Текст книги "Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)"

Автор книги: Дональд Уэстлейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

26

– Я не могу встречаться с Фредом Стоуном, – прошептал я, протолкнув эти слова через поцелуй. Наши зубы болезненно стукнулись.

– Почему? – Ей было чертовски трудно это выговорить.

– Позже расскажу.

Она высвободилась из моих объятий. Стоун к тому времени уже тактично отошёл вглубь кухни.

– Ты расскажешь мне сейчас, – сказала Мариан. – Давай, поедем ко мне.

– Я не могу пройти через кухню. Как только он увидит меня – всё будет кончено.

Она окинула меня недоверчивым взглядом.

– Странный ты, Гарри, – решила она. – Пойдём.

Мы покинули веранду, обошли дом по свежему снегу, вошли через переднюю дверь, отыскали свою одежду среди вороха вещей на скамье и ушли.

У Мариан был автомобиль – голубой «Фольксваген-жук». По дороге я произнёс:

– Искренне надеюсь, у тебя дома найдётся что-нибудь выпить.

– Найдётся, – ответила она. – И лучше бы у тебя нашлась чертовски хорошая история к тому времени, как мы приедем.

Не нашлась. Не было у меня никакой истории. Меня охватила чудовищная усталость и опустошённость. Я изо всех сил старался выдумать какую-нибудь легенду, способную объяснить все обстоятельства, но мои усилия были бесплодны. И когда мы приехали к Мариан – в её уютную трехкомнатную квартиру в старом кирпичном доме – я просто сел и рассказал ей правду.

Всю правду. Всю историю своей жизни – от собачьих какашек вместо ластика на карандаше до бомб-вонючек в банке. Включая свою настоящую фамилию.

– С умлаутом, – без надежды добавил я.

Думаю, Мариан не до конца мне поверила, но, с другой стороны, легко ли ей было в такое поверить?

– Ты заключённый? – раз за разом повторяла она во время моего рассказа. – Преступник? В тюрьме?

– Да, – каждый раз отвечал я.

На всю историю ушло немало времени. Мариан не позволяла нашим бокалам оставаться пустыми, и к концу повествования я был совершенно измотан и погружён в отчаяние.

– Бедный малыш, – сказала она, я преклонил голову к её груди в поисках утешения, и вскоре мы отправились в постель.

Я проснулся, когда было ещё темно. Но который час? Я резко поднялся и вскрикнул:

– Эй!

– М-м? – В темноте рядом со мной смутно шевельнулась сонная фигура. – Что?

Я вспомнил всё. Я осознал, что выложил всю подноготную женщине, которую едва знал. Но не это меня сейчас тревожило – существовала куда более насущная проблема.

– Сколько времени? – спросил я.

– Эм… ум… – Послышался шорох. – Двадцать минут шестого.

– Боже правый! – воскликнул я, вскакивая с кровати. – Мне нужно обратно в тюрьму!

Мариан села и включила ночник на тумбочке. Прищурившись, она посмотрела на меня.

– Я знала много странных парней, Гарри, но ты превзошёл их всех. Я слышала, как они просыпаются со словами: «Мне нужно вернуться к жене», «Мне нужно успеть на самолёт», «Мне нужно присутствовать на мессе». Но я первый раз в жизни слышу, как кто-то говорит, что ему нужно обратно в тюрьму.

Я торопливо натянул одежду, поспешно и небрежно чмокнул Мариан и выбежал из комнаты, крича на ходу:

– Мы ещё увидимся! Я позвоню!

Я бросил на неё последний взгляд – она сидела в свете ночника и покачивала головой.

Я бежал. Бежал всю дорогу до дома Домби по снегу, проваливаясь по щиколотку. А снегопад всё продолжался.

27

 Восемь пятнадцать утра. Снег прекратился, и я шёл из столовой через двор к своему блоку, надеясь урвать ещё несколько часов сна, когда услышал оклик:

– Кунт!

– Кюнт, – привычно отозвался я, оборачиваясь. – С умла…

Это был Стоун. Я замер, как громом поражённый. Он узнал меня, увидев прошлой ночью – мечтам конец, всё кончено. После того, как я встретил Мариан, с первой же секунды расставания с ней, я осознал, как отчаянно в ней нуждаюсь – как в воздухе для дыхания. Разве можно просто взять и сказать, что влюблён в женщину, с которой знаком всего семь часов? Оказывается, можно – когда её отнимают у тебя на восьмой час.

