Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"

Автор книги: Джакомо Казанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 46 страниц)

XXVIII
Еще о г-не де Вольтере

1760 год

Я получил письмо из Женевы от моего несравненного синдика, коим извещал он меня, что представил по моему поручению г-ну де Вольтеру мой перевод «Шотландки»[174]174
   «Вольной дом, или Шотландка» («Le Caffé ou l’Écossaise») – опубликованная в 1760 году комедия Вольтера о дочери изгнанного шотландского лорда, которая после многих испытаний находит своего отца.


[Закрыть] вместе с наипочтительнейшим посланием, в котором я испрашивал прощения за взятую на себя вольность переложить по-итальянски его прекрасную французскую прозу. Он же передавал мне безо всяких околичностей, что нашел мой перевод прескверным.

Сие известие, а также неучтивость, оказанная в том, что он не ответил на мое письмо, коему не мог поставить в вину изъяны, найденные в переводе, настолько возмутили мое самолюбие, что я сделался смертельным врагом этого великого человека. И по названной причине во всех своих печатных сочинениях хулил его, надеясь изыскиванием ошибок утолить чувство мести, – настолько сия страсть ослепляла меня.

Теперь я понимаю, что эти жалкие уколы, даже если мои писания и достигали самого Вольтера, причинили вред лишь одному мне. Потомство поставит меня в число зоилов сего великого гения, который помог гражданственности сделать гигантские шаги и которому друзья свободы и разума должны воздвигать алтари.

Единственное, в чем можно упрекнуть великого человека, – это лишь его поношение религии. Если бы он был мудрым философом, то никогда не писал бы о сем предмете, поскольку, даже если принять за истину все его мнения, нельзя упускать из вида, что религия необходима для благонравия народов и что счастие нации зависит от нее в полной мере.

XXIX
Приключения во Флоренции

1761 год

Во Флоренции я остановился в гостинице доктора Ваннини и нанял апартамент с окнами на набережную Арно, а также карету и лакея. Последнего, равно как и кучера, сразу же облачил в красно-голубую ливрею соответственно цветам синьора Брагадино, коими я решил воспользоваться не с целью обмана, а единственно ради пущего блеска. На следующий день, не желая быть узнанным и одевшись потому в редингот, отправился я осматривать Флоренцию, а вечером поехал в театр, дабы видеть знаменитого арлекина Роффи, но нашел, что репутация намного превышала его талант. Зато немалое удовольствие доставил мне Петричи: преклонные лета не позволяли ему петь, но он отменно выступал в комедии, что случается редко – певцы, как мужчины, так и женщины, полагаются лишь на свой голос и пренебрегают искусством сцены. По этой причине малейшая простуда сразу же низводит их ниже посредственности.

На следующий день я сделал визит банкиру Сассо-Сасси, на которого у меня был выписан изрядный вексель, и после великолепного обеда оделся в лучшее платье и поехал в оперу, где взял ложу около оркестра, более для того, чтобы рассматривать актрис, нежели ради музыки, к коей я никогда не испытывал особенной склонности.

Может ли читатель вообразить мое удивление и радость, когда в примадонне я узнал Терезу, оставленную мной в Римини в начале 1744 года. Ту самую Терезу, на которой я несомненно женился бы, если бы г-н де Саж не посадил меня под арест. Прошло семнадцать лет с тех пор, как я видел ее в последний раз, но теперь на сцене она показалась мне столь же прекрасной и очаровательной, что и прежде. Я просто не верил своим глазам, полагая сие совершенно невероятным, и уже готов был счесть это за игру случая, создающего чудесные сходства, как вдруг в конце блестяще спетой арии она посмотрела в сторону моей ложи и уже не отводила более взгляда. Видя, что она узнала меня, я не мог более сомневаться. В конце сцены, направляясь за кулисы, она сделала мне знак веером.

Я встал с необъяснимым, но невероятно сильным замиранием сердца. У меня остались самые нежные воспоминания о ней. Я не мог ни в чем упрекнуть себя, разве лишь за то, что не ответил на ее последнее письмо, отправленное из Неаполя лет тринадцать тому назад.

