Текст книги "Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)"

Автор книги: Дональд Уэстлейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

6

Мы с Филом стояли возле доходящей до пояса двери с полкой, наблюдая за баскетболистами, отрабатывающими броски из-под кольца. Спустя две недели Фил вёл себя со мной гораздо более дружелюбно и открыто, главным образом потому, что понял: я не донёс властям о туннеле в кладовой.

А зачем мне было доносить? Я от этого ничего бы не выиграл, а потерять мог всё. Помимо обещания, что вскоре и я смогу воспользоваться туннелем, душу грела приятная уверенность в безопасности, благодаря связи с Филом и его корешами. Теперь я сам присоединился к одной из тех групп, что Питер Корс показывал мне во время прогулки; я был членом группы, где бы ни находился – во дворе или в столовой – и репутация группы распространялась и на меня тоже. Я даже мог, будь у меня такое желание, пойти в душевую в понедельник или четверг – никто из «весёлых ребят» не осмелился бы ко мне и пальцем прикоснуться.

Мы болтали о том о сём, пока не появился Эдди Тройн, как обычно до смешного аккуратный в своей выглаженной тюремной робе. Эдди, в прошлом армейский офицер, питал страсть к военной опрятности, благодаря чему выглядел, словно модно наряженный манекен в витрине магазина спорттоваров. Он был тем самым человеком в штатской одежде, с которым я столкнулся в первый день работы в кладовой.

– Привет, Эдди, – окликнул его я.

За последние две недели я познакомился со всеми семью тайными «туннельщиками», и все они, с охотой или без, приняли меня в свои ряды, хотя ни один не был столь же дружелюбен, как Фил Гиффин и Джерри Богентроддер.

– Здорово, Гарри, – отозвался Эдди. – Спасибо, – добавил он, когда я приоткрыл для него створку двери. – Иду на ту сторону, – сказал он Филу; это была понятная им двоим условная фраза, означающая, что Эдди собирается воспользоваться туннелем.

– Я пройдусь с тобой, – сказал Фил и бросил мне: – Увидимся через пару минут.

– Ладно.

Они ушли, скрывшись из виду среди коробок и стеллажей, а я продолжил глазеть на баскетболистов, отрабатывающих броски из-под кольца. Представьте восьмёрку с корзиной в центре. Один игрок заходит по дуге справа, получает мяч, делает прорыв под кольцо и выполняет бросок, в то время, как другой заходит слева, подбирает отскочивший мяч и даёт пас следующему игроку, заходящему справа. Затем игрок справа перемещается в конец очереди подходящих к кольцу слева, а игрок слева…

Меня начало клонить в сон. Эта тренировка действовала гипнотически; симметричное расположение игроков, их чёткие, плавные, лёгкие, ритмичные перемещения…

Я чуть не заснул. Оглядевшись, я заметил, что Фил оставил свои сигареты и коробок спичек на полке двери. Я извлёк из пачки сигарету, отломил одну картонную спичку и вставил её головкой внутрь сигареты. Другой спичкой я протолкнул первую поглубже, так, что головка спички оказалась менее чем в дюйме от конца сигареты. Потом я выбросил вторую спичку, вытряхнул из пачки ещё полдюжины сигарет, вложил «заряженную» сигарету на место, а остальные – перед ней, после чего вернул пачку сигарет и спички туда, где взял.

Занимаясь этим, я рассеянно вспоминал, что Фил рассказал мне о туннеле. Самый первый «дневной гуляка», мужик по фамилии Васакапа, не смог сохранить существование туннеля в единоличном секрете. Ему пришлось посвятить в тайну нескольких трасти, так что туннель с самого начала находился в коллективном пользовании. Но никто из тех, кто им пользовался, даже не думал о том, чтобы сбежать, или совершить какую-нибудь глупость, способную всех выдать. Они либо были краткосрочниками, как сам Васакапа, либо занимали достаточно высокое положение на карьерной лестнице трасти, имели множество тюремных привилегий и не желали рисковать потерей своего положения.

В последние два месяца своего тюремного заключения Васакапа по совместительству подрабатывал на воле в местном супермаркете помощником менеджера в продуктовом отделе. После освобождения он перешёл на полный рабочий день в этом же магазине и, разумеется, сохранил дом, куда выходил другой конец туннеля. Его бывшие товарищи по заключению продолжали пользоваться туннелем, и Васакапа оборудовал для них отдельный вход в подвал, чтобы они могли перемещаться туда-сюда, не беспокоя хозяина дома и его семью.