– Начальник хочет с тобой поговорить, Кунт, – сказал Стоун, ткнув пальцем через плечо. – Пойдём.

Я пошёл. Мной овладели отчаяние и обречённость. И как же мне не выдать остальных? Фила, Джерри, Билли, Боба, Макса, Эдди и Джо. Как только я признаюсь, каким образом выбирался из тюрьмы, они окажутся в такой же беде, как бы я ни старался их выгородить.

Поэтому я ничего не скажу – вот и всё. Закроюсь, как в раковине, прикушу язык, буду держать рот на замке. «Ничё ты от меня не добьёшься, легавый».

Стоун, идущий впереди меня, повернул голову.

– Что?

Неужели я произнёс это вслух? О, божечки…

– Комок в горле, – объяснил я.

– Пусть он заткнётся, – бросил Стоун, входя в административное здание.

Мы шли по коридору бок о бок, и в какой-то момент я машинально повернул налево и ткнулся в локоть Стоуна.

– Ой, – сказал я.

– Смотри куда идёшь, Кунт, – ответил Стоун. – Что с тобой такое?

Я указал на ответвление коридора, ведущее к кабинету начальника тюрьмы.

– Разве мы не…?

– Просто шагай следом за мной, – сказал охранник.

Я проследовал за ним дальше по главному коридору, после чего мы поднялись на два лестничных пролёта. Я терялся в догадках: что происходит? Всё, о чём я мог думать: Стоун узнал меня на вечеринке прошлой ночью, я потерял Мариан, сразу после того, как встретил, и я должен молчать о туннеле и остальных «туннельщиках». Должен!

Административное здание было трехэтажным, так что, преодолев второй пролёт, мы оказались на третьем этаже. Но затем мы поднялись ещё по одной лестнице, более узкой и тёмной, чем основная. Недоумение начало вытеснять из моего сознания ужас и отчаяние, когда Стоун толкнул металлическую дверь пожарного выхода, к которой вела лестница, и мы вышли на крышу.

Там стоял начальник тюрьмы Гадмор – в пальто, руки в карманах. Дул холодный сырой ветер, но дрожал я не только из-за него.

Начальник бросил на меня недовольный взгляд и сказал Стоуну:

– Что ж, вы нашли его, хорошо.

– Да, сэр.

Гадмор некоторое время рассматривал меня, пока я пытался взять в толк, почему мы собрались обсуждать моё несанкционированное отсутствие в тюрьме на крыше административного здания. Я заметил, что на ветру его волосы выглядели тоньше и жиже, пряди развевались вокруг круглой лысины, и из-за этого начальник выглядел гораздо менее отзывчивым, чем при нашей первой встрече.

– Ну, Кунт, – произнёс начальник, проигнорировав умлаут, – что ты можешь сказать в своё оправдание?

– Ничего, сэр, – ответил я.

Гадмор посмотрел вдаль.

– Гордишься собой, Кунт?

– Горжусь собой? – Фраза странно звучала, учитывая обстоятельства.

Проследив за взглядом начальника, я посмотрел на ровную поверхность крыши, пытаясь понять, что он имел в виду своим вопросом, и только тут я заметил, что свежевыпавший снег пересекают борозды. Кто-то явно бродил по крыше, протаптывая ногами линии и углы в дюймовом слое снега. Эти следы и борозды складывались в какой-то узор, или… надпись?

– О, ради Бога, – простонал я.

Начальник тюрьмы вновь обернулся ко мне.

– Неужели ты и правда думал, что это сойдёт тебе с рук?

Ближайшие ко мне борозды складывались в слово «В ТЮРЯГЕ». Следующая строчка – чёрные линии на белом снегу – гласила: «МЕНЯ ДЕРЖАТ». А самая дальняя от нас взывала: «СПАСИТЕ».

– Я… – начал говорить я и покачал головой.

– Ты ведь не станешь всё отрицать, не правда ли?

Воображение помогло мне представить, как эта надпись на крыше здания выглядит с воздуха, для тех, кто летит на самолёте. Громадные буквы, взывающие о помощи к пролетающим мимо, ведь их автора и правда держат в тюряге.

Так дело не в вечеринке! Стоун не узнал меня! Я не потерял Мариан!

Я расплылся в улыбке от уха до уха.