Подойдя к небольшой двери, которая вела на сцену, я увидел на верху лестницы мою Терезу. Она велела человеку, стоявшему возле двери, впустить меня, и мы оказались прямо лицом к лицу. Я взял ее руку и, прижав к своему сердцу, произнес:

– Чувствуешь, что с ним делается?

– Я не могу здесь ответить тебе тем же, но когда увидела тебя, то чуть не лишилась чувств. К несчастью, сегодня я непременно должна ужинать в городе и теперь не смогу ночью заснуть ни на минуту. Жду тебя завтра в семь. А сейчас прощай, друг мой, мне пора выходить.

Я направился в партер и лишь там вспомнил, что не спросил ни ее имени, ни адреса. Пришлось обратиться к сидевшему рядом весьма элегантному молодому человеку с вопросом, как зовут появившуюся актрису.

– Значит, вы приехали во Флоренцию только сегодня?

– Вчера вечером.

– Тогда можно понять вашу неосведомленность. Видите ли, сударь, ее зовут так же, как и меня, поскольку она моя жена. А мое имя Сирилло Палези, к вашим услугам.

Я поклонился и от удивления не мог вымолвить ни слова. Мне было неловко спрашивать о месте его жительства, что могло бы показаться непристойным. Тереза – жена этого красивого мальчика! И угораздило же меня узнавать о ней не у кого другого, как у самого мужа!

Я не мог более сдерживаться, чувствуя неодолимую потребность остаться наедине с самим собой, дабы без помех поразмыслить о сем необычайном происшествии и о предстоящем мне завтра в семь часов утра визите к замужней Терезе. Я испытывал живейшее любопытство, каким будет лицо у юного супруга, когда он узнает меня, что было совершенно неизбежно, так как во время нашего разговора он рассматривал меня с достаточной внимательностью. Прежние мои чувства к Терезе зажглись вновь, и я не знал, то ли печалиться, то ли быть довольным ее замужеством.

Я вышел из оперы и велел лакею подозвать карету.

– Сударь, она будет только к девяти часам, так как по причине холода кучер поставил лошадей в конюшню.

– Тогда пошли пешком.

– Но вы простудитесь!

– Как зовут примадонну?

– Она приехала сюда под именем Ланти, но вот уже два месяца, как ее называют синьора Палези. Она вышла замуж за красивого молодого человека, который ничего не умеет и не имеет. Зато она богата и отличается благонравным поведением. Должен предупредить вас, что вы у нее ничего не добьетесь.

– А где она живет?

– Как раз в конце этой улицы. Вот ее дом, сударь, она занимает первый этаж.

Удовлетворенный полученными сведениями, я наспех поужинал и приказал Дюку разбудить меня в шесть часов.

– Но, сударь, рассветает только в семь.

– Мне это известно.

И вот на самом рассвете я стою у дверей женщины, которая была первым предметом моей истинной страсти. На звонок открыла старуха и спросила, кто я. Получив ответ, она сказала, что синьора ожидает меня к восьми часам.

– Но она назначила мне в семь.

– Это не важно. Сделайте милость, подождите в той комнате. Сейчас я разбужу ее.

Через пять минут появился юный супруг в шлафроке[175]175
   Шлафрок (нем. Schlafrock) – просторный домашний халат.


[Закрыть] и учтиво объявил мне, что жена его сейчас выйдет. Затем с видом человека, свалившегося с облака, он пристально посмотрел на меня и сказал:

– Сударь, ведь это вы спрашивали вчера про мою жену?

– Вы не ошиблись, действительно я. Прошло много лет, как мы виделись в последний раз, и я оказался настолько удачлив, что обратился к ее супругу. И теперь дружба, соединявшая меня с нею, будет привязывать в равной мере и к вам.

