Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"

Автор книги: Джакомо Казанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 46 страниц)

– А уж это, – с живостью поддержала его сама потаскушка, – истинно, как Святое Евангелие.

Тем временем несчастный каноник кое-как натянул свои одежды.

– Следуйте за мной, сударь, – ледяным тоном приказал я и повел его к себе в комнату. – Как вы поступите, если я прощу вас и позволю убраться подобру-поздорову?

– Ах, сударь! Не позже чем через час я уеду отсюда, и вы никогда меня не увидите. Если же нам и случится встретиться, можете не сомневаться, что найдете во мне человека, готового на любые услуги.

– Превосходно. Идите, но впредь старайтесь не забывать об осторожности в своих любовных делах.

Засим я отправился спать, весьма довольный всем происшедшим, ибо мог теперь считать себя полностью свободным от моей мошенницы. На следующий день прежде всего пошел я к Кортичелли и со спокойствием, но вполне твердо велел ей немедленно укладываться и ни под каким видом не выходить из своей комнаты до самого отъезда.

– Я скажусь больной.

– Как тебе хочется, но вряд ли это интересно кому-нибудь.

Не дожидаясь ее возражений, я отправился рассказать мадам д’Юрфэ о ночном происшествии, коему она от души посмеялась. А мне надо было расположить ее обратиться к оракулу за советом, как поступить дальше после совращения юной Ласкарис черным гением в образе священника. Оракул ответствовал, что мы должны завтра же ехать в Безансон, а оттуда маркиза отправится в Лион, где будет дожидаться меня, пока я не препровожу графиню и ее гувернантку до Женевы и распоряжусь там их отправкой на родину.

Добросердечная безумица была в восторге и даже тут усмотрела знак благоволения Селениса. Мы условились, что я приеду к ней весной следующего года для задуманного превращения ее в мужчину.

Все было готово, и на другой день мы выехали: я с мадам д’Юрфэ – в карете, а Кортичелли, ее мать и две камеристки – во втором экипаже. По прибытии в Безансон я расстался с маркизой и направился вместе с матерью и дочкой по Женевской дороге. В Женеве я, по своему обыкновению, остановился у «Весов».

За всю дорогу я не только не сказал ни слова своим спутницам, но не удостоил их даже взглядом. Обедали они вместе со слугой, нанятым мною по рекомендации г-на Шаумбурга. Я просил знакомого банкира найти для меня возницу, который взялся бы доставить в Турин этих двух женщин. Одновременно я положил у него пятьдесят луидоров и взял вексель на туринский банк.

Возвратившись в гостиницу, я написал кавалеру Раиберти и отправил ему полученный вексель. В своем письме я сообщал, что к нему явится одна болонская танцовщица вместе с матерью и моими рекомендациями, и просил поместить их за мой счет на пансион в добропорядочном доме. Также я просил его доставить ей ангажемент, хотя бы и бесплатный, но одновременно предупредить от моего имени, что если мне станет известно о ее дурном поведении, то она лишится моего покровительства.

На следующий день явился возница и объявил о своей готовности ехать сразу после обеда. Я позвал обеих Кортичелли и в их присутствии обратился к нему: «Вот те две особы, которые поручаются вашему попечению. Вы получите от них деньги по прибытии с багажом в Турин через четыре дня, как это оговорено в контракте, один список коего находится у вас, а другой – у них».

Через час начали запрягать лошадей. Кортичелли заливалась слезами. У меня недостало жестокости отправить ее без некоторого утешения. Впрочем, она и так была достаточно наказана. Я посадил ее с собой обедать и вручил рекомендательные письма для синьора Раиберти, а также двадцать пять луидоров, из коих восемь предназначались вознице. Она просила у меня сундук с тремя платьями и отменно красивой пелеринкой, которые подарила ей мадам д’Юрфэ, однако я отвечал, что поговорим об этом в Турине. О шкатулке уже не было и речи, а ее слезы нисколько меня не разжалобили. Я отправлял ее с куда большим имуществом, чем она привезла из Праги, – у нее появились роскошные наряды, красивое белье, украшения и подаренные мною дорогие часы. Все это стоило много дороже, чем она заслуживала. При расставании я отвел ее к экипажу, и отнюдь не ради этикета, а дабы еще раз поручить заботам возницы. Когда они уехали, я почувствовал, что избавился от тяжкого груза.