– Тебе это кажется смешным, Кунт? – спросил начальник тюрьмы.

От облегчения я стал безрассудным.

– Да, сэр, – ответил я. – Думаю, это довольно смешно. Представьте: кто-то летит на самолёте, смотрит вниз…

– Хватит, – оборвал меня Гадмор. Он, похоже, начал злиться.

– Кто бы это ни сделал, – продолжал я, широко улыбаясь, – у него, похоже, отличное чувство юмора.

– Это сделал ты, Кунт, – заявил начальник. – И не трать время на оправдания.

Мне было наплевать. Меня не разоблачили – только это имело значение.

– Я скажу вам две вещи, начальник, – произнёс я. – И обе – чистая правда. Во-первых, я не вытаптывал эту надпись на крыше и не писал записку в коробке с номерными знаками. Во-вторых, моя фамилия не Кунт. Кюнт – с умлаутом, и всегда была такой.

– Мы сейчас говорим не о твоей фамилии, мы…

– А стоило бы поговорить, – перебил я. Гадмор изумлённо уставился на меня; Стоун у меня за спиной возмущённо переминался с ноги на ногу, а меня понесло: – Моя фамилия Кюнт. Не так уж сложно её произнести, если постараться. Понравилось бы вам, если б вас называли начальник Гадэбоут?

– Что?!

– Может, я и заключённый, но у меня по-прежнему есть фамилия, а фамилия человека…

– Да, ты совершенно точно заключённый, – резко оборвал меня начальник. – Я уж начал думать, что ты забыл об этом. Стоун, поместите мистера Кюнта в камеру строгого режима.

Одиночка. Я закрыл рот, но было уже слишком поздно.

– Есть, сэр, – отозвался Стоун. – Идём, Кунт. – Он не стал утруждаться, произнося фамилию правильно.

28

Существует разница между одиночеством и одиночным заключением. В своей камере в обычном тюремном блоке я пребывал в одиночестве, и был счастлив. Но теперь я оказался в одиночке – в другой одноместной камере, и меня это совсем не обрадовало.

Мне нечего было читать, не на что смотреть, кроме бетонных стен, и нечего делать, кроме как сидеть на жёсткой металлической койке и размышлять об ошибках своего прошлого. Особенно недавнего прошлого. Особенно о той треклятой крыше.

Что теперь со мной будет? Начальник Гадмор во время нашей первой встречи сказал, что идёт мне навстречу, давая привилегии, редко доступные новичкам. Лишусь ли я теперь этих привилегий за то, что наорал на начальника на крыше административного здания? Потеряю ли я работу в спортзале? Неужели моя глупость и длинный язык лишили меня спортзала, туннеля, Мариан и всего остального навсегда?

Меня продержали в одиночке все выходные. В понедельник вывели лишь для встречи с тюремным психиатром, доктором Джулсом О. Стейнером – неряшливо одетым человеком со вчерашней щетиной и перхотью на плечах. Он не показался мне особо компетентным, разумным и сочувственным, но он был единственным связующим звеном между мной и администрацией тюрьмы, поэтому я разоткровенничался – рассказал ему о своей фамилии и проистекающем от неё пристрастии к розыгрышам, вплоть до прискорбного завершения истории, когда я вспылил на крыше. Доктор слушал, задал несколько вопросов, делал заметки, всё это почти без интереса, и спустя час меня вернули в одиночку, где я пробыл ещё два дня.

В среду днём меня снова вывели – словно пирог, который то и дело вытаскивает из духовки неуверенный повар – и на этот раз Стоун повёл меня в административное здание. Но не на крышу; мы направились в кабинет начальника тюрьмы, где я увидел Гадмора на его привычном месте – за столом. Начальник читал моё личное дело, заметно растолстевшее с нашей первой встречи.

– Сэр, – начал я прежде, чем начальник успел что-либо сказать, – я должен извиниться за своё…

– Всё в порядке, Кюнт, – ответил он. И он произнёс фамилию правильно! Без иронии, без издёвки, без подсказки он произнёс фамилию правильно, с умлаутом.

Когда Гадмор поднял на меня взгляд, я снова увидел в его глазах сочувствие.

– Я только что прочёл отчёт доктора Стейнера, – сказал он. – Думаю, теперь я лучше понимаю тебя, Кюнт.

Опять!

– Да, сэр, – сказал я. Неужели это проблеск надежды?

