Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"
Автор книги: Джакомо Казанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 46 страниц)
Я не забыл про обольстительную Зероли и, явившись к ней на следующее утро в восемь часов, застал ее еще спящей. Служанка попросила меня не шуметь и вышла, заперев за собой дверь. Я понял, в чем дело, и тут же вспомнил, как двадцать пять лет назад надо мной посмеялась и выставила за дверь одна венецианка, которую я с отменной глупостью не потревожил во время сна. Теперь же я действовал, как полагается в подобных случаях, и, потихоньку открыв даму, с осторожностью приступил к любовной увертюре, столь сильно увеличивающей окончательное блаженство. Зероли изо всех сил старалась казаться спящей, но, побежденная пылкостью чувств, с удесятеренной страстностью предалась моим ласкам, невольно смеясь над своей же военной хитростью. По ее словам, муж уехал в Женеву купить ей карманные часы с боем и вернется только на следующий день, так что она может провести со мной всю ночь.
– Зачем же непременно ночь, моя дорогая, когда день столь благоприятствует нам. Ночь создана для сна, а дневной свет удваивает наслаждение, позволяя участвовать в нем всем чувствам одновременно. Если вы никого не ждете, я пробуду у вас все утро.
Вскоре она уже лежала в моих объятиях, и на протяжении четырех часов мы предавались сладострастью во всех его проявлениях. Когда завершилась последняя атака, она попросила меня в знак благодарности пробыть в Эксе еще три дня.
– Обещаю вам оставаться здесь до тех пор, пока я буду получать от вас доказательства любви, подобные сегодняшним.
Когда мы появились в обеденном зале, нас встретили хлопаньем в ладоши. Очаровательная Зероли изображала, что вывела меня на поводке, и я являл собой воплощение покорного удовлетворения. После обеда никто не осмелился предложить банк, поскольку во всех кошельках было пусто. Оставалось лишь незамысловатое тридцать-сорок[152]152
Тридцать-сорок (фр. trente et quarante) – французская азартная карточная игра, возникшая в XVII веке, также называемая «красное и черное».
[Закрыть], которое заняло остаток дня и стоило мне двадцати луидоров.
На следующее утро явился я к моей прелестной Зероли и нашел ее рассматривающей вместе с мужем привезенные часы. Пожав мне руку, он изъявил мне свое удовольствие умением жены его задержать меня в Эксе. Я отвечал, что это было вовсе не трудно.
Сей кавалер принадлежал к тем людям, которые предпочитают слыть снисходительными мужьями, нежели глупцами. Жена его взяла меня под руку, и мы пошли с нею вдвоем к фонтану. По дороге она сказала мне, что завтра будет весь день одна.
Мы еще обедали, когда подъехал берлин[153]153
Берлин или берлина (фр. berline) – название изобретенного в Берлине закрытого четырехколесного экипажа с двумя внутренними сиденьями, обращенными друг к другу.
[Закрыть], запряженный шестеркой, и в нем маркиз де Прие с кавалером Св. Людовика и двумя очаровательными дамами, одна из которых, как поспешила сообщить мне моя красавица, была любовницей маркиза.
Принесли еще четыре куверта, и, пока подавали обед, вновь приехавшим рассказали о том, как я держал банк противу англичан. Маркиз поздравил меня и присовокупил, что не надеялся на честь застать меня в Эксе. Тут вступилась мадам Зероли и объяснила, что, если бы не она, так и случилось бы. Я уже не удивлялся таковым выходкам и никаким образом это не оспаривал, что, по всей видимости, доставило ей величайшее удовольствие. Сидевший тут же муж, казалось, разделял сей триумф. Маркиз сказал, что надеется на честь лично составить для меня банк, и учтивость вынудила меня согласиться. За короткое время я проиграл сотню луидоров, после чего ушел к себе заниматься письмами.
Назавтра после моего пробуждения Дюк подал мне записку, которую принесли вчера, когда я еще не ложился. Он попросту забыл про нее, но я ни в коей мере не пенял ему за это. Записка была от мадам Зероли, которая, оставшись в одиночестве, приглашала меня в девять часов, а поелику она собиралась после ужина уезжать, попросила проводить ее хотя бы до Шамбери. Я был еще влюблен, но ни одна из сих претензий не улыбалась мне. Девять часов уже прошло, из-за прочих дел я не мог у нее ужинать, а тем паче ехать в Шамбери.