Три года назад Васакапа умер, его вдова решила продать дом и переехать к замужней дочери в Сан-Диего. Все эти годы, если у одного из тайных «туннельщиков» подходил к концу его срок заключения, его место занимал другой заключённый, выбираемый остальными заговорщиками демократическим голосованием, как в братстве. Когда вдова сообщила нынешним «туннельщикам» о своих планах, они осознали, что не могут допустить, чтобы дом оказался в собственности постороннего человека, но никто из них не имел достаточно наличных (или возможности взять кредит), чтобы выкупить дом в одиночку. Поэтому они скинулись и выкупили собственность сообща. Жена одного из заключённых – Боба Домби – того мужика с бегающими глазами, которого я увидел первым выходящим из раздевалки, переехала из Трои, штат Нью-Йорк, и стала «своим человеком» на воле. Она оформила покупку дома на себя и с тех пор проживала в нём.

Соглашение между «туннельщиками» гласило, что дом принадлежит группе, а тот член группы, срок которого подходил к концу, отказывался от своей доли и получал обратно свои вложения. Изначально они составляли 2300 долларов с человека. То есть, когда заговорщик покидал тюрьму, группа выплачивала ему 2300 долларов, кои затем получала от заключённого, занимающего освободившееся место. Если «туннельщик» умирал, что случалось дважды (оба раза по естественным причинам), новичок всё равно должен был внести 2300 долларов, которые без объяснений отсылались ближайшим родственникам умершего.

Моё появление полностью порушило эту идеально отлаженную схему.

Человек, которого я заменил – поджигатель-рецидивист, уже вышедший по УДО – получил свои 2300 долларов, но члены группы не могли потребовать такую же сумму с меня, пока они не были уверены, что готовы принять меня в своё число, как равного партнёра. Меня в некотором роде посадил им на шею начальник тюрьмы, и большинство «туннельщиков» были от этого не в восторге.

Поэтому они понятия не имели, что, чёрт возьми, им теперь делать. Как и я. И мне оставалось лишь ждать, держать язык за зубами и надеяться на лучшее.

Знать бы ещё, что для меня «лучшее». Идея хоть разок пройти по их туннелю была весьма привлекательной и приятно волнующей, и в то же время мысль, что я стану частью сговора, ужасала.

Вся эта ситуация вновь поднимала вопрос, что я задавал сам себе: хороший я человек или плохой? Матёрый преступник-профессионал не задумываясь присоединился бы к этому тайному сообществу, выложил бы деньги и спокойно жил бы дальше по уголовным понятиям. Честный законопослушный человек, желающий исправиться и приносить благо обществу, при первой возможности отправился бы к начальнику тюрьмы и выложил бы ему всю правду. А я, застряв между двумя этими крайностями, колебался, ничего не предпринимал и надеялся, что произойдёт что-то, избавляющее меня от необходимости принимать решение.

Фил, ушедший вместе с Эдди Тройном, вернулся минут через десять. Баскетболисты по-прежнему вычерчивали знак бесконечности, а я размышлял о своих перспективах. С Филом пришёл Макс Нолан.

– Макс ненадолго подменит тебя у двери, – сказал мне Фил. – Пойдём со мной.

– Хорошо, – ответил я. – Привет, Макс.

Он кивнул в ответ – не слишком дружелюбно, но без враждебности. Макс Нолан, мускулистый упитанный малый лет тридцати, больше походил на типичного засланного смутьяна, каких можно встретить возле университетского кампуса, чем на профессионального преступника. У Макса были густые каштановые волосы – чуть длиннее, чем полагалось по тюремным правилам – и пышные свисающие усы, и он отбывал десять-двадцать за разнообразные крупные хищения чужого имущества.

Собственно, начал-то он свою криминальную карьеру в качестве студента-радикала, пару раз попадал за решётку после участия в антивоенных демонстрациях, затем бывал неоднократно задержан за хранение наркотиков и в конце концов докатился до краж со взломом и использования краденых кредитных карт.

