Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"
Автор книги: Джакомо Казанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 46 страниц)
XIX
Кёльнская бургомистерша
1760 год
Я ненадолго остановился в Утрехте, а через день к полудню был уже в Кёльне, без задержки, но не избегнув опасности.
В полулье от города на меня напали пятеро дезертиров с криками: «Кошелек или жизнь!» Я выхватил пистолет и, направив на почтальона, пригрозил угостить его зарядом, если он не пустит лошадей галопом. Бандиты дали залп по экипажу, но никого не задели. Правда, они не осмеливались стрелять в почтальона.
Если бы, как это делают англичане, у меня был при себе легкий кошелек нарочито для грабителей, я, конечно, бросил бы его беднягам. Но поскольку недостало времени выделить причитающуюся им долю, я рискнул жизнью, дабы не оказаться совершенно ограбленным. Мой испанец никак не мог взять в толк, каким образом он остался без царапины, хотя пули свистели около его ушей.
В Кёльне стояли на зимних квартирах французы, и меня поместили в «Золотом Солнце». Первым человеком, которого я увидел, войдя в залу, был граф де Ластик, племянник мадам д’Юрфе. Он встретил меня с отменным вниманием и предложил сопроводить к г-ну де Торси, командовавшему гарнизоном. Я согласился, и сего последнего вполне удовлетворило письмо графа д’Аффри. Я рассказал ему о происшествии на дороге, и он поздравил меня со счастливым исходом, но с чисто военной откровенностью посетовал на мое безрассудство:
– Вы ставили слишком много ради денег и могли остаться без ноги или руки, а это ничем не восполнимо.
Я отвечал, что, презирая опасность, часто тем самым уменьшаю оную. Мы посмеялись, и он добавил, что, если я не очень спешу, он постарается доставить мне удовольствие видеть сих бандитов на виселице.
– Я предполагаю выехать завтра, и удержать меня может отнюдь не любопытство видеть казнь нескольких негодяев. Подобные развлечения совершенно не в моем вкусе.
Г-н де Ластик уговорил меня отправиться в театр, и, рассчитывая быть представленным некоторым дамам, я посвятил час своему туалету.
Напротив моей ложи сидела красивая женщина, несколько раз взглянувшая в мою сторону. Этого было более чем достаточно, дабы возбудить мое любопытство, и я обратился к г-ну де Ластику с просьбой представить меня. Сначала мы подошли к графу Кетлеру, генерал-лейтенанту австрийской службы при штабе французской армии, а потом к той очаровательной даме, чья красота поразила меня с первого взгляда. Я был встречен милой улыбкой, и она сделала несколько вопросов о Париже и Брюсселе. Однако весь ее вид отнюдь не свидетельствовал, что она придает хоть малейшее значение тому, что я отвечал. Зато ее весьма занимали кружева и украшения, которые были на мне.
Сначала, подобно всем людям, встретившимся впервые, мы беседовали о том о сем, но вдруг она совершенно неожиданно, хотя и с безупречной вежливостью, спросила, сколь долго я намереваюсь оставаться в Кёльне.
– Назавтра я уже предполагаю переправиться через Рейн и, возможно, буду обедать в Бонне.
Сей ответ, сделанный мною, как и сам вопрос, вполне безразличным тоном, по всей видимости, задел ее, что показалось мне добрым знаком. Здесь генерал Кетлер поднялся и сказал:
– Сударь, я совершенно уверен, что мадам сумеет задержать ваш отъезд, и, поскольку это доставит мне удовольствие лучше узнать вас, я буду весьма признателен ей.
Я поклонился, и он вышел вместе с де Ластиком, оставив меня наедине с этой обворожительной красавицей. Она была супругой бургомистра, и генерал Кетлер почти не расставался с нею.
– Не ошибся ли граф, – с ласковостью спросила она, – приписывая мне сию способность?
