Текст книги "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"

Автор книги: Джакомо Казанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 46 страниц)

XVII
Граф Сен-Жермен, аббат де Берни и Жан-Жак Руссо

1758–1759

Как-то раз довелось мне обедать в обществе мадам де Жержи, которая привезла с собой знаменитого авантюриста, известного под именем графа Сен-Жермена. Сей человек совершенно не прикасался к кушаньям и во все продолжение трапезы только и делал, что говорил. В некотором смысле я последовал его примеру и вместо еды слушал наивнимательнейшим образом. Следует отдать ему должное – навряд ли кто-нибудь смог бы говорить лучше его.

Он хотел поражать, и часто ему это удавалось. Имея в речах тон непререкаемости, он при сем обладал искусством не вызывать от сего неудовольствия. Это был человек ученый и в совершенстве говоривший почти на всех языках, а к тому же еще великий музыкант и великий химик. Он имел приятное лицо и умел делать женщин послушными себе, ибо, кроме того, что снабжал их приносившими красоту румянами и притираниями, обещал еще, не претендуя на омоложение, сохранять их в том виде, какими они познакомились с ним. Для сего употреблялась вода, стоившая, по его словам, весьма дорого, но подносившаяся в качестве подарков.

Он сумел завоевать благосклонность мадам де Помпадур, которая доставила ему случай поговорить с королем, и он соорудил для монарха превосходную лабораторию, ибо сей последний, скучая всем и вся, надеялся хоть немного развлечься приготовлением красок. Король дал ему место в Шамборе и сто тысяч ливров на лабораторию. По словам Сен-Жермена, своими химическими произведениями он мог бы обеспечить процветание всех мануфактур Франции.

Сей необыкновенный человек, рожденный быть первым среди обманщиков, как бы между прочим с апломбом утверждал, что ему триста лет, что он обладает панацеей, может делать с природой все по своему желанию и владеет тайной выплавления алмазов. Несмотря на все сии самохвальства, ложь и очевидные нелепицы, я все же не мог почесть его ни наглым обманщиком, ни человеком, достойным уважения. Помимо моей воли он поразил меня.

Аббат де Берни, которому я с пунктуальностью каждую неделю свидетельствовал свое почтение, однажды сказал, что генеральный контролер часто спрашивает про меня и я напрасно пренебрегаю им. Он посоветовал мне забыть о своих претензиях и сообщить ему то средство увеличения государственных доходов, о котором я говорил. Я слишком уважал советы человека, коему обязан был своим состоянием, и поэтому не преминул безоговорочно последовать им. Явившись к генеральному контролеру, я объяснил ему мой проект. Дело заключалось в том, чтобы с любого наследства, кроме как по прямой линии от отца к сыну, взимать в пользу государства годовой доход. Мне казалось, подобный закон будет приемлемым для всех, ибо наследник может считать, что получил завещанное лишь на год позднее. Министр согласился со мной в осуществимости проекта без каких-либо затруднений и положил его в свой секретный портфель, заверив, что теперь мои доходы обеспечены. Через восемь дней его сменил на посту генерального контролера г-н де Силуэт, и когда я представлялся сему новому министру, он с холодностью сказал, что, если возникнет надобность в предложенном законе, меня уведомят. Через два года этот закон был опубликован, и надо мной лишь посмеялись, когда я обратился за причитающимся мне вознаграждением.

В скором времени скончался папа римский, и на его место был избран венецианец Реззонико, который сделал моего покровителя де Берни кардиналом. Последний, получив из королевских рук кардинальскую шапочку, через два дня по повелению Его всемилостивейшего Величества Людовика XV был изгнан в Суассон. Такова привязанность королей.

Опала моего милого аббата оставила меня без покровителя, но я имел достаточные средства, и это позволило мне безропотно перенести случившееся несчастье.

К тому времени г-н де Берни был на вершине своей славы. Он разрушил все созданное кардиналом Ришелье; при содействии князя Кауница сумел превратить давнюю вражду австрийской и бурбонской династий в счастливый союз, который избавил Италию от ужасов войны. Это благодеяние и принесло ему кардинальскую мантию. Сей благородный аббат попал в немилость лишь потому, что в ответ на вопрос короля, спросившего его мнение, сказал, что не почитает принца Субиза человеком, подходящим для командования армиями. Как только Помпадур узнала об этом, а узнала она от самого короля, то сумела заставить монарха прогнать первого министра, и новый кардинал был тут же забыт. Таков уж характер этого народа: живой, остроумный и любезный. Достаточно малейшего повода для смеха, как все несчастья, и чужие, и свои собственные, сразу оказываются забытыми.