В наши дни в тюрьмах наблюдается любопытная двойная тенденция: всё больше радикалов попадают в камеру из-за наркотиков или политики. Эти бунтари распространяют свои взгляды и идеи среди других заключённых – благодаря этому столько тюремных мятежей и забастовок в последнее время. Но в то же время преступники навязывают радикалам криминальный образ жизни. Выпускник колледжа, угодивший в тюрьму за курение марихуаны или поджог призывного пункта, выходит на свободу, наловчившись вскрывать квартирные двери и взламывать сейфы. Через несколько лет мир, возможно, ожидает неприятный сюрприз.

В общем, Макс являлся представителем этой новой породы. Он провёл в Стоунвельте три года и сумел быстро втереться в доверие обеим тюремным структурам: официальной, возглавляемой начальником тюрьмы, и подковёрной, где всем рулили трасти.

– Всё как в колледже, – сказал он мне однажды. – Подлизываешь преподам и набиваешься в друзья соседям по общежитию.

Но Макс разоткровенничался только когда получше меня узнал. А в тот день он просто кивнул в ответ на моё приветствие – и на этом всё. Я пошёл с Филом в раздевалку в задней части здания, где нас уже ждали, сидя на скамьях или прислонившись к шкафчикам, трое других «туннельщиков».

Я замер, как громом поражённый, увидев их. Эдди Тройн, Джо Маслоки и Билли Глинн. Джо Маслоки – бывший боксёр полусреднего веса, осуждённый за непредумышленное убийство. Крутой мужик крепкого телосложения с лицом, похожим на отбивную; он был вторым «гулякой», которого я увидел в свой первый день, и одним из тех людей, к которым я чувствовал непроизвольное побуждение обращаться «сэр».

Билли Глинн казался настоящим монстром – существом, созданным с единственной целью – мочить людей голыми руками. Он уступал Джерри Богентроддеру в росте и ширине плеч, но производил впечатление обладателя гораздо большей силы и жестокости. Он выглядел плотнее большинства людей, словно родился на другой, более крупной и тяжёлой планете. Скажем, на Сатурне.

Я мгновенно осознал, что они приняли решение – как поступить со мной, и с надеждой вглядывался в каждое лицо, пытаясь прочесть это решение. Но тщетно; Билли Глинн выглядел машиной для убийств, то есть как всегда, Джо Маслоки напоминал боксёра полусреднего веса в перерыве между раундами, а Эдди Тройн был как обычно по-военному строг и невозмутим.

Когда Фил хлопнул меня по плечу, я вздрогнул, словно он прикоснулся ко мне оголённым электропроводом. Я взглянул на него, а он вытянул руку, указывая на что-то, и сказал:

– Переоденься в это, Гарри.

Я проследил за его жестом и увидел на ближайшей скамье ворох штатской одежды. Ощутив внезапный приступ восторга, я улыбнулся и произнёс:

– Я иду на ту сторону, да?

– В натуре, – подтвердил Фил.

Оглянувшись на остальных, я увидел на их лицах улыбки. Они меня приняли.

Штатская одежда состояла из помятых бежевых слаксов, клетчатой фланелевой рубашки, зелёного свитера с V-образным воротом и протёртого подмышками до дыр, а также двусторонней куртки на молнии – синей с одной стороны и коричневой с изнанки.

– Это лучшее, что нам удалось подобрать, – сказал Фил, пока я переодевался.

– Замечательно, – ответил я. – Всё замечательно.

Я и правда так считал; надеть любые тряпки вместо тюремных синих штанов из джинсовой ткани и синей же хлопковой рубашки было не просто здорово, а замечательно.

Я выворачивал двустороннюю куртку наизнанку, прикинув, что коричневый цвет лучше сочетается с остальной моей одеждой, чем синий, когда у меня вдруг мелькнула мысль: «А что, если они приняли другое решение? Что, если они предпочли не принимать меня в свои ряды, а отделаться от меня?» Можно ли придумать лучший способ избавиться от неугодного человека: вывести его за пределы тюрьмы, привести к вырытой заранее мелкой могиле, а затем застрелить, перерезать глотку или просто поручить Билли Глинну разобрать его на составные части?