Тем не менее, совершив свой туалет, я пошел к ней и застал ее в превеликой ярости. Мои извинения, что записка получилась всего час назад, она не стала слушать, а об ужине и отъезде даже не зашла речь. После обеда маркиз де Прие сказал мне, что есть новые карты и все общество желает, чтобы я держал банк. Число гостей увеличилось прибывшими утром из Женевы несколькими господами и дамами. Я составил банк на пять тысяч луидоров и к семи часам потерял почти половину. Это не помешало мне переложить оставшееся к себе в карманы и удалиться.
В гостиницу возвратился я только утром. Дюк, который не спал всю ночь, подал мне письмо прекрасной Зероли, сказав, что его принесли в одиннадцать часов. Я манкировал и ужином, и поездкой, что мне было неприятно, однако же и поступить по-другому не было никакой возможности. Я открыл письмо, которое содержало всего шесть строк, но весьма красноречивых. Она советовала мне никогда не показываться в Турине, ибо у нее найдутся способы отомстить мне за нанесенное оскорбление. Я с легкостью воспринял сей приговор: разорвав любезное письмо, велел Дюку причесать меня, после чего отправился к фонтану.
Все пеняли мне за то, что я не был на ужине у мадам Зероли. Я оправдывался как мог, но мои резоны выглядели отговорками. Это, впрочем, мало меня трогало. Говорили, будто уже все известно, – я лишь потешался над таковыми словами, поелику никто ни о чем не мог знать. Любовница маркиза взяла меня под руку и без дальнейших церемоний заявила, что у меня репутация изменщика. Я решительно отрицал таковое мнение. Ежели на сей раз и могут быть к тому основания, присовокупил я, то лишь из-за того, что не имел чести служить столь совершенной даме, как она. Комплимент мой пришелся ей по вкусу, и в ответ она с величайшей учтивостью спросила, почему я никогда не завтракаю у маркиза.
– Мне не хотелось бы обременять его.
– Напротив, вы сделаете ему величайшее удовольствие. Приходите. Он всегда завтракает в моей комнате.
Сия молодая и несомненно красивая женщина была вдовой человека с положением и в совершенстве владела манерами хорошего общества. При всем том я не почувствовал к ней особенной склонности, ибо, обладая до последнего дня прелестной Зероли, мог позволить себе быть разборчивым.
И тем не менее я глупейшим образом дал ей основания полагать, будто бесконечно счастлив оказываемым мне предпочтением.
– Сделайте милость, составьте мне компанию,– сказала она и добавила, что, если бы не отъезд мадам Зероли, никогда не осмелилась бы опираться на мою руку. Я отвечал с уклончивостью, не желая ввязываться в новую интригу, однако вынужден был проводить ее в комнату и сесть рядом. Поелику не спал я всю ночь и не чувствовал ни малейшего одушевления, случилось мне зевнуть, в оправдание я сослался на недомогание, и ей осталось лишь поверить мне. Однако же сонливость донимала меня, и я не устоял бы, ежели не прибегнул бы к чемерице[154]154
Чемерица или, вероятнее, морозник – растение, порошок из корней которого вызывает чихание. Авторы древности описывали его как средство для лечения меланхолии и безумия.
[Закрыть], которая понуждала меня все время чихать.
Явился маркиз и после тысячи любезностей предложил партию в пятнадцать.
Я просил уволить меня от сего и был поддержан самой мадам, которая объявила, что играть при таком чихании опасно для жизни. Впрочем, когда мы спустились к обеду, я легко дал уговорить себя составить банк, ибо не мог забыть вчерашний проигрыш. По своему обыкновению, я поставил пятьсот луидоров и к семи часам объявил последнюю талию, хотя от моего банка осталась лишь треть. Фортуна улыбнулась мне: я не только отыгрался, но и взял, сверх того, триста луидоров. Уходя, я обещал обществу реванш на завтра. Все дамы тоже остались с прибытком, ибо Дезармуаз имел приказание не поправлять их игру.
