей комнате, – сказал я Дюку, – найди себе кровать и позаботься о багаже.

– А как вам понравился этот Жильбер, сударь? – спросил мой испанец. – Я узнал его слишком поздно, когда он уезжал, иначе не отказал бы себе в удовольствии взять его за воротник.

– Жаль, что тебе не удалось исполнить сие доброе намерение.

Едва я вышел из комнаты, как ко мне подошел некий человек и, учтиво поклонившись, сказал, что имеет честь быть моим соседом и готов сопровождать меня, если мне угодно осмотреть фонтан. Я согласился. Это был длинный как жердь мужчина лет пятидесяти, белокурый и когда-то, вероятно, очень красивый. Его утрированная вежливость должна была насторожить меня, однако мне хотелось поболтать с кем-нибудь и получить кое-какие сведения. По дороге он сообщил о тех особах, которых я уже видел, присовокупив, что никто из них не пользуется в Эксе водами.

– Лечусь один только я, у меня больная грудь, я худею день ото дня и, если не найдется никакого средства, долго не протяну.

– Значит, все эти господа приехали сюда затем, чтобы развлекаться?

– И еще, государь мой, ради игры. Это все записные игроки.

– Они французы?

– Нет, пьемонтцы и савояры, я здесь единственный француз.

– А из каких вы мест?

– Из Лотарингии. Мой отец – маркиз Дезармуаз, ему уже восемьдесят, но он не умирает только назло мне, потому что я женился против его воли и тем лишился наследства. Впрочем, я единственный сын, и, если сумею пережить отца, все достанется мне. Мой дом в Лионе, но жить там я не могу из-за своей старшей дочери, в которую, к несчастью, влюблен. Моя жена следит за нами так, что не остается никакой надежды.

– Это забавно. А без сего наблюдения, вы полагаете, дочь ваша пожалела бы своего влюбленного отца?

– Вполне возможно. Она меня любит, и у нее доброе сердце.

Этот человек, совершенно мне незнакомый и тем не менее говоривший с такой откровенностью, совсем не подумал, что слова его могут ужаснуть меня. Я даже приметил некоторое добродушие во всем этом разврате и посчитал таковую слабость заслуживающей если не прощения, то, во всяком случае, снисходительности.

– Однако, несмотря на жестокосердие вашего отца, живете вы довольно благополучно?

– Напротив, мне приходится очень тяжело. Я получаю пенсию от Департамента иностранных дел, которую полностью оставляю своей жене. Самому же приходится выкручиваться, путешествуя. Я в совершенстве знаю триктрак[149]149
   Триктрак (фр. trictrac) – старинная французская настольная игра, где шашки по доске передвигают по числу очков, выпавших на костях.


[Закрыть] и все коммерческие игры и выигрываю чаще, чем теряю. Только благодаря этому и можно существовать.

– Но знают ли все находящиеся здесь о том, что вы рассказали мне?

– Никто не остается в неведении. Да и зачем мне скрывать? Я человек чести, никого не обижаю, и к тому же у меня острая шпага.

– Не можете ли вы сказать, кто тот господин, который держал банк?

– Это известный Перкалье, маркиз де Прие, его вы могли бы знать в Венеции, где он был посланником. Тот, кто спросил у вас про аббата Жильбера, – кавалер Зероли, муж дамы, которая пригласила вас к ужину. Все остальные – графы, маркизы и бароны, каких повсюду можно встретить великое множество, и, конечно, все это записные игроки. Когда здесь проезжает какой-нибудь иностранец, они ловко завлекают его. Если он играет, ему трудно ускользнуть, потому что тут все заодно, как жулики на ярмарке. Берегитесь, они намереваются поживиться и за ваш счет.

К вечеру мы возвратились в гостиницу и застали всех игроков уже за картами. Ко мне подошел кавалер Зероли и предложил партию в фараон по сорок цехинов. Я согласился и к тому времени, когда подали ужин, остался без этих денег, впрочем совершенно не огорчившись. Мне нужно было бы уехать, но у меня не хватало решимости. Оставалось только обещать себе сугубое благоразумие и осторожность, что при наличии у меня больших денег в бумагах и золоте казалось не очень затруднительным.

Вскоре после ужина маркиз де Прие составил банк на триста цехинов. Я понял, что могу рассчитывать лишь на большой проигрыш и малую прибыль,– несомненно, будь у него наличные, он поставил бы в банк целую тысячу. Положив перед собой пятьдесят лисбоннинов[150]150
   Лисбоннин (фр. lisbonnin, от порт. Lisboa – «Лиссабон») – старинная португальская золотая монета.


[Закрыть], я скромно объявил, что, как только проиграю их, сразу же иду спать. В середине третьей талии я взял банк, и маркиз объявил, что ставит еще двести луидоров.

– Я охотно принял бы ваше предложение, если бы не решил уже ехать завтра утром на рассвете. – С этими словами я удалился.