Я снова украдкой взглянул на всех четверых, пока неуклюже возился с двусторонней курткой. Да, все они улыбались, но были ли это искренние дружеские улыбки? Не была ли тёплая улыбка на лице Фила Гиффина вызвана лишь самодовольством? Казалась ли улыбка Эдди Тройна неестественной только потому, что она не сочеталась с его военной выправкой, или ещё и потому, что ей не стоило доверять? Походило ли выражение на лице Билли Глинна на дружелюбную улыбку или на хищный оскал в предвкушении расправы?

– Ты готов, Гарри? – спросил Фил.

Божечки, нет, я не был готов. Но что мне оставалось делать? Умолять их, клясться вечно молчать, лишь бы они меня не тронули? Я готов был сам подбросить заточку в свою камеру перед проверкой. Я сделаю всё, что они захотят.

Я моргнул, облизал губы и уже собирался что-нибудь сказать, но тут подал голос Джо Маслоки:

– Эк тебя пробирает, Гарри. Не терпится выбраться за стену?

Это было сказано дружеским тоном – иначе и быть не могло. Они приняли меня.

– Да, именно это я и чувствую, – ответил я, натягивая куртку.

7

Сквозь зеркало.[12]12
  Именно так в буквальном переводе звучит название произведения, более известного нам, как «Алиса в Зазеркалье».


[Закрыть] Сквозь шкафчик.

Пришлось протиснуться через дверной проём шкафчика, но дальше стало попросторнее. Две боковые перегородки и задняя стенка шкафчика отсутствовали, и образовалось свободное пространство шириной в три шкафчика и глубиной около четырёх футов – прямоугольная выемка в фальшивой внутренней стене, за которой виднелась грубая бетонная поверхность настоящей наружной стены.

Здесь даже имелось освещение – тусклая лампочка, вкрученная в простой фарфоровый патрон у нас над головами. Фил шёл первым, а остальные трое следовали за мной.

Слева виднелись верхние бетонные ступени крутой лестницы, зажатой между бетонными стенами, так что для прохода оставалось не больше двух футов. Мы спустились на восемь ступеней вниз, в помещение размером с телефонную будку. Фил присел на корточки и пролез в круглое отверстие на уровне пола, я за ним.

Мы оказались в бетонной дренажной трубе диаметром около трёх футов. Внутри к верхней части трубы через равные промежутки были прикреплены слабые лампочки, а изогнутое дно покрывал ковролин. Двигаться на четвереньках по мягкому покрытию было легко и удобно; я представлял себе туннель несколько иначе.

Местами цвет и текстура покрытия менялись, и в конце концов до меня дошло, что это обрезки и полосы, оставшиеся после укладки ковролина от стены до стены в других помещениях. Субподрядчик, кузен жены Васакапы, вероятно, нехило нажился на этой постройке, а бетонную трубу, по-видимому, умыкнул с какого-то другого объекта.

Спустя долгое, как мне показалось, время, я наконец выбрался из трубы и оказался в длинном узком коридоре, тоже с ковролином на полу. Поднявшись, я отступил в сторону, чтобы пропустить Джо Маслоки, и заодно осмотрел новое помещение.

Слева тянулась стена из грубого бетона, небольшая стена позади, с отверстием дренажной трубы, тоже была бетонной. А вот правая стена представляла собой каркас из брусьев два на четыре дюйма, к которому с другой стороны крепились облицовочные панели. Коридор тянулся футов на пятнадцать, заканчиваясь лестницей, ведущей вверх.

– Мы никогда не выходим гурьбой, только по одному-двое, – объяснил мне Фил, пока остальные вылезали из туннеля. – Мы с тобой пойдём первыми.

– Ладно, – ответил я. На меня начала давить клаустрофобия; сперва туннель, а теперь этот узкий коридор, полный крутых и опасных типов.

Приняли ли они меня? С какой стати? Я не принадлежал к их породе, как, впрочем, и к породе честных людей. Я, словно какой-то изгой, навечно застрял посередине. А может и не навечно, если сейчас я направляюсь в укромное место, где от меня избавятся.

Борясь с накатившей паранойей, я вгляделся в лица окружающих меня людей. Но это не помогало; на первый взгляд человек мог выглядеть дружелюбным и приветливым, а позже это же выражение его лица казалось жёстким и угрожающим. Как вообще можно понять, что творится у людей в голове?