Когда я заканчивал сей изысканный комплимент, вошла Тереза, прекрасная, как Венера, простирая ко мне руки. Я горячо прижал ее к своей груди, и две минуты мы оставались недвижимыми, словно счастливые любовники, вновь обретшие друг друга. После поцелуев она велела своему мужу сесть, а сама, расположившись со мною на канапе, залилась слезами. Я также расчувствовался, но потом мы вытерли глаза и одновременно посмотрели на забытого супруга. Вообразите себе нелепое удивление на его лице, при виде которого невозможно было удержаться от смеха. Тереза, в совершенстве управлявшая сей сотворенной ею фигурой, произнесла с нежно-патетическим выражением:

– Милый Палези, перед тобой мой отец и даже более чем отец. Это благородный друг, которому я обязана буквально всем. Десять лет я ждала этого счастливого часа.

При слове «отец» бедный муж пристально посмотрел на меня, но мне удалось удержать серьезное выражение и не расхохотаться. Тереза хоть и сохранила всю свою красоту, но была всего лишь на два года моложе меня.

– Да, сударь, ваша Тереза – это моя дочь, моя сестра, мой наидрагоценнейший друг.

И, не давая ему времени прийти в себя, я обратился к Терезе:

– Я не ответил на твое последнее письмо, мой друг…

– Мне все известно. Ты был влюблен в монашенку, потом попал в Свинцовую тюрьму, а о твоем сказочном побеге я узнала уже в Вене. Мне почему-то казалось, что мы должны встретиться в этом городе. Когда я расскажу о моей жизни за десять лет, ты узнаешь много нового. А это – мой дорогой Палези, он римлянин, я вышла за него два месяца назад. Надеюсь, ты будешь ему таким же другом, что и мне.

При этих словах я встал и подошел расцеловать мужа, на лице которого отражалось полное замешательство. Он встретил меня с распростертыми объятиями, но все-таки несколько смущенный. И действительно, что он мог подумать о человеке, который был отцом, братом и другом его жены, а возможно, даже любовником. Тереза увидела его смущение и, подойдя, нежно поцеловала.

Синьор Палези, успокоенный ее лаской, попросил меня сделать им честь и отведать шоколад, приготовлением которого он займется собственноручно. Я ответствовал, что шоколад – мой любимый завтрак, после чего он удалился. Для нас же это была минута истинного счастья.

Едва мы остались наедине, как Тереза бросилась в мои объятия с изъявлениями любви, кои невозможно передать никакими словами.

Переполнявшие нас восторги продолжались почти беспрестанно в течение предоставленного нам получаса. Ее утреннее неглиже и мой редингот самым благоприятным образом способствовали сим обстоятельствам.

Утолив до некоторой степени жар любовного порыва, мы немного успокоились и заняли прежние места. После недолгого молчания она обратилась ко мне с такими словами:

– Ты должен знать: я все еще влюблена в моего мужа и решительно не хочу изменять ему. То, что произошло сейчас, – это лишь воспоминание о моей первой любви. Я только доказала, насколько ты дорог мне, но теперь не будем более возвращаться к этому, и в будущем нам следует избегать свиданий наедине, при которых я не могла бы сдержать себя. Муж ничего не знает о моих делах, кроме того, что я составила себе состояние в Неаполе, куда меня привезли еще в десятилетнем возрасте. Эта невинная ложь никому не вредит, и я была вынуждена прибегнуть к ней, дабы не повредить себе. Я говорю, что мне двадцать четыре года.

– Мои глаза верят этому, хоть я и знаю, что тебе тридцать два.

– Ты хочешь сказать «тридцать один», ведь в день нашего знакомства мне было всего четырнадцать.

– Я думал, не меньше пятнадцати.

– Может быть, и так. Но, мой дорогой Казанова, я хочу доставить тебе одну из самых интересных минут в твоей жизни. Пока я ничего не скажу, дабы порадоваться потом твоему удивлению. А теперь поговорим о серьезных предметах. Каковы твои средства? Если тебе нужны деньги, я в состоянии вернуть тебе все, что ты подарил мне, и притом с любыми процентами. Мой муж ничем не распоряжается, все состояние принадлежит только мне. В Неаполе у меня пятьдесят тысяч дукатов ренты и столько же в бриллиантах. Говори, сколько тебе нужно, сейчас принесут шоколад.