– Не думаю, сударыня, но он вполне мог ошибиться, предполагая, что вы пожелаете воспользоваться ею.
– Прекрасно! Значит, надо поймать его на слове, да он и достоин наказания за свою нескромность. Останьтесь.
Подобный язык оказался для меня столь нов, что я сам почувствовал глупость явившегося на моем лице выражения. Мне надо было собраться с мыслями. Мог ли я даже предполагать найти в Кёльне что-нибудь подобное? С выражением покорной признательности наклонился я к ее руке и поцеловал ее с тем чувством, которое давало ей понять, сколь просто будет приручить меня.
– Значит, вы остаетесь, сударь? Это весьма любезно с вашей стороны. Ведь иначе можно было бы подумать, что вы появились только для того, чтобы показать нам свое пренебрежение. Завтра генерал дает бал, и я надеюсь танцевать с вами.
– А если бы я осмелился ангажировать[119]119
Ангажировать (фр. engager) – пригласить на танец. Если речь идет о людях искусства: предложить ангажемент.
[Закрыть] вас на весь вечер?
– Я буду танцевать только с вами, пока вам не надоест…
Дверь отворилась, и вошел генерал, помешав ей продолжить фразу. Я поднялся, чтобы откланяться, но граф обратился ко мне:
– Надеюсь, мадам сумела задержать ваш отъезд и получила согласие отужинать у меня.
Я вышел из ложи влюбленный и почти счастливый открывшейся надеждой.
Обедал я у г-на де Кастри, и все присутствовавшие были весьма удивлены, что генерал Кетлер сам пригласил меня на бал, хотя непомерно ревновал свою даму, которая терпела его ухаживания лишь из тщеславия. Милейший граф уже достиг определенного возраста, лицо имел малопривлекательное, а скромные качества его ума отнюдь не возмещали изъянов внешности. Словом, совсем не был создан для того, чтобы быть любимым. Несмотря на свою ревность, он почел уместным, чтобы я сидел за столом возле сей красавицы и весь вечер разговаривал и танцевал с ней. К себе я вернулся совершенно увлеченный новым моим знакомством и уже не помышлял об отъезде. Осмелев во время разговора, я сказал ей на горячую голову, что, если она обещает мне свидание, готов провести в Кёльне весь карнавал.
– А если я не сдержу слово?
– Мне останется лишь оплакивать свою судьбу, но я не обвиню вас. Значит, это оказалось невозможным.
– У вас доброе сердце. Оставайтесь с нами.
На другой день после бала я отправился к ней с первым визитом. Она представила меня своему мужу, не отличавшемуся ни молодостью, ни красотой, но зато чрезвычайно обязательному. По прошествии часа, услышав, что подъезжает карета генерала, она поторопилась сказать мне: «Если граф спросит, предполагаете ли вы ехать в Бонн на бал к электору, отвечайте утвердительно».
Вошел генерал, и после обычных любезностей я удалился.
Мне не было ничего известно о бале у электора, но, надеясь, что сей праздник развлечет меня, я навел справки и узнал, что это бал-маскарад, на который приглашено все кёльнское дворянство, а благодаря маскам может войти кто угодно. Я твердо решил ехать, полагая, что получил к тому приказание, а поскольку милая дама также собиралась туда, можно было надеяться на какой-либо счастливый случай. Желая, елико возможно, оставаться инкогнито, я положил себе отвечать на все вопросы в том смысле, что особливые причины не позволяют мне принять участие в сем празднестве.
Под вечер в день бала я выехал в почтовой коляске, имея при себе два домино[120]120
Домино (ит. domino, от лат. dominus – «господин») – первоначально одежда католического духовенства Италии и Испании, со второй половины XVI века так стали называть маскарадный костюм, состоявший из накидки с рукавами, а также капюшона и маски.
[Закрыть], и, добравшись без промедления до Бонна, нанял комнату, где облачился в одно из них, а потом взял портшез[121]121
Портшез (фр. porter – «носить» и chaise – «стул») – легкое переносное кресло, в котором можно сидеть полулежа; то же, что и паланкин.