– Двинули, – сказал Фил.

Выбора у меня не было. Я последовал за ним по коридору и вверх по лестнице. Простая деревянная дверь слева от лестницы вела наружу – к прекрасной обыденности: усыпанной гравием подъездной дорожке, заросшей сорняками в промежутках между следами от колес. Было около двух часов; прохладный пасмурный день в конце ноября, в северной части штата Нью-Йорк. Воздух был холодным и чистым, бледно серые облака висели низко, но не угрожали дождём.

Мы с Филом прошли по подъездной дорожке до тротуара. Впереди, на другой стороне улицы, возвышалась высокая серая и безликая стена тюрьмы. Она выглядела как архитектурное воплощение пасмурного неба. «Я живу за этой стеной», – подумал я, и на этот раз мысль о моём вынужденном «выходном» не вызвала у меня воодушевления.

На тротуаре Фил повернул направо, я не отставал от него. Строения вдоль этой улицы, обращённые фасадами к массивной стене, представляли собой небольшие домики на одну семью, с крошечными лужайками спереди и пространством между соседними домами, едва достаточным для подъездных дорожек. Район работяг – потрёпанных, но пристойных «синих воротничков».

Дойдя до угла квартала, мы с Филом снова свернули – на этот раз удаляясь от тюрьмы. Оглянувшись, я заметил, как Джо Маслоки и Билли Глинн выходят на тротуар и удаляются в противоположном от нас направлении.

– Куда мы идём? – спросил я Фила.

– Просто гуляем, – ответил он.

Мы прошли три квартала по жилому району, пока не вышли на улицу, полную магазинов и тому подобных заведений. Всё это время Фил, похоже, наслаждался тем, что просто шагает, вдыхая воздух свободы, и я чувствовал то же самое. Мы зашли в закусочную, сели в отдельную кабинку и Фил заказал кофе.

– Ну, Гарри, что скажешь? – спросил он.

– Думаю, это просто чудесно, – ответил я.

– Хочешь присоединиться?

Позже у меня будет немало поводов как следует поразмыслить над этим вопросом, но в эту секунду я не думал о последствиях – например, о криминальной природе как самого моего поступка, так и моих новых товарищей. Я оказался вне стен тюрьмы – это всё, что меня волновало.

– Конечно, хочу, – сказал я.

– Надо сказать, за этим кроется больше, чем ты сейчас знаешь, –сказал Фил. – Моё дело предупредить.

Где-то на задворках моего сознания мелькнул крошечный тревожный огонёк, но я смотрел в другую сторону.

– Наплевать, – сказал я. – К тому же, какой у меня выбор?

– Ты можешь перевестись из спортзала, – ответил Фил. – Запросто.

Я улыбнулся, но не вполне искренне.

– И вы что же – не избавитесь от меня?

Он понял, что я имел в виду, и усмехнулся в ответ.

– Неа, – сказал Фил. – Мы всё обсудили и думаем, что ты не подведёшь, будешь держать рот на замке.

Всё ещё с зыбкой улыбкой я сказал:

– Я думал, вдруг вы вывели меня наружу, чтобы покончить со мной.

– Что, прям на улице, средь бела дня? – Фил покачал головой и лицо его стало суровым. – У нас правило: никаких исчезновений, которые можно связать со спортзалом. Никаких поисков, никаких загадок. Если бы мы решили тебя убрать – сделали бы это прямо в тюрьме, но подальше от спортзала.

У меня в горле пересохло.

– Как? – выдавил я и сглотнул.

Фил пожал плечами.

– Ты мог невзначай свалиться с верхнего яруса в блоке, где расположены камеры. Мог стать жертвой случайной поножовщины во дворе. Или мы могли перевести тебя туда, где работают здоровенные машины.

Осознав смысл последней фразы, я прикрыл глаза.

– Хорош, – сказал я. – Я понял.

Когда я снова открыл глаза, Фил смотрел на меня с любопытством и усмешкой.

– Ты занятный парень, Гарри. Ладно, теперь я ещё раз спрошу тебя: хочешь ли ты к нам присоединиться?

– Да, хочу.

– Даже если есть вещи, о которых я пока не могу тебе рассказать?