В этом была вся Тереза. Глубоко взволнованный, я хотел броситься к ней, но тут действительно появился шоколад. Во время завтрака Палези развлекал нас, рассказывая о своем удивлении, когда, вынужденный встать с постели в такую раннюю пору, он увидел человека, который накануне спрашивал имя его жены. Мы с Терезой до слез смеялись его рассказу, где остроумие соединялось с простодушием. Этот римлянин вызвал во мне меньшую неприязнь, чем можно было предположить.

– Любезный друг, – обратилась ко мне Тереза, – в десять часов у меня будет здесь генеральная репетиция новой оперы. Если хочешь, оставайся. И ты сделаешь мне великое удовольствие, считая мой дом своим собственным.

– Что касается сегодняшнего дня, то я уеду только после ужина, дабы оставить тебя наедине со счастливым мужем.

При сих словах Палези подошел и с чувством обнял меня, словно благодаря за то, что я не препятствую его законным супружеским правам. Этот молодой человек был не старше двадцати двух лет, имел светлые волосы, прекрасное телосложение и, можно сказать, даже излишнюю для мужчины красоту. Вполне простительно, что Тереза полюбила его, – мне было слишком хорошо известно очарование пригожего лица. Но она напрасно сделала его своим мужем, поскольку в любом случае муж имеет некоторые права хозяина, которые могут иногда оказаться стеснительными.

Вошла красивая служанка и доложила, что моя карета подана.

– Позвольте моему слуге войти на минуту, – обратился я к Терезе, а когда сей бездельник появился, спросил его: – Кто велел вам ехать сюда в карете?

– Никто, сударь, но я знаю свои обязанности.

– Почему вы решили, что я здесь?

– Я догадался.

– Позовите моего камердинера.

Я приказал Дюку заплатить сему умнику за три дня, отобрать у него ливрею и попросить доктора Ваннини прислать другого слугу, который не обладает даром угадывать, а лишь пунктуально исполняет все приказания.

В девять часов залу наполнили актеры и актрисы, и с ними целая толпа театралов. Тереза с достоинством принимала всех приехавших, и я мог убедиться, что она пользуется отменнейшим уважением. Репетиция продолжалась три часа и сильно меня утомила. Дабы умерить скуку, я принялся беседовать с Палези, и сей последний оказался весьма приятен в обращении, поскольку совершенно не озаботился спросить меня, где, когда и каким образом я узнал его жену. Он вполне понимал, каково должно быть поведение, приличествующее его положению.

К обеду осталась одна молодая пармезанка по имени Редегонда, занятая в мужской роли и отличавшаяся изрядным голосом. Кроме нее, Тереза пригласила юную пармезанку Кортичелли, и еще не созревшие прелести сей очаровательной фигурантки поразили мое воображение. Однако же в ту минуту я еще был полон Терезой и не обратил на нее особого внимания. Неожиданно вошел какой-то тучный аббат, который двигался подобно истинному Тартюфу[176]176
   Тартюф – герой одноименной комедии Мольера; в переносном смысле: ханжа, святоша, лицемер.


[Закрыть] – с неторопливостью и искал глазами одну лишь Терезу. Заметив ее, он сразу подошел, преклонил на португальский манер колено и с нежной почтительностью поцеловал ее руку. Тереза усадила его справа от себя. Место слева занимал я. Голос этого человека показался мне знакомым, и действительно, вскоре я узнал в нем аббата Гаму, с которым расстался в Риме семнадцать лет назад. Однако же я ничем не выдал себя, что было не особенно затруднительно, так как он сильно постарел. Любезник тем временем не отводил глаз от Терезы и, увлеченный своими вкрадчивыми речами, не удостоил никого из присутствовавших даже взглядом. Я полагал, что он или не узнаёт меня, или делает вид, и поэтому продолжал болтать о всяческих пустяках с Кортичелли. Неожиданно Тереза обратилась ко мне и сказала, что г-н аббат интересуется, не узнаю ли я его. Пристально посмотрев, я изобразил человека, который собирается с мыслями, потом поднялся и спросил, уж не имею ли я счастье видеть г-на аббата Гаму.