Я проспал до полудня, не заботясь о завтраке у маркиза де Прие. За обедом любовница его будировала меня[155]155
Будировать (фр. bouder) – сердиться, выражать недовольство.
[Закрыть], но смягчилась, когда я сдался на уговоры держать банк. Друг ее постоянно выигрывал, как вдруг явился неожиданно приехавший из Женевы молчаливый герцог Розбери со своим гувернером и еще двумя англичанами. Приветствовав меня коротким «How do you do?»[156]156
Здравствуйте (англ.). – Примеч. перев.
[Закрыть], он сел за игру и пригласил к тому же своих спутников.
Видя предсмертные судороги моего банка, я велел Дюку принести из комнаты шкатулку и достал оттуда пять свертков по пятьсот луидоров. Маркиз де Прие хладнокровно объявил, что входит со мной в половину. На сие ответствовал я просьбою уволить меня от такового условия. Он продолжал понтировать, не выказав явного неудовольствия моим отказом. Когда я положил карты и кончил игру, маркиз выиграл еще двести луидоров, но все остальные были в проигрыше, так что я получил более тысячи луидоров прибытка.
Я приказал погрузить все свои вещи в экипаж и выехал бы в ту же минуту, если бы имел лошадей. Однако надо было ждать до двух часов, и я пошел к маркизу откланяться. Меня встретила его любовница, оказавшаяся в одиночестве, – сам маркиз куда-то ушел. Услышав о назначенном мною отъезде, она сказала:
– Это невозможно. Надеюсь, вы не откажете мне в одном-двух днях.
– Я весьма польщен вашим вниманием, сударыня, однако дело чрезвычайной важности вынуждает меня к безотлагательному отъезду.
– Но это просто невероятно,– повторила красавица и с этими словами подошла ближе к зеркалу, чтобы лучше зашнуроваться, а заодно и показать мне свою великолепную грудь. Я понял ее намерения, но решился все-таки расстроить оные. Она же, поставив ножку на канапе, поправляла подвязку, показывая идеально сложенные формы. Потом, занявшись другой ногой, позволила мне узреть прелести более соблазнительные, чем само яблоко Евы. Я уже совсем изнемогал, когда в комнату вошел маркиз. Он предложил четырнадцать[157]157
Четырнадцать (фр. quatorze) – карточная игра, в которой карты убираются попарно, если их сумма равна четырнадцати.
[Закрыть] по небольшой ставке, а мадам пожелала войти со мной в половину. Как было отказаться? Она села рядом со мной, и, когда пришли объявить, что обед подан, я проиграл уже сорок луидоров. Мы спустились вниз. За десертом ко мне подошел Дюк и сказал, что карета ждет. Я встал, однако мадам заявила, будто желает вернуть мне двадцать проигранных луидоров, и вынудила меня подняться к ней в комнату.
Едва за нами закрылась дверь, как она умоляющим голосом принялась жаловаться, что, если я уеду, она будет опозорена, поскольку уже всем известно о ее намерении заставить меня остаться.
– Неужели я достойна презрения? – спросила она, усаживая меня на канапе и позволяя так же, как и утром, видеть буквально все. Возбужденный ее прелестями, я не мог удержать свои пальцы и губы. Она упала на меня с торжествующей улыбкой, когда руки ее убедились в достижении вожделенного.
«Обещаю завтра быть твоей, останься». Не зная, как быть, я принялся умолять ее сдержать данное слово и уже собрался приказать, чтобы распрягали. В эту минуту вошел маркиз и сразу предложил мне реванш. Ничего не ответив, я сделал вид, будто выхожу на минуту, на самом же деле не мешкая влез в карету и обещал кучеру щедро заплатить, если пустит он лошадей полным галопом.
XXV
Гренобльские прелестницы
1760 год
Мысль о том, как вытянется лицо у любовницы маркиза де Прие, у него самого, а может быть, и у всей их компании, которая, конечно, не оставалась равнодушной к содержимому моей шкатулки, забавляла меня до самого Шамбери, где я остановился лишь для того, чтобы переменить лошадей. Приехав в Гренобль и не найдя пристойного жилища, я не велел распрягать и отправился на почту. Там ждало меня несколько писем, и среди них послание мадам д’Юрфе. Она писала, что в приложенной записке некоему офицеру по имени Вальанглар рекомендует меня как ученого и сей офицер откроет передо мной лучшие дома города.