На пути в комнату меня остановил Дезармуаз и спросил в долг двенадцать луидоров. Я ожидал чего-либо в этом роде и сразу же выложил деньги. Рассыпавшись в благодарностях, он сообщил, что мадам Зероли утверждала, будто задержит меня по крайней мере еще на день. Я улыбнулся и вызвал своего камердинера, чтобы спросить, предупрежден ли возница.

– В пять часов он будет у дверей.

– Превосходно, – вставил Дезармуаз, – но я готов биться об заклад, что вы не уедете.

Мы расстались. Я лег спать, смеясь в душе над этим предсказанием.

В пять часов утра пришел возница и объявил, что одна из лошадей заболела, поэтому ехать никак нельзя. Дезармуаз, очевидно, догадался о каких-то махинациях, но и теперь я лишь посмеялся, вытолкал возницу вон и послал своего камердинера потребовать в гостинице почтовых лошадей. Прибежал хозяин с уверениями, что у него ничего нет и нужно ждать до полудня, так как конюшню опустошил маркиз де Прие, пожелавший уехать в час ночи. Я ответил, что согласен ждать до двух часов и рассчитываю на его слово.

После этого я вышел и направился к фонтану, где уже собиралось все общество. Меня сразу окружили с выражениями удовольствия по поводу отложившегося отъезда. Я справился у кавалера Зероли о его супруге и получил ответ, что она еще в постели и с моей стороны было бы весьма любезно пойти поднять ее. Последовав его совету, я возвратился в гостиницу и без дальнейших церемоний вошел к мадам Зероли с уведомлением, что послан ее мужем.

– Вы, кажется, должны были уехать?

– Я отправляюсь в два часа.

Эта молодая женщина показалась мне в постели много аппетитнее, чем за столом. Я помог ей застегнуть корсет, и вид ее прелестей зажег меня. Однако же сопротивление превзошло мои ожидания. Я сел на постель и стал говорить о своих чувствах и о том отчаянии, в которое повергает меня невозможность доказать ей до своего отъезда искренность моих намерений.

– Но ведь только от вас зависит остаться, – возразила она со смехом.

– Тогда поддержите во мне надежду на вашу снисходительность, и я отложу отъезд еще на день.

– Вы слишком торопитесь. И пожалуйста, сидите спокойно.

Достаточно удовлетворенный тем, что она позволила мне, делая, как это обычно принято, вид, будто уступает силе, я был вынужден умерить свой пыл при появлении мужа, который имел достаточно предусмотрительности, чтобы мы заранее услышали его приход. Когда он пришел, жена обратилась к нему с самым невинным видом:

– Я убедила господина Казанову остаться здесь до послезавтра.

– Прекрасно, моя дорогая. Это весьма кстати, тем более за мной остался реванш.

При этих словах в его руках каким-то образом появились карты и, усевшись на постель с другой стороны, так что жена его служила подобием стола, он принялся сдавать.

Я не мог ни отступить, ни сосредоточиться на игре и проигрывал до тех пор, пока не объявили, что подан обед.

– Пожалуй, мне уже не успеть одеться, – заявила красавица, – и придется обедать в постели, конечно, если вы, господа, согласитесь составить мне компанию.

Как было отказаться? Муж пошел сделать необходимые распоряжения, и я, ободренный свежим проигрышем почти двадцати луидоров, приступил к мошеннице с ультиматумом, угрожая уехать сразу же после обеда, если она не пообещает еще до вечера осчастливить меня.

– Приходите завтра в девять утра, мы будем одни.

После сего, получив еще довольно существенное приложение к обещанному, я согласился остаться.

Мы отобедали у постели, и мадам изъявила желание встать. Я вышел, договорившись вернуться, чтобы развлечь ее игрой в пикет. Мне уже надо было восполнить содержимое кошелька.

Я покинул мою красавицу лишь в восемь часов, сославшись на головную боль. Все-таки я успел проиграть дюжину партий по луидору каждая. Прощаясь, я напомнил ей о данном обещании.

Утром Дезармуаз сообщил мне, что вся компания, не видя меня за ужином, изощрялась в догадках, куда бы я мог подеваться. Мадам Зероли принимала как должное подшучивания двух других дам и похвалялась, что может сколь угодно долго задержать меня в Эксе. В действительности же я был не то что влюблен, но, скорее всего, испытывал какое-то любопытство и к тому же чувствовал бы себя уязвленным, если бы мне пришлось уехать, ни разу не добившись полного обладания ею.

Ровно в девять часов, минута в минуту, я вошел к ней в комнату и увидел ее уже одетую. На мои упреки по этому поводу она отвечала, что не видит причины для моего недовольства. Рассердившись, я выпил чашечку шоколада, не сказав ей ни слова.

Потом она предложила мне реванш в пикет, однако я отказался, заявив, что из-за испорченного ею настроения буду играть лучше обычного, а выигрывать деньги у женщин не в моих правилах. С этими словами я встал, собираясь удалиться.