Я получил два письма от синьора Раиберти, в которых сообщалось, что он исполнил мои инструкции касательно Кортичелли и что она должна получить ангажемент на карнавал в качестве первой фигурантки. Теперь уже не оставалось никаких дел в Женеве, а мадам д’Юрфэ, согласно нашему уговору, ждала меня в Лионе.

Отправился я рано утром и на следующий день уже достиг сего города. Однако мадам д’Юрфэ там не оказалось – она поехала в Бресс, где у нее было имение. В оставленном письме она выражала желание видеть меня, и я без промедления поспешил вслед за нею. Встреченный обыкновенной ее любезностью, я не отлагая заявил, что должен ехать в Турин, где буду дожидаться Фредерико Гвальдо, главу Ордена Креста и Розы, и при посредстве оракула передал ей, что он прибудет вместе со мной в Марсель и тогда исполнятся все ее желания. Оракул также не советовал помышлять о Париже ранее этой встречи, а дожидаться известий от меня здесь, в Лионе.

По возвращении в сей город мадам д’Юрфэ понадобилось пятнадцать дней, чтобы изыскать пятьдесят тысяч франков, необходимых для моего путешествия. Она также отдала мне три платья, обещанные Ласкарис, которые, впрочем, Кортичелли так и не увидела. Одно из них, отделанное соболиным мехом, было совершенно исключительной красоты. Я выехал из Лиона с княжеской роскошью и направился в Турин, где меня должен был ждать тот самый Гвальдо, бывший на самом деле не кем иным, как обманщиком Асканио Погомассом, коего я выписал из Берна, полагая, что легко смогу заставить сего фигляра играть нужную мне роль. Как увидит читатель, я жестоко заблуждался.

Когда я подъезжал к Турину, в Риволи меня встретила Кортичелли, которую кавалер Раиберти упредил о моем приезде. Она вручила мне письмо этого обязательного человека, где был указан нанятый им для меня дом, ибо я не желал останавливаться в гостинице. Сделавшаяся послушной как овечка, Кортичелли покинула меня при въезде в город. Я обещал навестить ее и поспешил на свою квартиру, оказавшуюся удобной во всех отношениях.

Любезный кавалер Раиберти не замедлил нанести мне визит и, сделав отчет в деньгах, потраченных на Кортичелли, возвратил оставшееся. Я сказал ему:

– Я совершенно не стеснен в средствах и намереваюсь возможно чаще приглашать к себе и угощать моих друзей. Не найдется ли у вас хорошего повара?

– У меня есть истинный артист кулинарного художества, и вы можете взять его хоть сегодня.

– Вы не человек, а золото, синьор кавалер! Договоритесь с этим маэстро, но предупредите, что на меня трудно угодить.

– Вам уместно сделать визит графу Аглие, – посоветовал мне Раиберти, – он уже знает, что вы содержите Кортичелли, и я должен сообщить вам, что дама Пиаченца, у коей она остановилась, имеет формальное распоряжение не оставлять вас наедине с нею.

Сей приказ показался мне весьма забавным, но поскольку я уже был равнодушен к Кортичелли, то нимало не огорчился, тогда как достойный кавалер, полагавший меня влюбленным, выражал своим видом искреннее соболезнование.

– Ее поведение здесь, – сообщил он, – вполне безупречно.

– Я рад слышать это.

– Вы могли бы устроить так, чтобы она взяла несколько уроков у балетмейстера Дюпре, который тогда непременно поставит ее в карнавальное па-де-де.

Я обещал сему милейшему человеку во всем следовать его советам и сразу же отправился к викарию. Этот последний принял меня весьма любезно и даже поздравил с возвращением в Турин, после чего, улыбаясь, сказал:

– Должен предупредить вас, что мне известно о вашей танцовщице. Однако же честная женщина, у которой она живет на пансионе, имеет строжайшее предписание не допускать никаких визитов без своего присутствия.