Я разыскал Вальанглара, который любезно принял меня и, прочитав письмо, сказал, что сделает все от него зависящее, дабы угодить мне.
Это был мужчина уже некоторого возраста, поскольку пятнадцать лет назад он состоял в дружеских отношениях с мадам д’Юрфе, а еще более – с княгиней де Тудевиль, ее дочерью. Я пожаловался ему на неудобства гостиницы и в качестве первой услуги просил подыскать мне подходящее жилище. Он потер себе лоб и сказал:
– Думаю, что смогу поместить вас в великолепном доме, который, однако, находится за городом. Консьерж там превосходнейший повар, и ради того, чтобы готовить вам, он уступит в цене.
– Вот этого я как раз и не хотел бы.
– Не беспокойтесь, он возместит себе на обедах, и, кроме того, этот дом продается. А сейчас поехали.
Я занял помещение из трех комнат и заказал ужин на две персоны, предупредив, что люблю поесть и никогда не считаю деньги. На первом этаже я увидел трех очаровательных девиц и жену консьержа. Они приветствовали меня почтительными реверансами. Г-н Вальанглар отвез меня в концерт, намереваясь представить местному обществу. Однако я просил его никого не беспокоить, пока я не увижу дам и не укажу ему тех, которые заинтересуют меня.
Общество оказалось многочисленным, особенно по части прекрасного пола. Но только одна привлекла мое внимание – прелестная брюнетка скромного вида, прекрасно сложенная и очень просто одетая. Лишь раз бегло посмотрев в мою сторону, она упорно не оборачивалась более. Тщеславие заставило меня сначала подумать, что это лишь уловка кокетки для возбуждения любопытства и ради удобства позы, позволявшей лучше всего рассмотреть восхитительные пропорции ее профиля и другие формы, которые отнюдь не скрывала ее непритязательная одежда. Успех рождает уверенность, а самонадеянность всегда идет в согласии с нашими желаниями. Именно на этой девице я и остановил свой выбор, как будто все женщины Европы составляли гарем, покорный моей воле. Я сказал барону, что хотел бы свести с ней знакомство.
– Она благонравного поведения и никого не принимает, хоть и живет в бедности.
– Ваши объяснения еще более завлекают меня.
– Навряд ли вы добьетесь чего-нибудь. А вот и ее тетка. После концерта я вас представлю.
Оказав мне сию услугу, он поехал ко мне ужинать. Консьерж-повар заставил прислуживать у стола обеих своих дочерей, блиставших красотой. Однако, когда в пять приемов было подано пятнадцать блюд, Вальанглар стал ворчать:
– Этот человек просто смеется над нами.
– Напротив, он угадал мои вкусы, разве вы не находите, что все кушанья превосходны?
– Не могу отрицать, но…
– Не беспокойтесь, я люблю тратить деньги.
Когда в конце ужина появился сам хозяин, я сказал ему, что он достоин быть первым поваром Людовика XV.
– Кроме того, я хотел бы всегда иметь на столе мороженое и еще два канделябра. Учтите, я венецианец и привык к восковым свечам.
– Это оплошность вашего слуги, сударь. Отобедав, он сказался больным и улегся в постель. Поэтому я ничего не мог услышать о ваших привычках.
Мы оставались за столом до одиннадцати часов, беседуя о тысяче приятных предметов и оживляя свои рассуждения божественным гренобльским ликером, которого выпили целую бутылку. Сей отменный напиток приготовляется из вишневого сока, водки и корицы. Невозможно представить, чтобы нектар олимпийских богов превосходил его по тонкости аромата.
Отблагодарив барона, я просил запросто приезжать к моему столу и велел отвезти его домой в моей карете.
Я проводил своего гостя и, возвратившись к себе в комнату, был приятно удивлен присутствием там очаровательных дочерей консьержа.