– Его самого, – ответствовал он, также поднимаясь и обнимая меня.

Эта сцена вполне соответствовала нраву сего тонкого дипломата.

После такого начала мы, как легко догадаться, заговорили о множестве предметов, и он поведал мне среди прочего о том, как перешел из испанской службы в португальскую, на которой до сих пор и состоит. Я с удовольствием слушал его рассказы о множестве обстоятельств, кои столь живо затрагивали меня в первой молодости. Но вдруг неожиданное и совершенно невероятное появление поглотило все мое существо. В залу с непринужденностью вошел юноша лет пятнадцати-шестнадцати и, учтиво поклонившись обществу, поцеловал Терезу. Один лишь я не знал, кто он, но не на одном только моем лице отразилось крайнее изумление. Тереза же с завидной смелостью представила мне его такими словами: «А это мой брат».

Я приветствовал сего юношу как мог любезнее, хотя и был несколько смущен, не имея времени собраться с мыслями. Этот мнимый брат Терезы являл собой мой живой портрет с несущественным различием в оттенке кожи, которая у него была немного светлее. Я сразу понял, что вижу собственного сына, в чем и заключался обещанный Терезой сюрприз. Она пожелала доставить себе удовольствие видеть меня пораженным и восхищенным одновременно, поскольку нимало не сомневалась, что сердце мое будет живейшим образом тронуто появлением сего неоценимого свидетельства нашей любви. До тех пор я оставался в полнейшем неведении о его существовании, и ни в одном из писем не сообщала она про свою беременность. По зрелом размышлении я заключил, что не следовало бы устраивать нашу встречу на глазах у посторонних, поскольку каждый мог с несомненностью видеть очевидное. Все присутствовавшие переводили взгляд с меня на лицо мнимого брата и снова на меня. Признавая его моим сыном, они с неизбежностью должны были бы заключить, что я был любовником Терезиной матери, поскольку он считался ее братом. Кроме того, в те лета, кои ей можно было дать по внешности и кои она приписывала себе, казалось невозможным представить его ее сыном. Равно невероятной была и мысль, что я отец Терезы, ибо вряд ли выглядел много старше ее.

Мой сын говорил на безупречном неаполитанском диалекте, который не лишен своей прелести, но итальянский язык тоже был прекрасно знаком ему, и, разговаривая на оном, он, к вящему моему удовольствию, выказал вкус, рассудительность и остроумие. Хотя и воспитанный в Неаполе, он получил некоторое образование и отличался изысканными манерами.

Мать усадила его за столом между собой и мною. «Предмет его страсти,– сказала она мне,– это музыка. Когда вы услышите, как он играет на клавесине[177]177
   Клавесин (фр. clavecin, от лат. clavis – «ключ, клавиша») – клавишно-струнный щипковый музыкальный инструмент, один из предшественников фортепиано.


[Закрыть], то сможете оценить, сколь он искуснее меня, хотя между нами разница всего в восемь лет».

Такова была ее способность выходить с естественностью и тонкостью из затруднительных положений, что вообще свойственно одним лишь женщинам.

Я встал от стола настолько очарованный своим сыном, что не мог удержаться и с величайшей нежностью расцеловал его. Засим я пригласил все общество обедать ко мне на следующий день.

Аббат Гама просил меня быть у него к завтраку, поскольку он умирал от желания поговорить со мною наедине. «С величайшим удовольствием приму вас у себя, господин аббат», – был мой ответ ему.

Когда все гости разошлись, дон Чезарино, так звали мнимого брата моей Терезы, пригласил меня отправиться с ним на прогулку. Я ответил, поцеловав его, что моя карета в его распоряжении и он может ехать со своим зятем, ибо в этот день мне не хотелось бы разлучаться с его сестрой. Палези был вполне удовлетворен сим предложением, и они уехали.

Как только мы остались одни, я страстно обнял Терезу и поздравил ее с таким очаровательным братом.

– Мой друг, это твой сын – вожделенный плод нашей любви. Однако умерь себя, иначе ты можешь подарить ему брата.