– Это доставляет мне величайшее удовольствие, тем паче что матушка девицы, по-моему, не слишком строга. Синьор кавалер Раиберти, коему я поручил сию юную особу, в точности исполнил все мои желания. Надеюсь, эта девица окажется достойной вашего покровительства.

– Предполагаете ли вы оставаться здесь на карнавал?

– С позволения вашего превосходительства.

– Сие зависит лишь от вашей благонравности.

– Если не считать кое-каких мелких слабостей, мое поведение всегда безупречно.

– Но есть слабости, которые у нас не дозволяются. Вы уже видели кавалера Осорио?

– Я рассчитываю засвидетельствовать ему свое почтение сегодня или завтра.

– Сделайте любезность, передайте от меня поклон. – С этими словами он позвонил, и я удалился.

Кавалер Осорио принял меня в Департаменте иностранных дел со знаками величайшего благоволения. Когда я рассказал ему о своем визите к викарию, он с улыбкой спросил, расположен ли я подчиниться запрету видеться без помех с моей любовницей.

– Да, – отвечал я, – поскольку сам предмет уже не интересует меня.

На что он возразил:

– Ваше безразличие может рассердить поставленного при ней неподкупного стража.

Я понял его, однако же запрещение бывать наедине с Кортичелли и в самом деле устраивало меня. Имея некоторую склонность к скандальным происшествиям, я не сомневался, что возникнут всяческие толки, и мне было любопытно, что из всего этого получится.

XXXVI
Мои приключения в Лондоне

1763 год

Англия имеет свое особенное лицо, совершенно отличное от государств континента. Это страна дождей и туманов, где солнечный свет кажется проникающим как бы сквозь промасленную бумагу. Нужно долгое время прожить на Британских островах, чтобы привыкнуть к здешнему климату и в особенности к характеру самих англичан. Когда вступаешь на землю Британии, к горлу подступает тошнота из-за отвратительного запаха, исходящего от моря, избежать которого нельзя никакими средствами. Он пронизывает все: хлеб, мясо и даже напитки, за исключением самых лучших вин, исходит от белья и посуды. В Англии везде чувствуется близость и влияние моря. Весь народ буквально пропитан им – это истинная нация моряков. Вследствие общего для всех народов предрассудка англичане льстят себя мыслью, что по сравнению с остальными обитателями земного шара они принадлежат к высшей расе.

По дороге от Дувра к столице я имел случай наблюдать красоту ландшафтов, исправность домов и царящие повсюду порядок и величайшую чистоту. Не прошло и шестнадцати часов после отъезда из Дувра, как мы уже были в Лондоне.

Я взял трость и шляпу и, выйдя на улицу, пошел куда глаза глядят. По своему неведению я попал в кофейню «Оранж» – нечто среднее между таверной и погребком, где собирались все проходимцы из Италии, равно как и со всего света. В Лионе мне говорили об этом заведении и советовали избегать его. Однако же каприз судьбы словно за руку привел меня именно туда. И вот я сижу в углу перед графином лимонада, а какой-то незнакомец подошел читать около моей свечи. Сия личность держала в руках карандаш, зачеркивала некоторые слова, добавляя другие. Я приметил, что газета у него итальянская, а вся правка – сплошные ошибки. Мое чувство пуриста не могло этого вынести.

– Как, сударь, уже четыреста лет anchora пишется без h, а вы позволяете себе вставлять его!

Он посмотрел на меня с улыбкой и отвечал:

– Согласен и готов присоединиться к вашему мнению, хотя здесь на моей стороне авторитет Боккаччо.

– Поскольку вам известен сей автор, я вынужден просить прощения. Сударь, конечно, ученый?

– В некотором роде. Мое имя Мартинелли.

– Уж не родственник ли Кальсабиги?

– Его самого.

– Я с наслаждением читал ваши сатиры.

– С кем имею честь?

– Кавалер де Сенгальт. Скажите, скоро ли будет завершено ваше новое издание «Декамерона»?