Начальник тюрьмы опустил голову, изучая отчёт и явив мне свою похожую на блинчик макушку.

– Здесь говорится: ты по-прежнему отрицаешь, что имеешь какое-то отношение к этому случаю на крыше.

– К надписи? Да, сэр, я этого не делал.

– У меня также есть сведения, – сказал Гадмор, постукивая по листу бумаги, – что в ту ночь ты был заперт в спортзале.

– Да, сэр! – с энтузиазмом подтвердил я. Стоун зловеще маячил за спиной, но я всё-таки чуть подался вперёд. – Я пробыл там всю ночь, – добавил я.

– Во всяком случае, мы не можем доказать обратного. – Тук-тук. Начальник задумался, постукивая пальцами по моему личному делу, затем продолжил: – Вижу, ты признаешь несколько других антиобщественных поступков, совершённых после прибытия сюда.

– Я завязал с этим, сэр, – сказал я. – Мне потребовалось время, чтобы остановиться. Но теперь с приколами покончено.

– Да. Хмм. – Тук-тук.

Выходит, я выкрутился? Вне подозрений? Я осознал, что наклонился над столом начальника так низко, что чуть не падаю на него. Нет-нет, не надо так. Я отстранился, переступил с ноги на ногу и замер в ожидании.

Тук-тук.

Гадмор вздохнул и прищурился, разглядывая моё лицо.

– Хотел бы я знать, – произнёс он, – почему ты так упорно отрицаешь именно эту проделку.

– Потому что я и правда не делал этого, сэр, – ответил я. – Честное слово не делал. Я бы признался, если б сделал.

– Возможно, – сказал начальник тюрьмы, – вопреки всем доводам, ты говоришь правду.

Надежда ширококрылой птицей взмыла внутри меня над горными хребтами сомнений и отчаяния.

– Но…

Птица содрогнулась, уронив несколько перьев. Неужели зенитный огонь прямо по курсу?

– Я всё ещё не до конца убеждён, – сказал начальник. – К тому же, остаётся вопрос о твоём вспыльчивом поведении тем утром.

– Сэр, я искренне…

– Да, уверен, что это так. Теперь, после твоей небольшой беседы с доктором Стейнером я лучше понимаю, что к чему.

– Да, сэр.

– Однако, что было – то было. – Тук-тук. – Я скажу, как мы поступим, Кюнт.

Я снова подался вперёд, почти не обратив внимание на правильное произношение моей фамилии.

– Сэр?

– Вижу, у тебя нет соседа по камере, – сказал Гадмор. – Я поселю с тобой человека, который, надеюсь, станет для тебя хорошим примером. Его зовут Батлер, и…

– Энди Батлер, сэр? – переспросил я, указав в окно на сад, теперь укрытый снежным покрывалом. – Садовник?

– Верно, – ответил он. – Ты его знаешь?

– Нас познакомил мой бывший сокамерник, Питер Корс.

– Хорошо, – сказал начальник тюрьмы. – Энди Батлер довольно долгое время пребывает в этом учреждении. Он знаком с тонкостями местной жизни лучше, чем большинство других заключённых. Слушай его, наблюдай за ним, бери с него пример – и твои дела пойдут на лад, Кюнт, поверь мне.

– Да, сэр, – ответил я. – Спасибо, сэр.

Сосед по камере – это не так уж плохо. Энди Батлер – славный старикан, с ним не будет проблем.

– И ещё кое-что, – продолжил начальник, и я понял, что птица надежды поторопилась со взлётом, а новый сокамерник – не самая худшая новость за день. – Чтобы ты в полной мере ощутил преимущества соседства с Батлером, я решил на две недели лишить тебя привилегий. Это означает, что ты не будешь работать в спортзале и пользоваться правом свободно передвигаться по территории тюрьмы, которое обычно даётся назначенным на работу.

Две недели. Все рождественские и новогодние праздники. Лишь позже я осознал, что сквозь эту тучу проглядывают солнечные лучи – за эти две недели я спокойно пропущу вторую попытку ограбления банка. Но две недели без Мариан, без доступа ко всему внешнему миру…

Ну, что ж. Две недели – не вечность. Я смогу их пережить.

– Да, сэр, – сказал я. Затем, поражённый жуткой мыслью, уточнил: – А по прошествии двух недель я смогу вернуться в спортзал, сэр?

– Посмотрим в своё время, – сказал Гадмор.