В мое время сочинителей эпиграмм и куплетов, которые фрондировали правительство, сажали в Бастилию, что, впрочем, случалось и с королевскими наложницами. Однако это не мешало шутникам веселить общество, и находились даже такие, кто считал весьма почетным пострадать за несколько острых словечек.

Знаменитый кардинал де Берни провел в ссылке десять лет, и, как я узнал от него самого пятнадцать лет спустя в Риме, весьма несчастливо. Говорят, что лучше быть министром, чем королем, но применительно к самому себе я полагаю сию сентенцию абсурдной. Она отрицает, что независимость дороже своей противоположности. При деспотическом правительстве, когда король слабохарактерен или бездеятелен и носит корону лишь для того, чтобы переложить ее на всемогущего министра, приведенное мнение, может быть, и верно, но во всех остальных случаях его нельзя считать справедливым.

Кардинал де Берни не был возвращен ко двору, поскольку Людовику XV никогда не случалось вспоминать про опальных министров. Но после смерти Реззонико кардиналу пришлось ехать на конклав[113]113
   Конклав (лат. conclave – «запертая комната») – собрание кардиналов, созываемое для избрания папы римского.


[Закрыть], и он остался в Риме до конца жизни в качестве французского посла.

Как-то у мадам д’Юрфе возникло желание свести знакомство с Жан-Жаком Руссо, и мы отправились в Монморанси сделать ему визит под тем предлогом, что желаем заказать у него переписку нот, чем он занимался с большим искусством.

Ему обычно платили вдвое, сравнительно с обыкновенными переписчиками, но зато работу он выполнял безупречно. Тогда сей славный сочинитель и жил только благодаря этому.

Нас встретил человек с простыми, скромными манерами и верностью суждений, но в остальном не выделявшийся ни умом, ни внешностью. Руссо не показался нам человеком любезным, а поскольку ему было далеко до той изысканной вежливости, которая отличает хорошее общество, этого оказалось достаточно, чтобы мадам д’Юрфе сочла его грубияном. Здесь же мы увидели женщину, с которой он жил и которая хоть и разговаривала в нашем присутствии, но едва поднимала глаза. На обратном пути странности сего философа послужили оживлению нашей беседы.

Я расскажу здесь лишь о визите к нему принца Конти. Этот любезный принц явился в Монморанси единственно ради того, чтобы провести день за приятной беседой с уже знаменитым в то время философом. Он нашел его в парке и, подойдя, сказал, что приехал в надежде иметь удовольствие отобедать с ним и занять день непринужденным разговором.

– Моя трапеза не понравится вашему высочеству, – отвечал Руссо, – но я скажу, чтобы поставили еще один куверт.

Философ сделал нужные распоряжения, после чего прогуливался с принцем два или три часа. Когда наступило время обеда, он привел гостя к себе в дом, и принц, заметив три куверта, спросил:

– Кого это вы пригласили обедать с нами? Я полагал, мы останемся наедине.

– Монсеньор, – ответствовал Руссо, – третьим будет мое второе «я». Это существо, которое нельзя назвать ни моей женой, ни моей любовницей, ни служанкой, ни матерью и ни дочерью и которое является всеми ими одновременно.

– Готов согласиться с вами, мой милый, но раз уж я приехал обедать вдвоем, то не задержусь в обществе вашего второго «я» и посему оставляю вас с вашим все воплощающим созданием.

XVIII
Я покидаю Париж. Приключения в Гааге

1759 год

Проведя целый вечер с Манон Балетти, я весь следующий день был у мадам дю Рюмэн. Я не мог не чувствовать, чем обязан ей, в то время как она по внушению своего прекрасного сердца полагала, что никакие награды, коими осыпала она меня, не могут быть достаточным вознаграждением за предсказания моего оракула. Как при немалом уме и здравом во всех отношениях рассудке могла она впадать в таковые заблуждения, оставалось для меня загадкой. Мне было бесконечно жаль, что нет никакой возможности образумить ее. Будучи вынужденным обманывать эту женщину, я чувствовал себя несчастным, особливо по той причине, что именно вследствие сего обмана я и пользовался ее уважением.