[Закрыть], на котором меня доставили во дворец.
Я без затруднений вошел и, никем не узнанный, принялся разглядывать всех кёльнских дам. Красавица моя сидела за фараоном и понтировала по дукату. С удовольствием узнал я в банкомете графа Вериту – веронца, с которым познакомился еще в Баварии. Его скромный банк не превосходил пятисот или шестисот дукатов, а всех понтеров, включая и женщин, было не более дюжины. Я встал рядом с моей дамой, и банкомет подал мне колоду, чтобы снять карты. Видя мой отрицательный жест, соседка моя сделала это без дальнейшего промедления сама. Я поставил десять дукатов на одну карту и проиграл четыре раза подряд.
Та же неудача и во второй талии[122]122
Талия (фр. tailler) – партия в карты, круг карточной игры до окончания колоды у банкомета или до срыва банка.
[Закрыть]. В третьей никто не пожелал снимать, и обратились к генералу, который сам не играл. Мне показалось, что его рука будет для меня счастливой, я поставил пятьдесят дукатов на одну карту и выиграл. В следующей талии я удвоил ставку и сорвал банк. Вокруг сразу же столпились любопытные, но благодаря удаче мне удалось скрыться.
Я возвратился в Кёльн достаточно рано, чтобы успеть во Французскую комедию, а поскольку у меня не было своего экипажа, пришлось нанять портшез. В театре я увидел графа Ластика, который один сопровождал мою красавицу. Я счел это благоприятным знаком и подошел к ним. Она тут же принялась рассказывать мне с печальным видом, что генерал почувствовал себя больным и принужден лечь в постель. Когда через несколько минут г-н Ластик вышел, она оставила свой тон притворной печали и с изысканной любезностью наговорила мне с тысячу комплиментов.
– Генерал, – сказала она, – слишком много выпил. Он завистливый грубиян и оскорбил меня, когда я стала защищать вас.
– Почему бы вам не прогнать его, сударыня? Этот мужлан не годится для того, чтобы служить такой замечательной красавице.
– Уже поздно, мой друг. Иначе им завладеет одна женщина.
– Ах, почему я не знатный вельможа! Но пока должен сказать вам, что я болен много серьезнее, чем Кетлер.
– Надеюсь, вы шутите.
– Совсем нет. Ежели не выкажете вы человеколюбия и не доставите мне единственно возможное лекарство, я уеду отсюда несчастным до конца своих дней.
– Задержитесь. Поверьте, я не забываю о вас, но найти подходящий случай очень трудно.
– Если сегодня вечером генерал не пришлет за вами карету, я мог бы, не нарушая благопристойности, отвезти вас.
– Молчите, у вас нет кареты, и лучше отвезу вас я. Мысль хороша, но нужно, чтобы это не выглядело нарочно подстроенным. Вы проводите меня до кареты, я спрошу, где ваша, а вы ответите, что у вас ее нет. Тогда я приглашу вас и довезу до трактира. Езда займет только две минуты, но в ожидании лучшего и это уже кое-что.
Я ответствовал ей лишь взглядом, который с живостью выразил, сколь опьянила меня открывшаяся надежда.
Пьеса, отменно короткая, показалась мне растянутой на целое столетие. Наконец занавес упал, и мы пошли к выходу. У подъезда она спросила все, как было договорено, и, когда я ответил, что у меня нет кареты, сказала: «Я еду к генералу справиться о его здоровье. Если это не покажется вам слишком долгим, на возвратном пути я могу довезти вас».