Птица надежды упала замертво. Тяжёлая и холодная – она шлёпнулась в яму моего желудка.

– Да, сэр, – выдавил я.

– Хорошо, Кюнт, – сказал начальник. – Это всё. – Он занёс руку, чтоб бросить моё личное дело в лоток для исходящих документов.

– Сэр! – воскликнул я, ощутив внезапный непреодолимый порыв.

Рука Гадмора, держащая папку с личным делом, замерла, он взглянул на меня с лёгким раздражением.

– Да?

– Сэр, я… – я пытался подобрать нужные слова, чтобы донести свою мысль. – Есть люди, над которыми я подшучивал, когда появился здесь. И если они узнают, что это был я, сэр – не знаю, что они со мной сделают.

– Тебе следовало подумать об этом раньше, – сказал он без всякого сочувствия.

– Тогда я ещё находился под властью своего навязчивого состояния, сэр, – объяснил я. – Но сейчас всё позади, я исправился, вы это обязательно увидите. Но если другие заключённые узнают обо мне и о том, что я творил, некоторые из них могут зайти так далеко, что просто убьют меня.

Этим я привлёк его внимание. Гадмор положил папку, но не в лоток для исходящих.

– Хмм, – протянул он.

– Сэр, если бы вы могли не упоминать за что именно я наказан – то есть про надпись на крыше – обещаю, вы не пожалеете, – сказал я.

Он прищурился.

– О чём ты говоришь?

– О причине наказания, – пояснил я. – Что, если вы скажете, мол, это просто неподчинение, без подробностей. К тому же я этого не делал. И если бы вы могли опустить упоминание об этом… – я замолк, исчерпав аргументы.

– Понимаю, – сказал начальник и задумался столь глубоко, что даже перестал барабанить пальцами. Через некоторое время он принял решение и кивнул. – Это обоснованная просьба, если ты и правда прекратил свои розыгрыши.

– О, я прекратил, сэр!

– Тогда я не стану об этом упоминать, – сказал он. – По крайней мере в течение следующих двух недель.

– Спасибо вам, сэр, – сказал я. – Э-э…

– Да? Что-то ещё?

Я не был уверен, насколько он осведомлён о возможностях сообщества трасти.

– Сэр, это касается трасти из числа заключённых, работающих в вашей канцелярии…

– Я понял тебя, Кюнт, – перебил он и неожиданно грубо ухмыльнулся. – Я, представь себе, в курсе, что и как делается в моей тюрьме.

«Ну, и да и нет», – подумал я.

– Спасибо, сэр, – сказал я ещё раз.

29

Ради того, чтобы завоевать расположение и сочувствие Энди Батлера, мне пришлось рассказать ему чёртову уйму правды – в основном о розыгрышах, что я устраивал в тюрьме. Он должен был понять, почему начальник тюрьмы Гадмор так уверен, что именно я оставлял послания: «Спасите, меня держат в тюряге».

– Вот уж не думал, что ты увлекаешься такого рода проделками, – сказал Энди. На его добром лице сочувствие смешивалось с весельем. Слава богу, он видел в происходящем нечто смешное – и немного больше, чем я в тот момент.

– Но ты должен держать это в секрете, Энди, – попросил я. – Пожалуйста. Если кое-кто из парней узнает…

– Ни слова не скажу, – заверил меня Энди. – Обещаю.

– Спасибо, Энди. Большое спасибо.

Но, как мне казалось, я всё больше запутываюсь в паутине лжи. Слишком много тайн; слишком много людей знает слишком многое. Одна неосмотрительно брошенная фраза – в тюрьме или за её пределами – может разнести всё вдребезги.

Мои кореша из спортзала отнеслись ко мне с должным сочувствием.

– Тяжёлые времена, приятель, – прокомментировал Фил.

Я попросил Макса передать Мариан Джеймс, что мы не увидимся по крайней мере две недели, он согласился. Конечно, при этом мне пришлось признаться, что Мариан знает правду обо мне – ещё одна тайна, ещё одно звено в цепи, ещё один человек, которому я вынужден довериться.

А Макс по идее должен был сохранить в тайне от Фила и остальных, что посторонняя женщина знает о том, что я заключённый. Боже мой, как же всё усложнилось!