Дюк не дожидался приказания не прислуживать мне. Он знал мои вкусы и понимал, что, когда в моих комнатах оказывались хорошенькие девицы, я без особого удовольствия видел его около себя. Чистосердечный вид, с которым сии юные особы стремились угадать малейшее мое желание, в то же время всем своим поведением не оставляя никаких сомнений, что они не стремятся соблазнить меня, пробудили во мне намерение доказать им, что я достоин их доверенности. Они сняли с меня туфли, причесали и надели ночную рубашку. Улегшись, я пожелал им доброй ночи и сказал, чтобы шоколад подали к восьми часам.
Размышляя о своем положении, я не мог не признать себя совершенно счастливым. Я обладал безупречным здоровьем, достиг самого цветущего возраста, не имел никаких обязанностей и ни от кого не зависел. У меня доставало денег, удачи в игре и благосклонности интересных женщин. Воспоминания о горестях и неприятностях, которые приходилось временами испытывать, сменялись таким обилием радостей и счастья, что мне не оставалось ничего другого, как благодарить судьбу. Я заснул с этими приятными мыслями и в своих сновидениях грезил о прекрасной брюнетке, увиденной в концерте.
Утром, в восемь часов, одна из дочерей консьержа принесла мой шоколад и сказала, что у Дюка жар.
– Надобно позаботиться о бедняге.
– Кузина уже пошла дать ему бульона.
– Как вас зовут, мадемуазель?
– Мое имя Роза, сударь, а Манон – моя сестра.
В эту минуту вошла Манон с моей рубашкой, у которой она гладила кружева. Я поблагодарил ее, и она, покраснев, сказала, что всегда причесывает своего отца.
– Я рад слышать это, мадемуазель, и буду доволен, если вы станете оказывать и мне такую же услугу до выздоровления моего камердинера.
– Весьма охотно, сударь.
– А я, – со смехом вмешалась Роза, – буду брить вас.
– Интересно, как это получится? Принесите-ка воды.
Пока Манон готовилась к причесыванию, я быстро встал, и возвратившаяся Роза отменно выбрила меня.
– А теперь, мадемуазель, вы должны обновить мою бороду. – С этими словами я подставил ей щеку, но она сделала вид, что не понимает.
– Вы обидите меня, – с нежностью в голосе продолжал я, – если откажете в поцелуе.
Однако же, мило улыбнувшись, она отговорилась тем, что в Гренобле это не принято.
– Если вы не поцелуете меня, то я не стану бриться у вас.
При этих моих словах в комнату вошел ее отец.
– Ваша дочь, – обратился я к нему, – прекрасно выбрила меня, но не желает обновить мою бороду, потому что это не принято в Гренобле.
– Это принято в Париже, дурочка. Ведь меня ты целуешь, так почему не оказать такую же любезность господину кавалеру?
Сделав вид, что подчиняется приказанию, она подошла с поцелуем, чем заставила Манон рассмеяться.
– Ладно, – сказал отец, – когда господин кавалер будет причесан, наступит и твоя очередь.
Сей догадливый плут сразу же нашел верный путь, чтобы я не проверял его счета. Впрочем, старался он напрасно – для меня все его ухищрения не переходили границ умеренности.
Манон причесала меня не хуже, чем моя милая Дюбуа, о которой я все еще вспоминал с удовольствием. Не в пример Розе она поцеловала меня без лишних церемоний. Обе вышли, когда доложили о прибытии банкира.
Этот молодой человек, отсчитав четыреста луидоров, заметил, что мне будет удобно в занимаемом доме.
– Несомненно, – отвечал я, – ведь обе сестры очаровательны.
– Но их кузина еще лучше. Отец имеет ренту в две тысячи франков, и дочери смогут выбрать себе мужей среди коммерсантов.
Любопытствуя видеть эту кузину, которая, как говорили, была еще красивее обеих сестер, я спустился вниз и у попавшегося навстречу консьержа спросил, где комната Дюка.
Я увидел своего молодца облаченным в халат и сидящим на постели. Румянец на его лице не свидетельствовал об опасной болезни.
– Ну, что с тобой?
– Ничего, сударь. Просто я приятно провожу время, поскольку вчера у меня возникло желание заболеть.
– С чего это?
– А после того, как я увидел здешних граций, которые куда лучше вашей прекрасной экономки, не позволившей мне поцеловать ее. Однако что-то не торопятся с моим бульоном, придется рассердиться.