Пребывание в тюрьме отворотило меня от Парижа, а судебная тяжба породила таковое озлобление, которое сохранилось и до сего дня. Всякий раз чувствовал я себя словно на пытке, когда принужден был заниматься хлопотами, тратить деньги на адвокатов и терять драгоценное время, которое, по моим понятиям, не может почитаться хорошо употребленным, если не доставляет мне удовольствий. Находясь в расстроенных чувствах, почел я за наилучшее обосноваться с должной независимостью, чтобы самому распоряжаться собственными своими наслаждениями. Прежде всего решился я покончить со всеми делами в Париже, вторично съездить в Голландию, дабы пополнить свои средства и, вложив их в пожизненную ренту на две персоны, жить вдали от всех забот. Этими персонами должны были быть я сам и моя жена, каковой желал я видеть Манон Балетти, что составляло предел ее мечтаний, ежели бы я согласился начать с заключения супружества.

Я продал своих лошадей, экипажи и всю мебель и, кроме того, поручился за моего брата, который принужден был сделать долги, но не сомневался в скорой выплате оных, поелику работал над несколькими картинами сразу, коих нетерпеливо ожидали богатые заказчики. Я простился с Манон, заливавшейся слезами, поклявшись от всего сердца не замедлить с возвращением и жениться на ней.

Завершив все приготовления к отъезду, я покинул Париж, имея при себе на сто тысяч франков верных векселей и на такую же сумму драгоценностей. Я ехал один в двухместной почтовой коляске, предшествуемый Ле Дюком на верховой лошади. Этот Ле Дюк был двадцативосьмилетний испанец, весьма смышленый и пользовавшийся моим расположением, так как причесывал меня лучше прочих. Я никогда не отказывал ему в какой-либо милости, которую можно было доставить, истратив немного денег. Кроме него, я имел в качестве курьера хорошего швейцарца.

Я выехал 1 декабря 1759 года, и было уже холодно, но коляска плотно закрывалась, что позволяло читать с достаточным удобством. Я взял Гельвециев трактат «Об уме», который не имел еще времени прочесть.

В Брюсселе я задержался на два дня, оттуда направился прямым путем в Гаагу и остановился у «Принца Оранского». Спросив у хозяина, из каких персон состоит его табльдот, я получил ответ, что это генералы и высшие офицеры ганноверской армии, несколько английских дам и некий князь Пикколомини с женой. Это побудило меня присоединиться к столь хорошему обществу. Не будучи никому известен, назначил я себе роль простого наблюдателя и по преимуществу следил за самозваной и достаточно привлекательной итальянской княгиней, а более всего за ее мужем, который показался мне знакомым. В разговоре упомянули знаменитого Сен-Жермена, остановившегося, как оказалось, в этом же трактире.

Я вернулся к себе в комнату и уже хотел ложиться, когда явился мой князь Пикколомини и расцеловался со мною как со старинным знакомцем.

– По вашему взгляду я понял, что вы узнали меня. И я сразу признал вас, несмотря на прошедшие шестнадцать лет после того, как мы встречались в Виченце. Завтра вы можете сказать всем, что мы узнали друг друга и что я не князь, а всего лишь граф. Вот мой паспорт от короля неаполитанского. Прошу, взгляните на него.

В продолжение сего торопливого монолога я не мог вставить ни слова и, сколько ни вглядывался в лицо моего собеседника, не мог понять, когда и при каких обстоятельствах я видел его. В паспорте значилось имя Руджиеро ди Рокко, графа Пикколомини, и тогда я вспомнил, что человек с этим именем занимался ремеслом учителя фехтования в Виченце.

– Поздравляю вас с тем, что вы оставили прежнее свое занятие. Теперешнее, без сомнения, много лучше.

– Я был принужден тогда к этому, дабы не умереть от голода, – ведь мой жестокосердный отец ничего не давал мне. Пришлось переменить имя, чтобы не позорить фамильной чести. Со смертью отца я получил наследство и женился в Риме на той даме, которую вы видели.

– У вас недурной вкус. Она красавица.

– Ее почитают таковою, и женился я по любви.

В заключение разговора он пригласил меня назавтра после обеда к себе в комнату, присовокупив без дальнейших церемоний, что у него за фараоном собирается хорошее общество и, ежели я пожелаю, он возьмет меня в половину. Я поблагодарил его и обещал быть.