Макс поначалу рассердился, узнав, что я и его секрет выдал Мариан, но, когда я объяснил, что встретил Стоуна на вечернике, согласился, что у меня не было иного выхода. Сам он избежал встречи со Стоуном, пропустив бо́льшую часть вечеринки; когда они с Джанет наконец покинули спальню и спустились вниз, многие гости уже разошлись.

В общем, теперь у меня были секреты и части секретов, которые хранили моя мама, семеро членов «туннельного братства» (отдельная порция – только между мной и Максом), Энди Батлер, начальник тюрьмы Гадмор, Фред Стоун и Мариан Джеймс. Стоит кому-то из них неосторожно произнести хоть слово – и вся шаткая конструкция обрушится мне на голову, словно кирпичи, падающие на голову Оливера Харди,[39]39
  Американский комедийный актёр середины 20-го века.


[Закрыть] пока он с безнадёжным видом сидит в камине.

Остаток среды – после того, как я столковался с начальником тюрьмы, Энди Батлером и Максом – я провёл, трясясь над выстроенным карточным домиком, пытаясь придумать какой-нибудь способ хоть немного укрепить его. Ночь прошла в кошмарах о том, как подо мной проваливаются полы, разверзаются лужайки, опрокидываются стулья и выпадают днища самолётов. После целой ночи неожиданных падений к утру я так взбудоражился, что готов был сам ляпнуть что-нибудь лишнее, лишь бы покончить со всем этим.

Но появился Энди и отвлёк меня, чем, можно сказать, спас мне жизнь.

Энди по традиции исполнял роль Санта-Клауса в рождественском представлении, устраиваемом тюремным кружком самодеятельности, напыщенно именовавшемся «Стоунвельтской Театральной Группой». СТГ или «Стог», как обычно называли группу сами участники, состояла в основном из «весёлых ребят» и ставила пять-шесть пьес в год, в основном комедии. Их версия «Шталаг 17»[40]40
  Бродвейская пьеса (позже экранизированная), действие которой происходит в немецком концлагере для военнопленных американских солдат.


[Закрыть] вызывала сильный резонанс, недоступный в других обстоятельствах, а постановку «Женщин»[41]41
  Американская пьеса, комедия нравов, впервые поставленная в 1936. Все роли – женские.


[Закрыть] нужно было видеть, чтобы поверить.

Канун Рождества наступал уже завтра, в пятницу, и Энди попросил моей помощи с костюмом и реквизитом. Я, благодарный за любую возможность отвлечься от тающей льдины, на которой стоял, с головой погрузился в работу в качестве дополнительного постановщика. Моё участие удивило и весьма обрадовало членов «Стога». Как они объяснили мне, им постоянно не хватает рабочих рук за кулисами, и если я захочу стать тюремным театральным постановщиком на постоянной основе – они будут рады заполучить меня. Некоторые из них, думаю, вкладывали в это слово какое-то своё значение. В любом случае, я поблагодарил и обещал подумать.

На самом деле я был слишком занят размышлениями о собственной жизни. Начальник тюрьмы Гадмор либо проявил необычайную проницательность, либо мне просто повезло в том, что он свёл меня с Энди Батлером. Прислушиваясь к Энди, беседуя с ним, наблюдая, как он общается с окружающими, я впервые по-настоящему осознал, что можно жить в содружестве и взаимопонимании с другими людьми, а не в подобии бесконечной перестрелки или затяжной партизанской войны.

Он был таким славным малым. Звучит банально, но, чёрт возьми, его компания приносила истинное удовольствие. В книгах и фильмах лучшие реплики достаются дьяволу и, честно говоря, Энди не мог похвастать выдающимся остроумием, но всякий раз, стоило ему заговорить, люди вокруг улыбались. А что может быть лучше этого? Он поднимал людям настроение одним своим присутствием и не пытался ничего им продать, когда они расслаблялись.

И Энди идеально подходил для роли Санта-Клауса. Он выглядел как Санта – от пухлых щёк до выпуклого живота, от белоснежных волос до красного носа. И когда он произносил свои реплики более глубоким и звучным голосом, чем обычно, каждый звук в его «Хо-хо-хо» разносился эхом.

Мы немного поговорили в пятницу днём, во время пауз и задержек генеральной репетиции, и я признался, что чувствую будто не совсем правильно поступал бо́льшую часть своей жизни.

– Я тоже таким был, – кивнул Энди, улыбаясь своим воспоминаниям. – Моя правая рука никогда не знала, что делает левая. В первый раз, когда я разбил небольшой садик, я повыдёргивал все растения, прежде чем они успели вырасти.