– В самое ближайшее время. Однако мне недостает того же, что и большинству полезных книг, – подписчиков.

– Не угодно ли подписать меня?

– С превеликим удовольствием. Вот абонемент на одну гинею[199]199
   Гинея (англ. guinea) – английская золотая монета, бывшая в употреблении в 1663–1810-х годах. Золото для чеканки этих монет привозили из Гвинеи.


[Закрыть].

– Дайте мне два. Кстати, не можете ли сказать, как называется эта кофейня?

– Так вы только вчера приехали?

– Сегодня.

– Судьба привела вас в самое дурное место столицы. Однако вы только что прибыли, и вам будет трудно найти свой дом. Позвольте проводить вас.

По дороге я заметил ему:

– Сие заведение, по вашим словам, отменно скверное, однако же, встретившись там с вами, позволю себе усомниться в этом.

– Я бываю там потому, что, как говорит Ювенал, путешественник без гроша может не страшиться воров. Здешние завсегдатаи никогда не разговаривают со мной, да это было бы и бесполезно – я не та дичь, за которой стоит охотиться. Проведя в Лондоне четыре года, я ни у кого не бывал, исключая лорда Спенсера. Мое любимое занятие – литература. С него мало доходов, но я удовлетворяюсь самым необходимым. Слуга, хорошая комната и обед в таверне – вот все мои нужды. Подобно Симониду после кораблекрушения, я все ношу на себе. Этот костюм и полдюжины рубашек составляют единственное мое имущество. Как сказал Гораций: «Удовлетворяюсь малым и не прошу у богов большего».

Сей человек понравился мне, к тому же он прекрасно говорил по-тоскански. Я спросил у него совета касательно принятого в Лондоне образа жизни, сообщив ему при этом о моих средствах и о том, сколько собираюсь пробыть здесь.

«Прежде всего, – сказал он, – надобно нанять полностью обставленный дом. Там вы будете вполне свободно распоряжаться самим собой, как англичанин, ибо единственное ограничение составляет в этой стране закон». Он тут же свел меня на Пэлл-Мэлл, где я за двадцать гиней в неделю нанял целый дом с полной обстановкой. Там можно было вполне поместить всех моих знакомых, ибо в нем имелось шестнадцать комнат и восемь спален о двух кроватях каждая. Я получил в пользование множество всякого имущества, в том числе и посуду отменной работы. Почтенную даму, показавшую нам апартаменты, я оставил у себя на должности экономки.

Я отправился к венецианскому резиденту синьору Кулатто и подал ему рекомендательное письмо синьора Моросини. Он долго читал его, а потом сказал ледяным тоном:

– Все это превосходно, и я весьма рад видеть вас. Чем могу быть полезен?

– Соблаговолите представить меня ко двору.

– С аудиенцией у короля, не так ли? – отвечал он, громко расхохотавшись.

Я не стал ждать, пока он успокоится, и предоставил его собственному веселью. С тех пор я и близко не подходил к этому дому.

У меня было также письмо г-на Шовелена к французскому посланнику г-ну де Гверчи. Его превосходительство оказал мне любезнейший прием и оставил обедать. У него я впервые увидел кавалера д’Эона, состоявшего тогда секретарем посольства. Этот кавалер при всех своих мужеских формах имел нечто неуловимое, показавшееся мне подозрительным. У него было узкое туловище и широкий круп. Мне рассказывали, что он служил капитаном драгун, прежде чем вступить на дипломатическое поприще. Я лишь впоследствии узнал о нем то, что было известно всему свету, – он пользовался большими милостями у г-на де Гверчи.

В ближайшее воскресенье г-н де Гверчи представил меня королю. Георг III оказался человеком среднего роста и довольно дородным. В своем ярко-красном костюме, сам багровый, как его камзол, в треуголке с плюмажем, он походил на большого петуха. Я отвесил ему низкий поклон, и он соизволил заговорить со мной. Не понимая ни единого слова, я лишь возобновил свои реверансы. Он продолжал говорить, я опять кланялся. Мы не кончили бы так еще долгое время, если бы королева не помогла мне выбраться из сего затруднительного положения, спросив, откуда я родом. После моего ответа она с удивлением посмотрела на венецианского резидента, который также присутствовал на аудиенции. Ради сохранения своей репутации он заверил Ее Величество, что не имеет никаких возражений. Затем королева спросила у меня, знакомы ли мне венецианские посланники, покинувшие Лондон прошлым месяцем. Я был весьма польщен, имея возможность ответить, что в продолжение трех дней наслаждался их обществом в Лионе.