– Но ведь ты сказала, что с завтрашнего дня мы будем лишь друзьями.

Я вновь стал счастливым любовником, но сладостность нашего соединения нарушалась мыслью о том, что оно совершается в последний раз. Когда мы несколько перевели дыхание, Тереза стала рассказывать:

– Наше дитя было воспитано на средства того самого герцога, который увез меня в Римини и которому я сразу же доверилась, как только почувствовала себя беременной. Герцог окрестил ребенка именем Чезаре Филиппо Ланти и отправил его к кормилице в Сорренто, где он оставался до девятилетнего возраста. Затем мальчик был помещен на пансион к одной честной женщине, которая учила его многим полезным предметам, в том числе и музыке. С самого раннего детства он знал меня как свою сестру, и ты не можешь представить, сколь я была счастлива, видя, что он все более и более становится похожим на тебя. Я всегда считала его верным залогом нашего союза и не сомневалась в том, что как только мы снова обретем друг друга, то соединимся вечными узами. Ибо разве мог бы ты отказать сему плоду нашей любви в праве носить имя твоего законного сына? Но судьба решила иначе. После смерти герцога я покинула Неаполь, оставив Чезарино в том же доме под покровительством князя Риччиа, который всегда относился к нему как к родному брату. Твой сын обладает капиталом в двадцать тысяч дукатов, из коих мне выплачивают проценты. Он не знает ничего этого, но, конечно же, я ни в чем ему не отказываю. Мое единственное несчастье, что я не могу называть его своим сыном.

Мы провели время до возвращения Чезарино и ее мужа в разнообразных разговорах. За ужином мальчик окончательно покорил меня своей чисто неаполитанской живостью. Он сел за клавесин и с блеском виртуоза сыграл несколько пьес, а потом стал петь неаполитанские арии. Моя Тереза смотрела только на него и на меня, но время от времени целовала своего мужа.

Этот день останется одним из счастливейших в моей жизни, которых, по правде говоря, я насчитываю немало.

Назавтра в девять часов утра доложили о приходе аббата Гамы, который в первых же словах сказал, что до слез рад видеть меня в столь добром здравии после долгих лет разлуки. Как легко догадаться, хитрый аббат всячески превозносил меня. Ведь он хорошо знал, что ни ум, ни жизненный опыт, ни презрение к льстецам не препятствуют удовольствию слушать похвалы самому себе. Изрядная обходительность соединялась у него с проницательностью, он был чрезвычайно любопытен, впрочем безо всякой зловредности. Желая узнать о моих приключениях, он не дожидался, пока я начну расспрашивать о его собственных, и пространно описал мне свою жизнь за те семнадцать лет, что мы не виделись. Перейдя, как мне было уже известно, из испанской службы в португальскую, он занимал должность секретаря в посольстве командора Альмады. Во время беседы мы оба выказали немалый дипломатический талант: он – удлиняя свой рассказ, а я – сокращая, не без некоторого тайного удовольствия наказать любопытного в сутане.

– Что вы намереваетесь делать в Риме? – спросил он.

– Я буду умолять святейшего отца испросить для меня прощение венецианских инквизиторов.

Я обманул его, но подобный ответ ничем не хуже любого другого, если хочешь скрыть истину, да и скажи я ему, что еду лишь для развлечения, он все равно не поверил бы мне. Затем аббат перевел разговор на Терезу, но тут я накрепко закрылся, как денежный сундук самого отъявленного скряги. Наконец после более чем часовой беседы он удалился, обещав быть к обеду.

Первой из гостей приехала Кортичелли с братом и матерью, причем сия последняя заявила мне, что не позволяет своей дочке ездить одной на обеды к незнакомцам. «В таком случае, – отвечал я, – вы можете сейчас же увезти ее или принять этот дукат, чтобы отобедать с сыном там, где вам заблагорассудится, ибо я не приглашал ни его, ни вас». Она взяла дукат, выразив уверенность, что оставляет дочь в хороших руках. «Можете не сомневаться в этом, а пока прощайте».