– Почему?

Энди пожал плечами и одарил меня широкой солнечной улыбкой.

– Такое уж у меня тогда было чувство юмора.

До меня не дошло, но, с другой стороны, моё собственное чувство юмора многих ставило в тупик, так что я не стал настаивать на объяснении.

Это было моё первое знакомство с театральным миром, и он показался мне захватывающим и ошеломляющим. Требовалось неимоверное количество беготни, криков, споров, плача, прыжков, хаоса и безумия за кулисами, чтобы представить один маленький спокойный эпизод на сцене.

Даже когда шло представление – к примеру, во время шествия волхвов – за кулисами не утихали шёпоты и шуршание, не прекращалась суета, тыканье пальцами и тисканье за волосы, и всё это происходило прямо на границе пространства, доступного для обозрения зрителям, так что вернувшийся со сцены актёр, играющий волхва, на повышенных тонах спрашивал: как ему продолжать играть, когда вокруг стоит такой шум? Я не слышал, чтобы кто-то дал ему вразумительный ответ.

Само представление состояло из серии композиций на тему «Смыслы Рождества», с небольшими отсылками к Хануке для удовольствия заключённых-евреев, а также с редкими невнятными вкраплениями из ислама, на тот случай, если среди зрителей представления окажутся чёрные мусульмане.

На самом деле, это были не совсем композиции, как объяснил мне один из ночных пастухов, когда закончилось его выступление.

– В композиции, – сказал он, – ты просто стоишь без движения. – Он принял позу, напоминающую скорее пин-ап,[42]42
  От англ. to pin up – «прикалывать» (плакат). Стиль, часто используемый в плакатах, постерах, афишах, открытках, для которого характерно идеализированное, приукрашенное изображение (обычно девушек, не пастухов).


[Закрыть] чем реальный образ пастуха. – Что-то вроде живой картины. И обычно имеется рассказчик, громко зачитывающий текст, чтобы зрители поняли – в чём суть. Мы же оживляем композицию, добавляя небольшие жесты и движения – как когда я указывал на звезду на востоке – ты же помнишь этот момент? – но мы ничего не говорим. За исключением Санта-Клауса, конечно.

Конечно. Паузы заполнял традиционный рассказчик, читавший комментарии к «Смыслам Рождества», написанные сообща тремя сотрудниками внутритюремной газеты «Пульс Стоунвельта». Рассказчиком выступал бывший мафиозный воротила, обладающий прекрасным оперным баритоном. Когда он произносил: «И пришли они из Египта» – эта сцена буквально вставала перед глазами. Я имею в виду, помимо того, что она была представлена в композиции.

Представление в целом оказалось довольно интересным – во всяком случае, если смотреть его из-за кулис. Над костюмами и декорациями потрудились на славу, все отнеслись к делу очень серьёзно. Парень, игравший Деву Марию, на мой взгляд выглядел просто сногсшибательно, хотя, возможно, чуть переигрывал с жеманством. А Иосиф вызывал именно то странное чувство, что, как мне всегда казалось, делает его образцом пассивного бездействия.

Но главным украшением представления стал Энди Батлер, появившийся на сцене в костюме Санта-Клауса и зачитавший список подарков, которые, по его словам, он оставит этой ночью в носках зрителей. Местный прикол, с отсылками к известным тюремным личностям, как среди заключённых, так и из администрации. Например, помощнику начальника тюрьмы, озабоченному раскрытием заговоров и интриг среди узников, подарили канарейку, а одному из самых отъявленных «весёлых ребят» – подписку на журнал «Круг семьи». Осуждённый за убийство, который последние десять-двенадцать лет то попадал в камеру смертников, то покидал её, в зависимости от того, вводили или отменяли смертную казнь, получил в подарок шариковую ручку с пожизненной гарантией. Зрители хохотали до упаду, и лишь однажды Энди выдал шутку, которую аудитория не оценила. «А для Питера Корса, – сказал он тогда, – новый набор зубов». В зале присутствовало не больше трёх человек, понявших, в чём тут соль, но никому из нас это не показалось смешным. Если честно, я был тронут тем, что в этот радостный момент Энди помянул своего несчастного друга. А я припомнил, как спрятал вставную нижнюю челюсть Питера, и передёрнулся от стыда. Я был таким плохим!