– Господин Дюк, вы наглец.
– Сударь, может быть, вам хочется, чтобы я выздоровел?
– Мне хочется покончить с этой комедией, она уже надоела.
Тут открылась дверь, и вошла кузина с бульоном. Я нашел ее восхитительной.
– Я желаю обедать в постели, – сказал испанец.
– Вам будет подано, – ответила девица и вышла.
– Эта девчонка изображает из себя принцессу, – заметил Дюк. – Но меня не обманешь. Не правда ли, сударь, вам она тоже кажется прехорошенькой?
– Мне кажется, что ты совсем обнаглел, и я недоволен твоим обезьянством. Вставай, и будешь прислуживать за столом. В этой комнате ты не останешься, консьерж даст тебе другую.
Выходя, я встретил прекрасную кузину и сказал ей, что завидую тому вниманию, которого удостоился мой слуга, и поэтому прошу ее не затруднять себя более.
– О боже мой, я буду только довольна.
Перед обедом приехал барон и рассказал, что явился прямо от той дамы, которой представлял меня. Она была женой адвоката Морэна и теткой заинтересовавшей меня девицы. «Я сказал о том впечатлении, которое произвела на вас племянница. Она обещала позвать ее и держать при себе весь день».
Отдав должное обеду, не только не уступавшему вчерашнему ужину, но по разнообразию блюд способному возбудить аппетит мертвеца, мы поехали к мадам Морэн, которая приняла нас с непринужденностью парижанки. Она представила мне своих семерых детей. Старшей дочери, не отличавшейся ни красотой, ни безобразием, было двенадцать, хотя выглядела она как четырнадцатилетняя. Я сказал об этом, и мать, дабы убедить меня в истинности своих слов, принесла свидетельство, где был записан год, месяц, число и даже час ее рождения. Подивившись сей пунктуальности, я спросил, имеют ли они гороскоп.
– Нет, еще никто не оказывал нам сей любезности.
– Время пока не упущено, и Бог, по всей вероятности, предназначил столь приятное дело для меня.
В эту минуту вошел муж мадам Морэн, и она представила его. Обменявшись любезностями, мы возвратились к гороскопу. Адвокат вполне резонно заметил, что астрология если наука и не вполне ложная, то по меньшей мере весьма сомнительная; что, имея слабость заниматься ею некоторое время, он в конце концов понял бессилие человека прочесть будущее и обратился к непреложным истинам астрономии. Я увидел, что передо мной разумный и просвещенный человек, и нимало не сожалел об этом. Однако же Вальанглар, веривший в астрологию, принялся возражать ему. Пока они спорили, я украдкой списал время рождения девицы Морэн, однако же отец понял, в чем дело, и, покачав головой, только улыбнулся. Я не смутился сим обстоятельством и продолжал писать, твердо решившись в ближайшие пять минут сделаться астрологом.
Наконец появилась и очаровательная племянница. Тетушка представила мне ее как мадемуазель Роман-Купье, дочь своей сестры, и, повернувшись к самой девице, сказала о моем пламенном желании познакомиться с ней после встречи в концерте.
Сия юная и прелестная особа достигла уже семнадцати лет. Ее сверкающую белизной кожу оттеняли роскошные черные волосы. Черты лица отличались идеальной правильностью, брови выгибались крутой дугой, а жемчужный ряд зубов проглядывал из-за алых уст, на которых играла улыбка, полная грации и целомудрия.
Посвятив беседе всего несколько минут, г-н Морэн уехал по делам, мне же предложили квадриль[158]158
Квадриль (фр. quadrille) – популярная в XVIII веке среди аристократов (особенно женщин) карточная игра, позднее вытесненная вистом и бостоном.