– Сделайте по крайней мере милость, проводите меня до фонтана.

– Ни в коем случае. Вы глубоко ошибаетесь, если принимаете меня за новичка. Я не испытываю ни малейшего желания делать вид, будто доволен, когда на самом деле к этому нет никакого резона. Вы можете приглашать к фонтану кого угодно. Прощайте, мадам.

Произнеся все это, я вышел, не обращая никакого внимания на ее попытки удержать меня.

У ворот мне встретился хозяин гостиницы, которому я сказал, что желаю непременно выехать в три часа. Красавица моя, сидевшая возле окна, легко могла слышать разговор. У фонтана кавалер сразу же спросил меня о своей жене, и я отвечал, что она осталась у себя в комнате. Через полчаса мадам Зероли появилась с каким-то незнакомцем и тут же как ни в чем не бывало подошла ко мне и взяла меня под руку. Я не мог оттолкнуть ее, не подвергая себя самым неприятным последствиям, но зато остался совершенно холоден. Посетовав на мою угрюмость, она сказала, будто хотела только испытать меня – если я и вправду влюблен, то должен еще раз отложить отъезд и выйти на следующий день к завтраку в восемь часов. С полнейшим спокойствием я ответил, что подумаю. Во время обеда я несколько раз совершенно серьезно напоминал о своем отъезде в три часа. Однако в глубине души мне хотелось найти предлог, чтобы остаться, и я дал уговорить себя занять место банкомета в вечернем фараоне.

Я достал все свои наличные деньги, и, когда на столе оказалось четыреста луидоров и еще почти шестьсот франков серебром, все заметно оживились.

– Господа, – обратился я к ним, – ровно в восемь я заканчиваю.

Кто-то возразил мне с улыбкой, что, может быть, банк и не продержится столь долго, однако я сделал вид, будто не понял намека. Было три часа. Я попросил Дезармуаза занять место крупье[151]151
   Крупье (фр. croupier) – помощник банкомета в азартных играх: следит за игрой, выдает участникам их выигрыши и забирает проигранные ставки.


[Закрыть] и с наигранной неспешностью принялся раздавать карты. Собралось двадцать восемь участников, все записные игроки. Для каждой талии мне подавали новую колоду.

К пяти часам я уже проигрывал. Неожиданно послышался стук колес и объявили, что это трое англичан, едущих из Женевы и остановившихся переменить лошадей. Через минуту они уже входили в залу, и я приветствовал мистера Фокса с двумя приятелями. Мы составили партию в пятнадцать. Мой крупье подавал каждому из них тринадцать карт, и они решили ставить по десять луидоров, играя на две и три карты. Над моим банком нависла опасность взлететь на воздух. Тем не менее я сохранял спокойствие и даже подбадривал их, ибо надеялся на удачу. К третьей талии в кошельках у англичан уже ничего не осталось, и им подали лошадей.

Пока я мешал новую колоду, самый молодой из них вынул какую-то бумагу и показал своим спутникам.

– Не угодно ли, – обратился он ко мне, – поставить на любую карту стоимость этого векселя, не глядя на цифру?

– Охотно, если вы скажете, на какой банк он выписан и если его ценность не превышает всю имеющуюся наличность.

Бросив взгляд на лежавшее передо мной золото, англичанин ответил:

– Мой вексель на меньшую сумму, чем ваш банк. Он подлежит оплате у Запатты в Турине.

Я согласился. Он снял карты и поставил на туза. Оба его приятеля вошли с ним в долю. Я вытащил одну карту, потом другую. Туза не было. В руках у меня оставалось не более дюжины карт.

– Сударь, – обратился я к нему, – вы можете не играть.

– Нет, продолжайте.

Я снял еще две взятки, туза опять не было.

– Милорд, ставлю два против одного, что туза здесь нет. Повторяю еще раз: вы можете спокойно ехать.

– Вы слишком великодушны. Продолжайте.

Я выиграл и, не открывая векселя, положил его в карман. Англичане пожали мне руку и со смехом вышли. Я наслаждался действием, которое сей рискованный трюк произвел на все общество, как вдруг молодой Фокс вернулся и с улыбкой попросил одолжить ему пятьдесят луидоров. Я охотно отсчитал монеты, которые он вернул мне через три года в Лондоне.

Все присутствующие жаждали узнать ценность векселя, однако я не удовлетворил их любопытство. Но, вернувшись к себе, я сразу же рассмотрел его – он был выписан на восемь тысяч пьемонтских франков.

Эти милые англичане принесли мне удачу, и после их отъезда фортуна повернулась лицом к моему банку. Я встал из-за стола в восемь часов, оставив в выигрыше лишь трех дам, да и то всего с несколькими луидорами. Все остальные оказались совершенно опустошенными. Я выиграл более тысячи луидоров, из них двадцать пять отдал Дезармуазу, который от радости подпрыгнул чуть не до потолка.