Венецианский резидент, которого оказанный мне прием сделал более учтивым, подошел и сказал:

– Почему же вы молчали, когда король спрашивал вас?

– Я не понимал ни единого слова из того обращения, коим удостоил меня Его Величество.

– По поводу вашего имени де Сенгальт король спросил, не из Ганновера ли вы, а ваш реверанс был принят как утвердительный ответ, что тем более неуместно, ибо некий Сент-Галль, а не Сенгальт был повешен там несколько лет назад как флибустьер[200]200
   Флибустьер (фр. flibustier) – морской разбойник, пират.


[Закрыть], а ваш второй реверанс, вероятно, убедил короля, что вы его родственник.

Таково было происшедшее скверное недоразумение, однако и он, и я кусали себе губы, чтобы не рассмеяться.

У меня было рекомендательное письмо к леди Хэррингтон, которая принимала по воскресеньям. В этот день только у нее можно было заняться игрой, так как она жила в Сент-Джемском парке, имевшем королевские привилегии. Везде же по воскресеньям запрещены не только карты, но и музыка. По лондонским улицам непрестанно шныряют полицейские шпионы и подслушивают у дверей домов. Если они заподозрят, что там предаются каким-либо недозволенным развлечениям, то сразу же врываются к дурным христианам, оскверняющим день, посвященный Спасителю. Однако же таверны и прочие злачные места остаются открытыми, как и во все остальные дни недели, так что англичане могут беспрепятственно веселиться, лишь бы это не происходило возле домашнего очага.

Леди Хэррингтон было не менее сорока лет, однако сама она признавала из них лишь тридцать четыре. Сия дама славилась галантными похождениями, хотя от прежней красоты сохранилось не очень много. Она представила мне своего супруга и четырех дочерей, которые все были уже на выданье и достаточно привлекательны.

– Вы напрасно избрали столь неудачный сезон для приезда в Лондон, – сказала она.

– Но ведь сейчас самая середина лета, миледи!

– Вот именно, летом все хорошее общество переселяется в деревню.

– Я пробуду здесь целый год.

– В добрый час. Надеюсь видеть вас у себя. Кстати, в будущий четверг все дворянство собирается на Сохо-сквер. Вот входной билет за две гинеи. – Я подал ей деньги, и она надписала: «Уплачено. Хэррингтон». – У вас есть рекомендательные письма к какой-нибудь другой даме?

– Еще одно, миледи, но оно совершенно особого свойства. Это портрет.

– Могу я взглянуть на него?

– Конечно же.

– О, так это герцогиня Нортумберленд, моя добрая приятельница. Видите за тем столом красивую даму в розовом, которая играет в вист?

Я был представлен, и герцогиня весьма обходительно беседовала со мной, усадив подле себя. Мы играли на небольшие ставки, тем не менее мне пришлось проститься с пятнадцатью гинеями. Я платил золотом, и леди Хэррингтон, отведя меня в сторону, спросила:

– Кажется, у вас нет банковских билетов?

– В моем портфеле лежит пятьдесят банкнот по сто гиней каждая.

– Почему бы вам не разменять один из них? Платить карточный долг звонкой монетой – это неловкость, непростительная даже иностранцу. Вы могли бы заметить улыбку вашей соседки слева.

– А кто эта дама? Она поразительно красива.

– Леди Ковентри, дочь герцогини Гамильтон.

– Должен ли я извиниться перед ней?

– Это совершенно излишне. В конце концов, она может быть довольна, получив на сей оказии лишних пятнадцать шиллингов, поскольку ажио[201]201
   Ажио (лат. agio – «превышение») – разница между стоимостью металла и биржевой стоимостью монеты.