Мысль была восхитительна – нам предстояло дважды пересечь весь город, и это оставляло уже не так мало времени. К сожалению, экипаж был открытым, а луна светила прямо в лицо. В этот вечер я не мог назвать ее покровительницей влюбленных. Мы сделали все представлявшееся возможным, но, по существу, это было почти ничто. Подобная игра вызвала у меня лишь отчаяние, хотя моя прелестная спутница с величайшим рвением содействовала моим усилиям. В довершение неприятностей дерзкий кучер из любопытства несколько раз оборачивался в нашу сторону, и это вынуждало нас умерять свои движения. Часовой сказал, что его превосходительство никого не принимает, и мы радостно повернули обратно. Теперь луна светила уже в спину, и любопытство кучера было не столь стеснительно. Мы устроились несколько лучше, но мне казалось, что лошади прямо-таки летят по мостовой. Я счел необходимым задобрить возницу на случай, если бы оказия повторилась, и, выходя, дал ему дукат.
Возвратился я изнуренный и несчастный, но влюбленный более прежнего, тем паче красавица вполне убедила меня, что не ограничится одной только податливостью и страсть ее нисколько не уступает моей. В подобных обстоятельствах я решил не уезжать из Кёльна, не испив с этой воистину божественной женщиной полную чашу наслаждений. А это, как мне казалось, могло произойти, лишь когда генерала не будет в городе.
Назавтра в полдень я отправился в резиденцию его превосходительства, дабы расписаться в книге посетителей, но день оказался приемным, и я поднялся. Дама моя была тут же.
Я обратился к генералу с приличествующим обстоятельствам комплиментом, но грубый австрияк отвечал лишь холодным наклоном головы. Вокруг стояло много офицеров, и спустя четыре минуты я сделал общий поклон и удалился. Сей неотесанный болван не выходил из комнаты три дня, и моя дама не появлялась в театре, так что я был лишен удовольствия видеть ее.
В последний день карнавала Кетлер пригласил многочисленное общество на ужин, за которым должен был последовать бал. Я отправился в театр, дабы свидетельствовать почтение моей милой даме, и когда взошел в ее ложу, она, улучив минуту, спросила:
– Генерал пригласил вас?
– Нет.
– Как! – воскликнула она с негодованием. – Вы не приглашены? Но вам все равно нужно быть там.
– Подумайте, что вы говорите, сударыня, – отвечал я с нежностью, – я готов повиноваться чему угодно, за исключением этого.
– Мне известно все, что вы можете возразить, и все-таки вам надобно прийти. Я почту себя обесчещенной, если вас не будет за ужином. Вы должны дать мне это доказательство вашей любви и, смею сказать, уважения.
– Требуете? В таком случае я буду. Но понимаете ли вы, божественная, что приказ ваш может стоить жизни или ему, или мне, ибо я не такой человек, который стерпит оскорбление.
– Мне все понятно, и я принимаю вашу честь столь же близко к сердцу, как и свою собственную, если не более. Но с вами ничего не случится, обещаю вам. Я решилась окончательно, и вы должны прийти, обещайте мне это. Если вас не будет, я тоже не появлюсь, но тогда мы уже никогда не увидимся.
– Можете вполне рассчитывать на меня.
Когда вернулся г-н де Кастри, я вышел из ложи и прошел в партер, где, предвидя последствия требуемого этой женщиной столь необычного шага, провел два тягостных часа. Однако, решившись держать слово – столь неотразимо было на меня влияние этой красавицы,– я раздумывал, как бы смягчить то нелестное впечатление, которое могут произвести мои действия. По выходе из комедии отправился я к генералу, у коего нашел всего пять или шесть персон. Я подошел к одной канониссе[123]123
Канонисса (лат. canonissa) – монахиня католического монастыря, обычно заведующая какой-либо частью хозяйства.
[Закрыть], великой любительнице итальянской поэзии, и занялся с ней интересной беседой. Через полчаса зала наполнилась, последними прибыли моя дама и генерал. Увлеченный разговором, я не двигался с места, и Кетлер не заметил меня, тем более его тут же увлекли в противоположную сторону. Вскоре объявили, что стол готов. Канонисса поднялась, взяла мою руку, и вот мы уже сидим рядом, продолжая рассуждения о литературных предметах. Однако, когда все места были заняты, оказалось, что для одного из приглашенных не хватило куверта.