С раннего утра отправился я засвидетельствовать свое почтение графу Аффри, который после смерти правительницы Нидерландов принцессы Оранской исполнял обязанности посланника Его христианнейшего Величества. Он принял меня с отменной любезностью, но предуведомил, что если я приехал в Голландию ради выгодных сделок для правительства, то лишь напрасно потеряю время, ибо действия генерального контролера совершенно лишили нацию всякого кредита и в ближайшее время ожидают полного банкротства.

– К крайнему моему сожалению, – добавил он, – этот господин Силуэт оказывает королю дурные услуги. Напрасно он говорит, что платежи отсрочены лишь на год. Все возмущены.

Затем он спросил меня, знаком ли мне некий граф де Сен-Жермен, недавно прибывший в Гаагу.

– Он претендует произвесть от имени короля заем на сто миллионов. Когда меня спрашивают об этом человеке, я принужден отвечать, что не знаю его, ибо боюсь оказаться скомпрометированным. Вы понимаете, такой ответ с моей стороны лишь вредит его негоциациям. Впрочем, сие не моя вина. Почему не предоставил он письмо герцога де Шуазеля или госпожи маркизы? Подозреваю, что это самозванец. Во всяком случае, не позднее двух недель кое-что прояснится.

Я рассказал ему все известное мне об этом воистину необыкновенном человеке. Графа немало удивило, что король дал ему место в Шамборе, но претензии Сен-Жермена на секрет выплавления алмазов развеселили его, и он сказал, что теперь-то не может быть и речи о ста миллионах. При расставании г-н д’Аффри пригласил меня назавтра к обеду.

Я вернулся в трактир и просил доложить обо мне графу де Сен-Жермену, который держал у себя в передней двух гайдуков[114]114
   Гайдук (венг. hajdú – «погонщик») – выездной лакей в богатом помещичьем доме, обычно высокого роста, одетый в венгерку, казакин или черкеску.


[Закрыть].

– Вы предупредили меня, – сказал он при моем появлении. – Я уже собирался сам сделать вам визит. Полагаю, любезный господин Казанова, вы приехали сюда, дабы сделать кое-что в пользу нашего двора. Однако же сие будет затруднительно, поскольку биржа скандализована действиями этого безумного Силуэта. Надеюсь, впрочем, сии помехи не воспрепятствуют мне найти сто миллионов. Я дал слово Людовику Пятнадцатому, коего воистину могу называть своим другом, и, будьте уверены, не обману его. За три-четыре недели дело мое будет сделано.

– Надеюсь, господин д’Аффри поможет вам.

– Он мне совершенно не нужен. Скорее всего, я даже не встречусь с ним, дабы он не имел повода хвалиться своей помощью, ибо не намерен уступать кому-либо славу за свои труды.

– Вы, верно, представитесь ко двору, и вам может быть полезен герцог Брауншвейгский.

– На что мне нужен этот двор? А с герцогом делать мне нечего и знакомиться тоже ни к чему. Я должен только съездить в Амстердам. Кредит мой вполне надежен. Я люблю короля Франции, ибо во всем королевстве нет более честного человека, чем он.

– Приходите к табльдоту, там собирается хорошее общество, вы произведете впечатление.

– Вы же знаете, что я ничего не ем и никогда не сажусь за стол, где могут оказаться незнакомые.

– В таком случае, сударь, до свидания в Амстердаме.

Я спустился в столовую залу и, пока подавали обед, беседовал с некоторыми офицерами. Меня спрашивали, знаком ли мне князь Пикколомини, и я отвечал, что после ужина узнал его, что он не князь, а граф и что мы не виделись уже очень давно.

Когда сам он спустился со своей прекрасной римлянкой, говорившей только по-итальянски, я сказал ей несколько любезностей, после чего мы сели обедать.

Сия самозваная графиня Пикколомини была на самом деле лишь очаровательной авантюристкой. Крупная, молодая, прекрасно сложенная, с огненно-черными глазами и ослепительной белизной кожи, но не той натуральной, цвета лепестков розы, а искусственной, которую видишь у всех римских куртизанок и которая столь неприятна тем, кто знает, откуда она берется. Сие дополнялось прелестным ртом, великолепными зубами и черными как смоль прекраснейшими волосами. Присовокупите к этому еще привлекательные манеры и некоторую видимость ума. Но среди всего проглядывало нечто неуловимо-пройдошливое, вызывавшее во мне чувство брезгливости.