Дочка отнеслась с такой веселой непринужденностью к сему диалогу, что я почувствовал, как начинаю влюбляться в нее. Кортичелли, хотя и выглядела совсем малюткой, имела прекрасное телосложение и отличалась живостью, весельем и остроумием, а особенно белизной кожи, столь редкой в Италии. Однако же, несмотря на все эти достоинства, я до сих пор не могу объяснить себе, как можно было влюбиться в нее.

Она сразу стала просить меня о покровительстве – содержатель оперы, иудей, обязался контрактом поставить ее в па-де-де[178]178
   Па-де-де (фр. pas de deux – «шаг обоих») – одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете; обычно исполняется ведущими солистами, состоит из выхода балерины и танцовщика, адажио, вариаций мужского и женского танца и заключительной совместной коды.


[Закрыть] и обманул. Я пообещал урезонить его.

Вслед за Кортичелли явилась пармезанка Редегонда, рослая и красивая особа, которая, как сказал мне Коста, была сестрой нанятого мною трактирного слуги и которую я сразу же нашел достойной всяческого внимания.

Потом приехал аббат Гама и, увидев меня сидящим между двумя прелестными девицами, не замедлил с комплиментом. Я заставил его сесть на мое место, и он тотчас с видом записного волокиты принялся развлекать их, нимало не смущаясь тем, что они лишь смеялись над ним. Он не сомневался в своем успехе, ибо самолюбие не давало ему понять всю нелепость положения. Разве мог я представить, что в его годы сам впаду в такое же заблуждение! Сколь жалок старик, не умеющий истинно оценивать себя!

Моя прекрасная Тереза приехала последней вместе с мужем и моим сыном, коего я нежно расцеловал, исполнив сначала сию сладкую обязанность в отношении его матери. Я посадил их по обе стороны от себя, а аббат устроился между Редегондой и Кортичелли и в продолжение всей трапезы развлекал нас милыми разговорами.

Я внутренне смеялся, видя, с какой почтительностью мой долговязый лакей менял тарелки у своей сестры, которая, по всей видимости, испытывала от этого немалое удовольствие.

Я заранее озаботился положить себе в карман красивую золотую табакерку, украшенную моим эмалевым портретом самого безупречного сходства. Ее изготовили для меня в Париже, и она предназначалась мадам д’Юрфэ, но живописец изобразил меня слишком молодым, и я не решился поднести ей такой подарок. Я наполнил сию табакерку отменным гаванским табаком, который получил от г-на де Шавиньи и который так любила Тереза. У аббата Гамы также был превосходнейший табак, и он воспользовался случаем угостить Терезу. Она же отдарила его своим из черепаховой табакерки, инкрустированной золотыми арабесками. Гама остался недоволен табаком Терезы, но я сделал вид, что нахожу его восхитительным, хотя и осмелился назвать наилучшим свой собственный. Я вынул свою табакерку и, открыв, подал ее так, что она не могла видеть портрета. Когда Тереза признала превосходство моего табака, я предложил:

– А не желаете ли, синьора, обменяться со мной?

– Весьма охотно, дайте бумагу.

– В этом нет нужды, можно обменяться табакерками.

С этими словами я положил ее табакерку к себе в карман и подал ей мою, но уже в закрытом виде. Заметив портрет, она не удержалась и вскрикнула, заинтриговав этим все общество.

– Смотри, – обратилась она к Чезарино, – это твой портрет.

Мальчик с удивлением посмотрел на табакерку, и потом она стала переходить из рук в руки. Тереза была вне себя от радости и заявила, что никогда не расстанется с этим сувениром. В продолжение всей сцены я не спускал глаз с аббата и видел, как он изобретает в своем воображении комментарии к происходящему. С наступлением вечера милейший аббат уехал, предупредив, что ждет меня на следующий день к завтраку.

Я провел остаток дня, волочась за Редегондой, и Тереза, видя мое неравнодушие к сей девице, посоветовала объясниться и со своей стороны обещала приглашать ее всякий раз, когда мне того захочется.