– Это невероятно! – громко воскликнул генерал. И пока утесняли места, чтобы поставить еще один прибор, он оглядел всех присутствующих. Я делал вид, что ничего не замечаю, но, дойдя до меня, он произнес повышенным тоном: – Сударь, я не приказывал посылать вам приглашение!
– Совершенно справедливо, мой генерал, – почтительно ответил я, – но мне показалось, и, по-моему, не без основания, что произошло это лишь по забывчивости, и я не мог не явиться свидетельствовать вашему превосходительству мое совершенное почтение.
Произнеся эти слова, я, ни на кого не глядя, оборотился опять к канониссе. Минут пять стояло глубокое молчание, но вскоре общество вновь оживилось, исключая надувшегося генерала. Это мало меня трогало, однако из самолюбия мне хотелось развеселить его, и я подстерегал подходящую для сего чуда минуту. Оказия представилась, когда подавали второе блюдо.
Г-н де Кастри восхищался дофиной и заговорил о ее братьях, графе де Люсасе и герцоге Курляндском, а потом вспомнили про сосланного в Сибирь герцога Бирона. Кто-то из гостей сказал, будто все его заслуги ограничивались лишь тем, что он сумел понравиться императрице Анне. Здесь я извинился и счел уместным добавить:
– Он отличился больше всего своей верной службой последнему герцогу Кетлеру, который лишь благодаря ему сохранил свои обозы во время последней войны. И именно герцог Кетлер отправил его к петербургскому двору. Бирон никогда не претендовал на герцогство и хотел лишь получить графство Вюртемберг, поскольку признавал права младшей линии дома Кетлеров. Но царица желала во что бы то ни стало сделать своего фаворита герцогом.
Генерал после моего объяснения смягчился и с доступной для него любезностью сказал, что не встречал более осведомленного человека, и тут же добавил с сожалением:
– Да, не будь этого каприза, я уже давно был бы на троне.
После сего скромного изъяснения он громко расхохотался и послал мне бутылку превосходного рейнвейна[124]124
Рейнвейн (нем. Rheinwein) – вино, которое делают из винограда, растущего на склонах берегов реки Рейн в Германии.
[Закрыть]. До конца ужина генерал беседовал уже только со мной. Я внутренне торжествовал, ободренный тем оборотом, который приняли мои дела, и еще более удовольствием, написанным на лице моей дамы.
Танцы продолжались всю ночь, и я не отходил от канониссы, которая, впрочем, была очаровательной женщиной и танцевала с завидным искусством. С самой мадам я позволил лишь один-единственный менуэт[125]125
Менуэт (фр. menuet)– старинный французский танец, состоящий из поклонов и реверансов, танец «маленьких шагов» (фр. рas menus).
[Закрыть]. Генерал все-таки не смог удержаться от грубости и в конце бала спросил, уверен ли я в своем отъезде. Я отвечал, что предполагаю покинуть Кёльн лишь после большого парада.
С бала я уходил совершенно довольный своим подвигом любви к бургомистерше и с благодарностью фортуне, которая столь ловко помогла мне образумить неотесанного генерала, ибо одному Богу известно, как бы обернулось дело, если бы он осмелился велеть мне выйти из-за стола. В первую же нашу встречу после бала сама красавица сказала о своем смертельном испуге, когда услышала, как он говорит, что не приглашал меня.
Через два дня я сделал ей визит в одиннадцать часов утра, дабы не встретиться с генералом. Она приняла меня в комнате мужа, и сей последний самым дружественным тоном спросил, не сделаю ли я им честь отобедать у них. Я поспешил поблагодарить его и принять приглашение. Бургомистр был добрым и приятным человеком с умом и обширным образованием.