Он упомянул об этом уже второй раз. Но о чём речь? Может, мне придётся пообещать, что, если кто-то ещё обнаружит туннель – я стану соучастником убийства. Такое обещание я бы дал, но точно не стал исполнять. А что ещё?

– Неважно, – сказал я. – Я побывал на воле и не прочь повторить. Я с вами.

На этот раз усмешка Фила, похоже, выражала облегчение. Возможно, его заверения, что они не станут меня убивать, если я выберу другой путь, не были правдивы на все сто. Не исключено, что если бы я решил перевестись из спортзала, то познакомился бы со здоровенными машинами.

Однако усмешка, что бы она ни означала, быстро исчезла, сменившись серьёзным выражением лица; мы перешли от слов к делу.

– У тебя есть кто-то на воле, кто хранит твои бабки? – спросил Фил.

Все мои сбережения хранились у мамы, но объяснять это показалось мне не лучшей идеей, поэтому я ответил кратко:

– Конечно.

Фил достал из кармана десятицентовик и положил на стол передо мной.

– Вон там стоит телефонная будка, – показал он. – Позвони своему дружку за счёт абонента. Скажи, чтобы выслал чек на 2300 долларов Элис Домби, проживающей по адресу: Фэйр-Харбор-стрит 2209, Стоунвельт, Нью-Йорк.

Я повторил имя и адрес, после чего направился к телефонной будке.

Маму я застал дома, но, услышав мой голос, она была сильно озадачена. С заметным немецким акцентом она воскликнула:

– Харолд, ты што – не в турме?

– Не совсем, мама. То, что я делаю, должно оставаться в тайне.

– Ты сбешал из турмы?

– Нет, мама. Я по-прежнему отбываю срок. Ещё два-три года, мам. Послушай, ты можешь хранить секрет?

– Ты снова шутиш, Харолд?

– Ни в коем разе, мам. Всё очень серьёзно. Я не шучу, и если ты не сохранишь секрет – меня могут убить. Я тебе так скажу, мам – чтоб я сдох, если вру. – Я тут же пожалел об этой последней фразе.

Но, судя по всему, моя искренность подействовала на маму. Она ответила своим обычным тоном:

– Ты ше снаеш, Харолд, я никогда не выдам твой секрет.

– Хорошо, мам, прекрасно. Теперь послушай…

Я объяснил ей, что нужно сделать: снять нужную сумму с нашего совместного счёта и оформить денежный перевод по указанному адресу. Мама записывала, всё время приговаривая: «Ya, ya», а когда я закончил свои инструкции, она спросила:

– Харолд, скаши правду: ты врёш?

С тех пор, как я был ребёнком, так звучала наша формула правды. Всякий раз, когда мама произносила: «Харолд, скаши правду: ты врёш?», я отвечал чистую правду. Она никогда не злоупотребляла этой возможностью, а я всегда относился к этому серьёзно. Когда люди близки, как только могут быть близки мать и сын, им нужен некий способ уживаться со слабостями друг друга, и выбранная нами формула правды помогала нам существовать в сети тайн, обмана и лицемерия, что является естественной средой обитания закоренелого шутника.

Так что я ответил:

– Я говорю правду, мама. Деньги мне нужны по причине, о которой я не могу тебе рассказать. Я всё ещё отбываю срок и, если ты кому-то расскажешь – даже папе – что я звонил, или что ты пересылаешь для меня деньги, у меня будут большие неприятности как с законом, так и с очень крутыми типами в тюрьме. Меня могут убить, мам, это правда.

– Ладно, Харолд, – сказала она. – Я отправлю деньги.

– Спасибо, мама, – сказал я и поинтересовался здоровьем папы, а также: как идут дела в магазине подержанных машин, где я работал до попадания в тюрьму.

– Один мущина пошаловался, что у него в баке песок, – сказала она. – Мистер Фришел спрашивал: это твоих рук дело?

– Боюсь, что так, мам, – признался я, и на этой ноте мы завершили разговор.

Фил терпеливо ожидал за столиком. Я вернул ему десятицентовик и сказал:

– Деньги уже в пути.

– Хорошо. – Фил кивнул в сторону моей чашки кофе. – Ты всё?

– Да.

Мы покинули закусочную и прогулялись пару кварталов мимо магазинов одежды, бытовой техники и всяких мелочей. Затем Фил взглянул на другую сторону улицы и сказал:

– Мне нужно в банк.