Поскольку синьора Пикколомини знала только по-итальянски, ей пришлось бы играть за столом роль немой, не окажись среди нас одного английского офицера по имени Вальполь, которому она пришлась по вкусу и который занимал ее беседою. Сей англичанин полюбился мне благодаря всему, что я мог видеть и слышать.

Хоть я и не поддался чарам красавицы Пикколомини, тем не менее после обеда я не преминул подняться к ней в комнату вместе с большей частью нашего общества. Граф предложил партию виста[115]115
   Вист (англ. whist – «тихий, спокойный») – карточная игра, предшественница бриджа и преферанса.


[Закрыть], а Вальполь сел играть с графиней в примиеру[116]116
   Примиера (ит. primiera, от лат. primarius – «первый») – итальянская карточная игра, одна из предшественниц покера.


[Закрыть], и она передергивала карты, как записная мошенница. Вальполь все видел, но со смехом платил, так как это соответствовало его видам. Проиграв с пятьдесят луидоров, запросил он пардона, на что графиня милостиво пригласила его сопровождать ее в театр. Именно этого и желал сей любезный англичанин. Мадам отправилась с ним, а муж остался за своим вистом.

Я тоже поехал в комедию, а когда возвратился в трактир, привратник сообщил мне, что по непонятной причине Пикколомини поспешно уехал со своим камердинером, захватив только небольшой чемодан. Явившаяся графиня объяснила, со слов своей горничной, что граф дрался на дуэли, каковое обстоятельство было для него делом весьма обыкновенным. Графиня оставила меня и Вальполя у себя ужинать, и аппетит ее ничуть не уменьшился от разлуки с мужем. Мы уже кончали ужин, когда вошел англичанин, бывший за послеобеденным вистом, и сказал Вальполю, что итальянца поймали на шулерстве, тот обвинил другого англичанина и они вышли вдвоем. Через час англичанин возвратился с двумя ранами – пониже локтя и в плече. Это было совсем пустячное дело.

На следующий день, отобедав у графа д’Аффри, я возвратился в трактир, где мне подали письмо графа Пикколомини. В нем была записка к его жене. Меня он просил отвезти ее в Амстердам, в трактир «Город Лион».

Сия комиссия показалась мне весьма забавной, и я от всего сердца посмеялся бы, будь у меня желание воспользоваться оказанным доверием. Я поднялся к мадам и застал ее сидящей на постели за картами с Вальполем. Она прочла письмо и сказала, что может ехать только завтра, как будто все было уже решено. Однако я с иронической улыбкой заметил ей, что некоторые обстоятельства не позволяют мне уехать из Гааги. Вальполь, узнав, в чем дело, предложил заменить меня, и красавица сразу же согласилась. Назавтра они уехали и остановились переночевать в Лейдене.

Еще через день за табльдотом один из только что приехавших двух французов с развязностью сказал мне:

– Знаменитый Казанова должен быть теперь в Голландии.

– Хотел бы я встретить его, – добавил второй, – и спросить кое о чем, не очень-то для него приятном.

Посмотрев на эту личность, я не сомневался, что никогда в жизни не видел его. Кровь ударила мне в лицо, но я сдержался и спокойно спросил, знаком ли он сам с Казановой.

– Еще бы мне не знать его! – последовал ответ, произнесенный с апломбом, который всегда так неприятен.

– Нет, сударь, не знаете. Казанова – это я.

Нимало не смутившись и все тем же наглым тоном он возразил:

– Черт возьми! Вы весьма ошибаетесь, ежели полагаете себя единственным Казановой в свете!

Сей ловкий ответ с очевидностью опроверг меня. Я закусил губы и умолк, но чувствовал себя глубоко оскорбленным и решился принудить его указать мне того Казанову в Голландии, от коего он намеревался требовать неприятного объяснения. А пока я являл собою перед собравшимися офицерами достаточно жалкую фигуру. Эти господа после слов сего молодого вертопраха могли подумать, что у меня недостает храбрости. Тем временем наглец, пользуясь достигнутым надо мною преимуществом, неумолчно болтал языком. Он дошел до того, что спросил, откуда я родом.

– Из Венеции, государь мой.