На следующий день Гама сказал мне, что уже предупредил маршала Ботту о моем визите и в четыре часа заедет за мной, чтобы представить сему вельможе. Затем милейший аббат в самом дружественном тоне упрекнул меня за то, что я ни словом не обмолвился о состоянии моих денежных дел.

– Я полагал, это не стоит упоминания, господин аббат, но, коли вас сие интересует, могу сказать, что состояние мое невелико. Однако же у меня есть друзья, кои готовы открыть мне свои кошельки.

Сердце мое было занято Редегондой, с которой не могла соперничать слишком молодая Кортичелли. Выйдя от аббата Гамы, я решил сделать ей визит. Но сколь жалкий прием ожидал меня! Она обитала в одной комнате вместе с матерью, дядей и тремя-четырьмя мальчуганами-замарашками, которые оказались ее братьями.

– И у вас нет другой комнаты, чтобы принимать друзей? – спросил я.

– А какая в этом нужда? Ведь принимать-то некого.

– Заведите комнату, моя милая, и друзья сразу же найдутся. А сей апартамент превосходен для родственников, но отнюдь не для тех, кто, подобно мне, приходит воздать должное вашим прелестям и талантам.

– Сударь, – обратилась ко мне мать, – таланты моей дочери весьма скромны, а что касается ее прелестей, то она и здесь не питает чрезмерных претензий.

– Лишь величайшая скромность заставляет вас говорить подобным образом, синьора, и я сумею оценить это, поскольку ваша дочь весьма мне нравится.

– Вы оказываете ей слишком большую честь. Она всегда будет принимать вас, когда вы удостоите нас своим посещением, но только в этой комнате и ни в каком другом месте.

– Боюсь, синьора, что здесь я буду мешать вам.

– Благородный человек никогда не помеха.

Мне стало стыдно, поскольку ничто так не смущает повесу, как язык целомудрия в устах бедности. Не зная, что отвечать, я поклонился и вышел.

Вечером я отправился в театр и сразу вошел в уборную Терезы, которую как раз одевала ее очаровательная камеристка. «Советую тебе, – сказала Тереза, – пойти к Редегонде. Она должна переодеваться в мужской костюм и, может быть, позволит тебе присутствовать при своем туалете».

Я так и сделал, но мать ее не хотела впускать меня, ссылаясь на то, что девица раздевается. Я обещал ей не смотреть, и под этим условием она усадила меня за стол, на котором было большое зеркало, так что я смог без затруднений рассматривать самые сокровенные прелести Редегонды, особливо когда она надевала панталоны и очень неловко, а может быть, напротив, очень ловко (в зависимости от ее намерений) поднимала ноги. Все увиденное привело меня в такой восторг, что ради обладания ею я согласился бы исполнить любые ее желания. Меня бросало в жар от одной мысли, что Редегонда не могла не знать про это предательское зеркало. Наконец она оделась и вышла. Пойдя вослед, я обратился к ней с такими словами:

– Моя милая, я хочу поговорить с вами без обиняков. Вы зажгли мои чувства, и я непременно умру, если вы не согласитесь осчастливить вашего покорного слугу.

– Но ведь вы не хотите сказать, что умрете, если сделаете меня несчастной?

– Я не могу даже представить, чтобы так могло случиться. Не будем, однако, играть в прятки, очаровательная Редегонда, ведь вы прекрасно знаете, что зеркало позволило мне все увидеть.

– А что вы могли видеть? По-моему, совсем ничего.

– Возможно, и так, но, ради бога, ответьте, как мне быть, чтобы вы были моей?

– Быть вашей? Не понимаю, сударь, ведь я честная девица.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Но, осчастливив меня, вы ею и останетесь. Не доставляйте же мне лишних мучений, я должен знать свою судьбу немедленно.

– Мне остается ответить только одно – можете приходить ко мне когда захотите.

– А когда вы бываете одна?

– Одна? Этого никогда не случается.

– Ну хорошо, пусть при вашей матушке, мне безразлично. Конечно, если она будет вести себя благоразумно и сделает вид, что ничего не замечает. Тогда я буду давать вам каждый раз по сто дукатов.