[Закрыть], а когда я проиграл луидор, это было сочтено величайшим несчастьем. Я нашел в мадемуазель Роман рассудительность, благонравие без малейшего притворства, приятность обращения и, превыше всего, отсутствие каких-либо претензий. Она отличалась веселостью, ровным настроением и той естественной деликатностью, которая отказывается принимать слишком лестный комплимент или остроту, так как иначе пришлось бы показать себя более просвещенной, чем ей хотелось бы. Одетая с безупречной аккуратностью, она не имела на себе ничего лишнего, что могло бы служить признаком достатка, – ни серег, ни колец, ни часов. Можно было по справедливости сказать, что ее украшает лишь собственная красота, и единственное исключение составляла черная лента вокруг шеи с золотым крестиком. Грудь изящной формы ни в чем не нарушала соразмерности пропорций. Мода и воспитание приучили ее показывать наполовину сие сокровище с той же непосредственностью, что и пухленькую белую ручку или ланиты, на которых алость розы сочеталась с белизной лилии. Изучая ее манеры, дабы узнать, можно ли питать хоть малейшую надежду, я совершенно потерялся и не был в состоянии сделать какое-либо заключение. Ни одно слово и ни одно движение не могло зародить во мне даже тень ожидания. Впрочем, она не дала никакого повода и для отчаяния.
Ее манеры были столь же естественны, сколь и сдержанны, и это ставило в тупик мою проницательность. Однако же небольшая вольность, которую я позволил себе за ужином, дала мне проблеск надежды. У нее упала салфетка, я поспешил поднять оную и положить ей на колени. При этом я нежно сжал ее ногу и не приметил на лице даже малейшего знака неодобрения. Довольный сим предзнаменованием, я пригласил назавтра все общество обедать и ужинать у меня, предупредив мадам Морэн, что не буду выезжать целый день, а посему она сделает мне удовольствие, воспользовавшись моим экипажем.
Я проводил Вальанглара и возвратился к себе, строя воздушные замки касательно мадемуазель Роман.
Своему консьержу-повару я сообщил, что за обедом и ужином нас будет шесть персон, и затем отправился спать.
Раздевая меня, Дюк изрек:
– Сударь, вы хотите наказать меня, но я больше всего недоволен тем, что из-за этого вы лишаете себя услуг этих очаровательных девиц.
– Ты нахал.
– Но зато я служу вам от чистого сердца и беспокоюсь о ваших удовольствиях как о своих собственных.
– Ты просто наловчился выгораживать себя. Уж очень я тебя избаловал.
– Так мне причесывать вас завтра?
– Нет, и можешь ходить в город каждый день, но возвращайся к обеду.
– А малютку я все-таки приберу к рукам.
– И попадешь в сумасшедший дом.
Дерзость, хитрость, разврат и дурное поведение – все прощал я сему испанцу ради его преданности, послушания и умения держать язык за зубами.
Наутро вошедшая с шоколадом Роза, смеясь, рассказала, что мой слуга послал за наемной каретой, оделся важным господином и со шпагой на боку отправился, по его выражению, с визитами.
Под каким-то предлогом вошла Манон, и я понял, что обе красавицы сговорились не оставаться наедине со мною, чем, естественно, я не мог быть доволен, однако же не показал к тому вида. Встав, я едва успел облачиться в халат, как вошла кузина со свертком под мышкой.
– Весьма рад вас видеть, мадемуазель. Что в этом свертке?
– Вещи нашей работы. Посмотрите, здесь вышитые перчатки.
– Они очень хороши, особливо вышивка. И сколько стоит ваш товар?
– А вы торгуетесь?
– Всегда и подолгу.
Они немного пошептались, потом кузина взяла перо и, посчитав, сказала:
– Сударь, все это стоит двести десять ливров.
– Вот девять луидоров. Вы должны мне шесть франков.
– Но вы же говорили, что имеете обыкновение торговаться!
– Вы напрасно мне поверили.
Она покраснела и подала мне сдачу. Закончив бритье и причесывание, Роза и Манон совершенно непринужденно расцеловали меня, а когда я обратился за тем же к кузине, она поцеловала меня в губы так, что не могло оставаться никаких сомнений – при первой же возможности она будет моею. Манон и кузина вышли, и мы остались вдвоем с Розой, которая должна была одеть меня. Я предпринял наступление, но, встретив чрезмерно упорную оборону, закончил просьбой простить меня и обещанием никогда больше не повторять этого. Когда мой туалет был окончен, я подарил ей луидор и отпустил с благодарностью.