– Значит, добрый друг французов. Ведь ваша Республика находится под покровительством Франции.

При сих словах раздражение уже овладело мною, и намеренно оскорбительным тоном ответствовал я ему, что Венецианская республика достаточно могущественна и не нуждается ни в чьем покровительстве; за тринадцать веков своего существования она имела и друзей, и союзников, но отнюдь не протекторов.

– Впрочем, вы, может быть, скажете в оправдание своего невежества, что в мире не одна-единственная Венеция!

Едва я закончил эту фразу, как был возвращен к жизни общим смехом всех присутствующих. Теперь уже пришел черед моего вертопраха кусать губы. Далее разговор переходил с предмета на предмет и коснулся графа д’Альбемарля. Англичане восхваляли его, утверждая, что, будь он жив, не было бы войны между Францией и Англией. Может быть, оно и так, но сего нельзя утверждать с уверенностью, ибо с давних времен обе великие нации никак не постигнут, сколь им выгодно жить в добрососедстве. Один из англичан стал превозносить графскую любовницу Лолотту. Касательно сего я сказал, что знавал эту прелестную особу и она, как никакая другая, заслужила честь стать графиней д’Эронвилль. Известный сочинитель, генерал-лейтенант граф д’Эронвилль недавно женился на ней.

Не успел я произнесть последнее слово, как мой вертопрах со смехом подтвердил, что Лолотта и вправду женщина редких достоинств, так как сам он спал с ней. Негодование и гнев переполнили меня. Я схватил салфетку и, замахнувшись на него, воскликнул: «Наглый лжец!» Он поднялся и встал возле камина. По темляку[117]117
   Темляк (тюрк. Tämlik) – шнурок, петля или ремень, крепящийся в форме петли к рукояти холодного оружия. С его помощью холодное оружие надежнее держалось в руке или на поясе.


[Закрыть] на его шпаге я понял, что это офицер.

Присутствующие как бы не заметили происшедшего и еще некоторое время продолжали говорить о том и о сем. Затем все встали из-за стола и вышли.

Противник мой сказал своему приятелю, что они увидятся в комедии. Я еще сидел за столом, ожидая, пока все выйдут. Когда мы остались одни, я поднялся, в упор посмотрел на него и, не сомневаясь, что он последует за мною, вышел из трактира. Пройдя некоторое расстояние, я обернулся и увидел его за собой шагах в пятидесяти.

Я дошел до леса и остановился в удобном месте, он же, приблизившись шагов на десять, обнажил шпагу, что оставило мне время спокойно приготовиться. Схватка была недолгой, ибо едва он коснулся моей шпаги, я своим неотразимым ударом справа принудил его отступить. Он получил рану в грудь, к счастью достаточно большую, чтобы дать выход крови. Я подбежал к нему с опущенной шпагой, но помощь моя была не нужна. Он сказал, что возьмет у меня реванш в Амстердаме, но встретились мы только через пять или шесть лет в Варшаве. Потом я узнал, что его звали Варнье, но он ли был председателем Конвента[118]118
   Национальный конвент (фр. Convention nationale) – законодательный орган Франции во время Великой французской революции, действовавший с 1792 по 1795 год.


[Закрыть] при гнусном Робеспьере, мне неизвестно.

Я вернулся только после комедии и узнал, что мой француз провел у себя в комнате час с хирургом, после чего, сопровождаемый своим приятелем, уехал в Роттердам. Ужин прошел весело и за приятной беседой, но о нашем деле не было произнесено ни слова. Единственно, не помню уж по какому поводу, одна английская дама сказала, что человек чести не должен никогда выходить к табльдоту, если он не готов драться. По тем временам это была святая истина, ибо за одно неправильно понятое слово приходилось браться за шпагу и подвергать себя всем превратностям дуэли. В противном случае на тебя стали бы показывать пальцем даже женщины.

Не имея более в Гааге никаких дел, я на следующий день еще до света отправился в Амстердам. Останавливался я только для обеда и встретил сэра Джемса Вальполя, который рассказал мне, что уехал из Амстердама вчера вечером, через час после того, как сдал прекрасную графиню на руки ее мужу. Он уже успел сильно наскучить ею, поелику ему уже не оставалось желать ничего более от сей женщины, которая при виде открывающегося кошелька готова была отдать более, чем имела на самом деле. В Амстердам я приехал только к полуночи.