[Закрыть] равняется шиллингу на один золотой.

Среди прочих знакомств, которые я сделал у леди Хэррингтон, следует упомянуть лорда Гарвея, знаменитого моряка, покорителя Гаваны. Он был женат на мисс Чадлей, но разошелся с нею. Впоследствии эта Чадлей приобрела известность под именем герцогини Кингстон. У меня будет случай рассказать о ней несколько позже.

Вполне довольный проведенным вечером, я вернулся в свой особняк. Какое безрадостное уединение! Без моего повара и его великолепных французских приправ я, наверно, умер бы в Лондоне от голода и тоски. Здесь не принято угощать знатных особ у себя дома, ибо предпочтение отдается тавернам. Надо мной смеялись, когда я каждый день обедал, завтракал и ужинал у себя, так как не мог обходиться без супа, коего в тавернах никогда не подают. Меня вполне серьезно спрашивали, не болен ли я. Таковы англичане. Они не едят ни хлеба, ни супа, а десерт им вообще неизвестен. Их пиво показалось мне отвратительным, а из вин они пьют большей частью то, которое привозят из Португалии. Это подслащенная бурда, и от нее у меня всегда случалось раздражение желудка. По этой причине я был вынужден покупать французские вина, и один Господь Бог знает, во что мне это обходилось. Следующий день я провел с Мартинелли. Он свел меня в Британский музей, где я увидел превосходные полотна Рубенса и Ван Дейка. Вечером мы отправились в театр Дрюри-Лейн. Из-за перемены спектакля в зале случился бурный скандал. Даже присутствие королевской фамилии не могло остановить топанье ногами и крики толпы. Гаррик напрасно трижды выходил, чтобы обратиться к публике. На него отчаянно шикали, свистели и бросали огрызками яблок и всякой грязью. Когда занавес опустился, разъяренная чернь ворвалась на подмостки и все там переломала, оставив голые стены. Мартинелли от души смеялся сему зрелищу, но я, вспомнив сочинения Монтескьё и Вольтера, великих апологетов мудрости английской нации, не знал, что и подумать о правдивости сих просвещенных философов, имея перед глазами живое опровержение их суждений. Через несколько дней после этого, когда я прогуливался в Гайд-парке с лордом Гарвеем, к адмиралу подошел какой-то человек и вступил с ним в беседу. После его ухода я спросил лорда, кто сей джентльмен.

– Брат лорда Брокхилла, умершего на эшафоте.

– И вы разговаривали с ним в общественном месте!

– Но разве этот человек виноват, что родственник его совершил убийство?

Желая развлечься, я пошел в «Стар-Таверн». Лорд Пемброк говаривал мне, что там можно найти самых красивых женщин и самую уступчивую добродетель во всей британской столице.

– Отдельную комнату, – обратился я к хозяину.

– Сударь желает ужинать?

– Совершенно верно.

– Какие вина прикажете?

– Самые лучшие. Позаботьтесь о двух кувертах.

– Я не знал, что сударь ждет еще кого-то.

– Пока я ни на кого не рассчитываю, но очень хотел бы провести остаток вечера в обществе хорошенькой женщины.

Хозяин рассмеялся и, позвав слугу, приказал: «Пришли ко мне Сару». Почти сразу же явилась долговязая и тощая девица со светлыми волосами и тошнотворной улыбкой. Она нисколько не понравилась мне, и, заметив это, хозяин сказал ей: «Можешь идти, Сара». Девица повернулась и исчезла.

– Мне не нравится, что вы обидели эту особу.

– Ба! У нас не очень-то церемонятся. К тому же я дам ей от вас шиллинг. В подобном случае это вполне достаточно.

– Значит, по шиллингу с головы я могу произвести смотр всем красавицам, посещающим ваше заведение?

– Без всякого сомнения, сэр.

Слуге велели позвать новую красотку, которая показалась мне столь же малопривлекательной, что и первая. Заплатив, я отпустил ее. Еще одно лицо, и еще шиллинг. Подобным образом мне пришлось выложить с полдюжины монет. В конце концов это меня утомило, и я потребовал ужин для себя одного.