Когда муж ушел, она показала мне весь дом.
– Это, – сказала она, – наша спальня, а здесь комната, где я сплю пять или шесть дней, когда того требует благопристойность. Рядом церковь, которую можно считать нашей домашней часовней, поскольку через эти два окна мы слушаем мессу. А по воскресеньям спускаемся этой лестницей и входим в церковь через маленькую боковую дверь. Ключ от нее у меня.
Была вторая суббота поста, но обед оказался превосходным, хотя это интересовало меня меньше всего. Я был очарован видом этой молодой и прелестной женщины, окруженной детьми и обожаемой всем своим семейством.
На следующий день я отправился слушать мессу в маленькую бургомистерскую церковь. Дабы не привлекать любопытных взглядов, мне пришлось облачиться в редингот. Я увидел, как спустилась моя красавица, сопровождаемая всем семейством. Боковая дверца была столь искусно вделана в стену, что, не зная заранее, ее трудно было заметить.
Дьявол, как известно, обладает большей силой в церкви, чем в любом другом месте, и мне пришло в голову проникнуть к моей красавице именно через эту дверь. На следующий день в комедии я предложил ей свой план. «Я уже думала об этом, – отвечала она, улыбаясь, – и дам вам знать запиской в первой же газете». Далее мы уже не могли продолжать нашу беседу, поскольку с моей возлюбленной была одна дама из Экс-ля-Шапель, которой надлежало оказывать знаки внимания.
Ждать пришлось недолго, и на следующий же день прекрасная бургомистерша при всех подала мне газету, присовокупив, что не нашла в ней ничего интересного. Но зато я знал, насколько эта газета будет интересной для меня. Вот что значилось в ее записке:
«Прекрасный план, вдохновленный любовью, может быть осуществлен беспрепятственно, но сопряжен со множеством неопределенностей. Жена ночует в комнате лишь в том случае, когда муж просит ее об этом, то есть только в некоторые дни, коих бывает всего четыре или пять за месяц. Придется ждать. Любовь предупредит вас о приближении счастливого часа. Тогда надо будет спрятаться внутри церкви. Но не пытайтесь подкупить сторожа, который открывает и запирает ее. Несмотря на свою бедность, он слишком глуп и может выдать тайну. Единственный способ обмануть его – это спрятаться. Он закрывает церковь в полдень, а по праздникам с заходом солнца. Когда наступит время, достаточно легонько толкнуть дверь, которая на сей случай не будет заперта изнутри. Место предполагаемого сражения отделено лишь простой перегородкой, и поэтому нельзя ни чихать, ни кашлять. Это было бы верхом несчастья. Отступление не представляет ни малейших трудностей – достаточно спуститься в церковь и выйти из нее, как только она откроется».
Я сто раз перецеловал сие прелестное послание и со следующего же дня занялся столь необходимым исследованием театра предстоящих действий. В церкви стояла кафедра, где никто не смог бы увидеть меня, тем не менее я остановил свой выбор на исповедальне, располагавшейся совсем рядом с дверью. Улегшись в том месте, где священник ставит ноги, я мог совершенно спрятаться, но там было столь тесно, что вначале я сомневался, смогу ли пробыть внутри нужное время. Дождавшись полудня, когда церковь закрывают, решился я сделать опыт и, скрючившись, оказался все же столь дурно укрыт, особливо по причине сломанной перегородки, что меня легко можно было видеть с двух шагов. Однако же я совершенно не колебался, поскольку в делах подобного рода успех сопутствует лишь вверяющемуся фортуне. Решившись на любые опасности, я возвратился к себе вполне удовлетворенный своими изысканиями. Я записал все наблюдения и соображения и, вложив их в старую газету, передал ей, как обычно, в ложе театра, где мы виделись каждый день.
Через неделю она при мне спросила генерала, нет ли у него каких-либо поручений к ее мужу, который завтра отправляется в Экс-ля-Шапель, откуда вернется через три дня. Для меня этого было вполне достаточно, тем более что слова ее сопровождались выразительным взглядом.