Оставшись один, я заперся и приступил к составлению гороскопа, обещанного мною мадам Морэн. Восемь страниц я с легкостью заполнил ученой чепухой и особенно распространялся о том, что уже произошло с ее дочерью, поскольку во время вчерашней беседы мне удалось получить некоторые о том сведения. Остальное было написано согласно вероятности и пересыпано многочисленными «если», которые и составляют всю науку астрологов, как помешанных на этом, так и откровенных обманщиков.
Я с тщательностью перечел свое произведение и нашел его блестящим. Занятия каббалистикой не прошли даром и выработали во мне нужную легкость.
Сразу же после полудня приехали гости, и в час мы сели за стол. Никогда еще не видел я столь роскошного и изысканного обеда. Консьерж оказался таким человеком, которого надобно сдерживать, а не подгонять. Мадам Морэн с большой любезностью обращалась к знакомым ей девицам, а Дюк стоял за ее стулом, одетый не менее пышно, чем королевский камергер. К концу обеда мадемуазель Роман поздравила меня с тем, что в этом прекрасном доме мне служат три грации[159]159
Три грации (лат. gratia – «привлекательность, изящество») – в римской мифологии три богини красоты, изящества и радости; в переносном смысле: изящные красавицы.
[Закрыть], и я имел случай похвалить их талант, в доказательство чего принес вышитые ими перчатки, которыми она искренне восхитилась. Я не упустил случая и тут же попросил у тетушки разрешения предложить в подарок по дюжине перчаток для каждой из ее девиц. Затем я представил гороскоп, и г-н Морэн прочел его. Хотя он и не проникся доверием к моему предсказанию, но вынужден был признать, что все выведено из расположения планет ко времени рождения его дочери. Мы два часа говорили об астрономии, а еще два занимались игрой в квадриль, после чего спустились прогуляться в сад, где все были достаточно учтивы, чтобы оставить мне полную свободу для беседы с очаровательной Роман.
Наш разговор, а вернее, мой монолог вращался лишь вокруг того глубокого впечатления, которое произвела на меня ее красота, а также чистоты моих намерений и глубокой потребности быть любимым, дабы не оставаться до могилы несчастнейшим из людей.
«Сударь, – произнесла она наконец, – не скрою, если Небу угодно будет дать мне мужа, я хотела бы видеть его похожим на вас». Воспламененный сим наивным признанием, я схватил ее руку и покрыл страстными поцелуями. Я с горячностью сказал, что, надеюсь, она не оставит меня томиться в неопределенности. Она обернулась, ища взглядом свою тетушку. Уже темнело, и, очевидно, ей было неспокойно из-за того, что могло произойти. С нежной настойчивостью увлекала она меня к остальному обществу. Когда все собрались, мы перешли в салон, и для развлечения я составил небольшой банк фараона. Мадам Морэн дала дочке и племяннице немного денег, а Вальанглар столь ловко повел игру, что, когда мы пошли ужинать, каждая из трех дам выиграла два-три луидора.
За столом мы просидели до полуночи. Из-за холодного ветра с Альп я не мог настаивать на предполагавшейся мною ночной прогулке по саду. Мадам Морэн наговорила мне тысячу благодарностей, и я расцеловал всех дам с подобающей благоприятностью.
Услышав на кухне пение, я из любопытства зашел туда и увидел Дюка в парадном костюме и совершенно пьяного. Заметив меня, он попытался встать, но потерял равновесие и свалился под стол, где тут же оставил избыток своей несдержанности. Его пришлось отнести в постель.
Наутро ко мне явилась Роза за плиткой шоколада и сказала, что Дюк совсем болен. Она подала шкатулку, и, вручая ей шоколад, я взял ее за руку так, что она ощутила мои чувства. Сочтя себя оскорбленной, она вырвалась и убежала. Через минуту вошла Манон, якобы для того, чтобы показать разорванную во время вчерашних любезностей манжету, и спросила, не требуется ли починка. Я хотел поцеловать у нее руку, но она предупредила меня и подставила свои пылающие губы. Все-таки я не отпустил ее руку, и вскоре она стала действовать ею, но тут как раз вошла кузина. Манон сделала вид, что ждет моего ответа, и я попросил ее зачинить манжету. На этом ей оставалось лишь удалиться.