Имея любовные намерения, я поехал на праздник в Ранлей. Там оказалось множество очаровательных женщин, однако незнание английского языка оставляло для меня в качестве единственного средства лишь пантомиму, в ответ на которую мне только смеялись в лицо, и все мои старания так ни к чему и не привели. Я собрался ехать обратно и безуспешно искал фиакр, когда какая-то молодая дама сжалилась надо мной и обратилась по-французски: «Мне кажется, сударь, вы живете неподалеку от Вайт-Холла. Если желаете, садитесь ко мне в карету, я отвезу вас». Легко вообразить мое воодушевление. Я начал с излияний самой пламенной благодарности, потом осмелился взять руку, которая не была отнята, и пошел еще дальше, не встречая препятствий. Наконец, я предпринял окончательный штурм, но здесь встретил решительное сопротивление.

– Это вы так благодарите за оказанное гостеприимство, сударь?

– При том состоянии, в которое вы меня повергли, миледи, просто бесчеловечно быть столь жестокой.

– И вы еще недовольны!

– Ах, миледи, какая холодность!

– Ах, сударь, какая требовательность!

– Но по крайней мере, мы встретимся?

– Несомненно, только я оставляю за собой первый визит.

Я простился, не зная ни ее имени, ни адреса, однако недели через две увидел мою незнакомку у леди Жермен, занятую чтением газеты. Я подошел к сей красавице и обратился с просьбой представить меня в отсутствие хозяйки дома остальному обществу. Она же с язвительной улыбкой ответствовала мне:

– Представить вас, сударь! Но кто вы? Я не имею чести быть знакомой с вами.

– Так, может быть, стоит освежить ваши воспоминания? – шепнул я ей на ухо.

– Ни в коем случае. Если вы галантный кавалер, то должны знать, что подобные встречи ни к чему не обязывают.

С этими словами она повернулась ко мне спиной и продолжала чтение. Следует сказать, что эта дама пользовалась в Лондоне безупречной репутацией. Впрочем, Англия отнюдь не единственная страна, где строгость манер и чопорность поведения служат для сокрытия всех тех вольностей, которые позволяют себе женщины, ибо большинство, следуя Тартюфу, полагает, что, согрешив втайне, они не берут на душу никакого греха.

Было бы несправедливо с моей стороны осуждать их, да и в глазах здравой морали они не могут быть обвинены. Если только подумать, что по своей природе женщина всегда готова давать наслаждение и, следовательно, испытывать его сама, кажется удивительным, что под действием могущественного магнетизма, свойственного присутствию всякого истинного мужчины, она не уступает влечению своих чувств с еще большей пылкостью.

Однажды утром я зашел к Мартинелли и увидел, что в окне противоположного дома какая-то женщина привлекательной наружности посылает мне воздушные поцелуи. Я спросил у Мартинелли, кто она. «Это Бинетти», – отвечал он. Читатель, может быть, помнит, как сия ветреница оказала мне в Штутгарте немаловажную услугу. Я ничего не знал о ее переезде в Лондон. Мартинелли рассказал, что она разъехалась с мужем и видит его лишь в театре «Хэй-Маркет», где они танцуют вместе каждый вечер. Я поднялся к ней в ту же минуту и после нежной увертюры осведомился:

– Почему, моя дорогая, муж все-таки оставил вас?

– Это я его бросила. Он меня разорял своей страстью к игре.

– Значит, он всегда проигрывал? Но кто несчастлив в картах, удачлив в любви.

– Я с наслаждением следовала бы пословице, но только подумайте, сколь это противно натуре – замужняя балерина! Богатые поклонники даже не смотрят на тебя. Зато теперь я могу беспрепятственно принимать своих друзей.

– Неужели синьор Бинетти отличался глупой нетерпимостью? Никогда бы не подумал этого.

– Вы просто не знаете здешних обычаев, мой друг. По английским законам муж имеет право упрятать любовника в тюрьму, если застанет его наедине с женой. Это называется criminal conversation[202]202
   Преступное свидание (букв. «преступная беседа») (англ.). – Примеч. перев.