В четыре часа я уже скрючился в исповедальне, стараясь укрыться как можно лучше и поручая себя всем святым. В пять сторож пришел с обычным обходом и запер двери. Едва услышал я звук ключа, как сразу же выполз из своей тесной клетки и сел на скамью возле окна.
Я оставался в этом положении с четверть часа, потом подошел к маленькой двери, толкнул ее и, взойдя по лестнице, уселся на последних ступеньках, где мне пришлось провести пять часов, которые в ожидании блаженства не показались бы мне утомительными, если бы крысы не сновали непрестанно взад и вперед, что составляло сущую пытку. Природа наделила меня непреодолимым отвращением к этому маленькому животному, бояться которого нет особенных оснований, но чье зловоние вызывает во мне приступы тошноты.
Наконец, ровно в десять часов, наступил миг вожделенного блаженства – я увидел перед собой предмет моей страсти со свечою в руке. Читателю, бывавшему в подобных положениях, легко вообразить все восторги сей восхитительной ночи. Впрочем, он не сможет представить себе подробности, ибо хоть я и был далеко не новичком, но возлюбленная моя оказалась неисчерпаемой в способах увеличить наслаждения нашей сладостной битвы. Она озаботилась приготовить для меня немного холодной закуски, но я ни к чему не притронулся, поелику не мог насытиться всеми открывшимися мне прелестями.
Долгие часы, проведенные нами в наслаждениях, прошли для меня очень быстро, хотя мы совершенно не отдыхали, если не считать перерывов для еще большего возбуждения чувств.
Утомленный, но не насытившийся, я покинул милую даму на рассвете, уверив ее, что при следующем свидании она найдет меня все тем же. Я возвратился в исповедальню, опасаясь, как бы наступившее утро не выдало мое убежище, но отделался лишь страхом и благополучно вышел наружу. Почти весь день я провел в постели и велел подать себе обед в комнату. Вечером я был в театре, чтобы насладиться видом очаровательного создания, счастливым обладателем которого сделали меня любовь и настойчивость.
Через две недели она переслала мне записку, что на следующую ночь будет спать одна. Это было в будний день, и церковь закрывалась в полдень. Посему пришлось мне явиться к одиннадцати часам, предварительно подкрепившись обильным завтраком. Я залез в свою нору, и на этот раз сторож также не заметил меня. Предстояло ждать десять часов, и, подумав, что придется провести их сначала в церкви, а потом на темной лестнице в обществе стада крыс, даже не имея возможности понюхать табака из страха выдать себя, я нашел свое положение малопривлекательным. Однако надежда на вознаграждение ободряла меня. В час дня послышался легкий шорох, через решетку окна просунулась рука и обронила листок. Я подбежал и с замиранием сердца поднял его. Первой моей мыслью было, что из-за какого-то препятствия вместо восторгов любви предстоит мне провести ночь на церковной скамье. Я открыл записку и с радостью прочел:
«Дверь отперта. На лестнице Вам будет лучше. Там Вы найдете свет, легкий обед и книги. Правда, сидеть будет неудобно, но в этом я могу помочь лишь маленькой подушечкой. Не сомневайтесь, для Вас время пройдет быстрее, чем для меня, а поэтому терпите. Я сказала генералу, что плохо себя чувствую и не хочу выезжать. Ради бога, не кашляйте, особенно ночью, иначе мы пропали!»
Сколь изобретательна любовь! Я поднялся и обнаружил отменно накрытый куверт, превосходные блюда, спиртовую горелку, кофе, лимоны, сахар и ром для пунша. Я был поражен, как моя очаровательная дама сумела приготовить все это тайком от своего семейства.