– В банк?

– У меня открыт там счёт.

Он произнёс это таким тоном, будто иметь счёт в местном банке – самое обычное дело для заключённого. Впрочем, так оно и было, почем нет? Во всяком случае, для этого заключённого.

И для меня тоже. Я чувствовал себя так, словно мой мозг накачали новокаином, который постепенно выветривается. Чувства, ощущения, понимание – понемногу возвращались ко мне. Я был вне стен тюрьмы.

И я переходил улицу, направляясь не к одному, а сразу к двум банкам. Справа находилось монументальное, похожее на греческий храм, серое каменное здание, с колоннами и замысловатыми карнизами. Золотистые надписи на окнах гласили: «Западный национальный банк». Здание слева являло собой полную противоположность – четырёхэтажное строение, возведённое не больше десяти лет назад. Верхние этажи занимали в основном офисы с широкими окнами, промежутки между которыми закрывали красные и зелёные пластиковые панели, а на первом этаже располагались: «Вулворт»[13]13
  «Вулворт» (Woolworth)  – крупная сеть универсальных магазинов, названых по фамилии основателя.


[Закрыть] с одной стороны здания и банк – с другой. Оба заведения имели большие, обращённые к улице витрины. Банк под названием «Доверительный федеральный траст»[14]14
  В оригинальном названии банка Fiduciary Federal Trust что-то вроде канцелярской тавтологии. “Фидуциарный» – означает «доверительный», и на это же указывает слово «траст» (не путать с «трест») в конце.


[Закрыть] хоть и находился бок-о-бок с «Западным национальным» – не имел с ним ничего общего. «Западный национальный» выглядел таким же мрачным и строгим, как тюрьма, которую я недавно покинул, в то время как «Доверительный федеральный» производил впечатление открытого и приветливого, полного непринуждённой суеты; за витриной я ясно видел просторный светлый холл и очередь из клиентов.

Мы с Филом пересекли улицу и чуть не столкнулись, когда я свернул в сторону «Доверительного федерального», а он – к «Западному национальному».

– Ой, – сказал я.

– Сюда, – бросил Фил, указывая на греческий храм.

– А, я просто подумал… – Я махнул рукой в сторону гостеприимного и приветливого «Доверительного федерального». Мне и в голову не могло прийти, что Фил держит деньги в банке, так похожем на тюрьму.

– Кое-кто из ребят пользуется другим банком, – сказал Фил, словно это что-то объясняло.

Мы вошли внутрь – в аскетичное помещение с высокими потолками, порождающими эхо, похожее скорее на буддистский храм, чем на греческий. Фил достал из бумажника чек, заполнил его и обналичил у улыбчивой кассирши, с которой, видимо, был знаком. Они обменялись любезностями и замечаниями о погоде. Затем Фил указал на меня.

– Это мой друг, Гарри Кент.

Я чуть было не поправил его по привычке. Вдруг в ослепительном озарении я понял, что Фил только что сделал. Он дал мне псевдоним, другое имя! Впервые в жизни я мог с полным основанием именоваться не Гарри Кюнтом (с умлаутом), а кем-то другим.

Девушка улыбнулась мне и спросила:

– Как дела?

Я широко улыбнулся в ответ.

– Просто превосходно, – сказал я.

«О, пусть мой тюремный срок никогда не кончается», – подумал я. Какая разница, как меня называют в тюрьме, если вне её стен, в этом чудесном мире снаружи я – Гарри Кент. Какое прекрасное имя, благородное имя! Оно звучало, словно в пьесе Шекспира. «Гарри из Кента отсутствует, милорд». – «Как отсутствует, плут ты этакий?» – «Как и его грёбаный умлаут, милорд».

Мы вышли из банка и Фил спросил:

– Хватит на сегодня, Гарри?

– Неа, – ответил я.

Он ухмыльнулся.

– Я понимаю, что ты чувствуешь. Ты удивишься, но со временем это приедается. Иногда подходит твоя очередь выйти наружу, а тебе даже и не хочется.

– Никогда такого не будет! – заявил я.

– Я тоже так говорил. Вот увидишь.

«Тебе никогда не был нужен псевдоним, как мне», – подумал я, но не стал об этом упоминать.