[Закрыть]. Достаточно двух свидетелей, подтверждающих, что подозреваемый наклонился к постели в двусмысленной позе, и несчастный пропал – у него отбирают половину состояния и сажают за решетку. Так попались многие богатые лорды, и поэтому здесь опасаются адресоваться к замужним, особливо итальянкам.

– Но теперь ты свободна и можешь наслаждаться достатком.

– К сожалению, не вполне. Я не могу запретить мужу входить в дом, и как только получаю подарок, он сразу же является за своей долей. А в остальном мне предоставлена полная независимость.

Я оставил Бинетти свой адрес на случай, если ей придет фантазия как-нибудь поужинать со мной.

На следующий день ко мне пожаловал лорд Пемброк:

– Будь я проклят, сам король не лучше живет в Сент-Джемсе! Ваши апартаменты уж слишком обширны. Почему бы не поселить на верхних этажах девиц?

– Милорд, именно к этому я и стремлюсь. Не можете ли рекомендовать какую-нибудь незанятую женщину?

– Готов поставлять их дюжинами. Но вряд ли вам понравятся остатки с моего стола.

– Так, значит, вы довольно непостоянны?

– Я никогда не мог лечь в постель с одной и той же женщиной два раза. Поэтому приходится тратить безумные деньги. Одни ужины могут разорить кого угодно. А вы? Почему вы всегда обедаете дома?

– Я обожаю суп и хорошие вина. Для меня совершенно необходима французская кухня. Неужели вы думаете, что я способен посещать ваши таверны?

– Зато там можно найти аппетитных красоток.

– Лучше не говорите мне об этом, я не увидел ничего, кроме нескольких страшилищ. – Здесь я рассказал ему о случившейся со мной истории.

Расхохотавшись, милорд продолжал свое:

– Надобно было спросить у меня имена самых хорошеньких. Хозяин – хитрец, он выудил бы все ваши шиллинги, и даже после этого в Лондоне осталось бы еще довольно дурнушек. Платите, как я, – не мелочась, тогда получите самые сливки и сможете всех перепробовать. Беда в том, что вы не говорите по-английски, а приезжающие сюда француженки не очень-то соблазнительны.

Я со своей стороны мог бы сказать то же самое о живущих в Париже англичанках. Когда спрос на них падает, они отправляются обратно на другой берег Ла-Манша.

Послушавшись советов Пемброка, я послал своего негра к одной из названных лордом дам. При самом горячем желании найти ее привлекательной это было совершенно невозможно. Правда, она раздразнила меня, и я немного позабавился с нею, после чего отослал с четырьмя гинеями. На следующий день новая записка и новый визит. Эта женщина оказалась не моложе предыдущей и к тому же слишком послушная и говорливая. Она принялась раздеваться, едва переступив порог. Я не препятствовал ей, но она была вынуждена тут же снова одеться и ушла нетронутой с двумя гинеями. Я вышел почти вслед за ней и у самого Ковент-Гардена высмотрел прелестную девицу. На несколько вымученных английских слов она ответила мне по-французски. Я с восторгом пригласил ее поужинать.

– А вы подарите мне что-нибудь?

Я показал ей три гинеи, и сделка была совершена. Но все эти развлечения наводили лишь тоску. После пяти недель жизни в Лондоне у меня не было еще возлюбленной, настоящей подруги. Я оставался один в своих необъятных апартаментах, и дни казались мне столь же бесцветными, что и ночи. Как найти в целом городе молодую особу, которая, по крайней мере, напоминала бы мне тех, кого я любил когда-то? Я безуспешно ломал себе голову, но в конце концов придумал вот что. Призвав хозяйку дома, я сказал ей:

– У меня есть намерение сдать второй и третий этажи. Поэтому извольте повесить на двери такое объявление: «Сдается внаем второй и третий этажи с обстановкой для молодой девицы, совершенно независимой, которая согласна не принимать никаких визитов ни днем ни ночью».

Прочитав его, старуха громко засмеялась.

– Отчего такое веселье? Вы думаете, никто не придет?