Три часа я был занят чтением, а три других – едой и приготовлением пунша. Потом я заснул и в десять часов был разбужен моим ангелом. Несмотря на все блаженство, вторая ночь оказалась не столь восхитительной, как первая, поскольку мы были лишены возможности видеть друг друга и, кроме того, наши движения затруднялись недалеким соседством дражайшего супруга. Часть ночи мы спали, а рано утром пришлось играть отступление.
Так кончился мой роман с этой красавицей. Генерал отправился в Вестфалию, а она должна была ехать в деревню. Посему я решил покинуть Кёльн и обещал ей вернуться на следующий год. Как увидит читатель, я не сдержал свое слово.
Два с половиной месяца, проведенные в этом городе, не облегчили мой кошелек, хотя каждый раз, когда приходилось садиться за карты, я проигрывал. Боннский бал существенно помог мне. Мой банкир, г-н Франк, жаловался, что я ничего не взял у него, но надо было доказать всем наблюдавшим за мной, что я заслуживаю почтительного обхождения.
В середине марта я выехал из Кёльна и задержался в Бонне, дабы засвидетельствовать свое почтение электору, который, однако, был в отсутствии. Я отобедал с графом Веритой и аббатом Скампаром, княжеским фаворитом. Граф дал мне письмо к одной канониссе в Кобленц и при этом с жаром превозносил ее, что заставило меня нарочито остановиться там. Но вместо означенной дамы, которая, как оказалось, уехала в Мангейм, я встретил на постоялом дворе некую актрису по имени Тоскани, возвращавшуюся в Штутгарт вместе со своей дочерью, очень молодой и весьма красивой девицей. Они ехали из Парижа, где юная особа в течение года обучалась танцам у славного Вестриса. Девица была истинной жемчужиной и без труда склонила меня сопровождать их до Штутгарта. Матери не терпелось узнать, какое впечатление произведет на герцога ее дочь, которую она с детских лет предназначала для услаждения сего любвеобильного государя. Последний же хоть и содержал любовницу, но имел обыкновение испытывать всех фигуранток балета, отличавшихся хоть какими-то достоинствами.
Я отужинал вместе с ними, и легко представить, что беседа с двумя нимфами кулис составилась не из одних максимов чистой морали. Тоскани сказала мне, что дочь ее еще совсем неопытна и она твердо решилась не позволять герцогу прикасаться к ней, пока он не прогонит царствующую фаворитку. Сей метрессой[126]126
Метресса (фр. maîtresse – «госпожа, хозяйка») – любовница.
[Закрыть] была танцовщица Гарделла, дочь того венецианского гондольера, о котором я уже упоминал.
Поскольку несколькими прозрачными намеками я дал им понять, что, по моему мнению, цветок уже сорван в Париже и герцогу Вюртембергскому придется довольствоваться лишь остатками, они посчитали себя задетыми и согласились дать мне возможность удостовериться в истине. Было договорено, что сия процедура совершится на следующий день. Они исполнили обещанное, и утром я с немалой приятностью провел два часа, но оказался принужденным охладить на матери весь пыл, возбужденный ее чадом.
Хотя Тоскани была еще молода, она не нашла бы во мне ничего, кроме ледяного холода, если бы не ее очаровательная дочь. Впрочем, мать не доверяла мне настолько, чтобы оставлять наедине с нею.
Итак, я решил ехать в Штутгарт, где должен был встретить Бинетти, которая всегда с радостью вспоминала обо мне. Я помог ей обосноваться на подмостках в тот год, когда синьора Вальмарама выдала ее замуж за французского танцовщика Бине, итальянизировавшего потом свое имя. Там же, в Штутгарте, находились столь любимый мною младший Балетти, молодая Вулькани, на которой он женился, и несколько других старых знакомых. Все это, как мне казалось, должно было сделать мое пребывание в этом городе отменно приятным. Но читатель вскоре увидит, сколь опасно полагаться на собственные суждения. На последней почтовой станции я расстался с моими актрисами и, въехав в город, остановился у «Медведя».
