Текст книги "Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)"

Автор книги: Дональд Уэстлейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

43

К двум часам ночи стало очевидно, что нам не удастся проникнуть в хранилище «Западного национального банка». Однако Фил и Джо упорно отказывались отступать, не взирая на отчёты, которые, пошатываясь, доставляли Джерри и Билли. Прошёл ещё час, и только после трёх мы наконец сдались.

До этого, примерно в половине двенадцатого, нам нанесли визит полицейские. Сперва Эдди сообщил, что патрульная машина трижды за последние двадцать минут проехала мимо банка, и он видел, что двое сидящих в ней копов с интересом разглядывают ярко освещённый вестибюль «Доверительного федерального».

– Не волнуйся, – сказал Фил. – У нас все на мази.

– Я и не волнуюсь, – ответил Эдди.

Я не до конца ему поверил, но, должен признать, беседу с полицейскими Эдди провёл уверенно и спокойно. Патрульная машина остановилась прямо перед нашим фургоном мастера по ремонту пишущих машинок, копы вылезли и подошли к двери. Эдди отпёр замок и открыл дверь. Они спросили: где Даффи? А Эдди ответил, что Даффи дома с гриппом – как раз разразилась очередная эпидемия. Затем полицейские поинтересовались: почему в банке до сих пор работают люди? А Эдди ответил, что идёт какая-то проверка.

Копы ещё некоторое время поболтали с ним; было очевидно, что хотя они не заметили ничего подозрительного, у них всё же остаются некоторые сомнения.

В задней части здания Джерри и Билли прекратили работу с лазером и, тяжело дыша, застыли у двери в хранилище. Они напоминали пару лошадей, только что сбежавших от банды индейских конокрадов. Фил, Джо и я стояли за перегородкой, прислушиваясь к тому, что происходит у входа. Думаю, четверо наших пленников тоже навострили уши.

Наконец Фил пробормотал:

– Надо с этим кончать. – Он подошёл к мужчине с бакенбардами и тихо спросил: – Вы же знаете копов из местного участка, не так ли?

– Да, конечно.

– А они знают вас.

– Полагаю, да.

– Я скажу вам, что делать, – объяснил Фил. – Выйдите туда, где они смогут вас увидеть. Просто пройдитесь так, чтобы вас заметили, возьмите какую-нибудь бумажку со стола или что-то в этом роде, затем вернитесь сюда. Мимоходом кивните им. Вы бы им кивнули при других обстоятельствах, верно?

– Да, наверняка.

– Отлично. Кивните им.

– Хорошо, – сказал он. – Пора?

– Да, идите.

Мужчина с бакенбардами поднялся на ноги, разгладил складки на костюме, поправил галстук и очки, откашлялся и сделал шаг.

– Я вам не угрожаю, – сказал Фил.

Банкир остановился и посмотрел на Фила. Тот ухмыльнулся из-под маски. Это напугало даже меня, хотя я был на его стороне.

– Мне нет нужды вам угрожать, – сказал Фил.

Мужчина с бакенбардами умел сохранять самообладание.

– Да, никакой нужды, – спокойно отозвался он, вышел в вестибюль и сделал всё в точности, как велел ему Фил. Он поднял лист бумаги со стола, кивнул полицейским и вернулся.

– Отлично, – сказал Фил. – Садитесь на место.

Мужчина помахал листком.

– Если не возражаете, я хотел бы вернуть его обратно, – сказал он. – Не хотелось бы создавать беспорядка в документации больше, чем необходимо.

– Конечно, – разрешил Фил. – Только подождите минутку, ладно?

– Разумеется.

К концу этого обмена репликами копы ушли. Их сомнения рассеялись, когда они увидели знакомого человека, ведущего себя совершенно спокойно. Когда полицейская машина отъехала от банка, мужчина с бакенбардами вернул листок бумаги туда, где взял, а мы снова погрузились в бездействие и скуку.

Которые сменились плохими новостями из хранилища. Мы набили десять картонных коробок деньгами из хранилища «Доверительного федерального» – всей наличностью, что удалось обнаружить Джерри и Билли. Но продвижение к хранилищу соседнего «Западного национального» шло медленней и оказалось трудней, чем мы ожидали.

Удаление перегородок, оставшихся от сейфов-ячеек, потребовало много времени и частых перерывов, пока остывал раскалённый металл. Когда же Джерри и Билли добрались до настоящей стены хранилища, выяснилось, что она из прочнейшего бетона, внутри усиленного металлическими прутьями, сеткой и тросами.

Лазер брал бетон хуже, чем металл. Нельзя было выреза́ть большие куски, как в случае с перегородками, приходилось буквально расплавлять каждый участок стены, превращая бетон в лаву, постепенно расширяя дыру и надеясь, что дальше дело пойдёт быстрее.

Преимущества такого метода были незначительными, а недостатков – море. Расплавленный бетон стекал по стене и на пол, на ещё не расплавленный, после застывания превращаясь в нечто, похожее на стекло, и гораздо более прочное, чем исходный материал. Иногда эта стеклоподобная корка оказывалась поверх участка, который тоже требовалось расплавить – и приходилось дважды выполнять одну и ту же работу, расплавляя затвердевшую лаву.

Кроме того, плавить бетон лазером было опасно, лава время от времени брызгала, иногда надувалась пузырём и лопалась, и постоянно стекала. Джерри и Билли вскоре покрылись ожогами, и это не прибавляло им оптимизма. От жары в хранилище они раскраснелись, а пот стекал с их тел водопадом. Они поглощали воду галлонами, но всё было без толку – у них наступало обезвоживание. Джерри особенно заметно страдал от потери влаги, его красная кожа всё сильнее обвисала, а лицо оплывало, словно свечка. Даже Билли начал сдавать, а до этого я бы ни за что не поверил, что такое возможно.

Но о неудаче никто не заговаривал вплоть до полуночи, когда Джерри, весь мокрый от пота, вышел после пятиминутной смены в хранилище, передав лазер Билли, и, тяжело ступая, приблизился к Филу.

– Думаю, у нас ничего не выйдет, – сказал он.

– Что? – Фил отмахнулся от этой мысли. – Конечно, у нас всё получится, – сказал он. – Присядь, отдохни.

Час спустя, где-то в час ночи, и Билли признал, что дело – труба.

– Мы пока даже не добрались до смежной стены, – сказал он Филу.

– Вы доберетесь до неё в любую минуту, – заверил его Фил.

Билли помотал головой.

– Мы вообще до неё не доберёмся. Нам никогда не удастся пробить даже первую стену. – Затем он развернулся, отправился в хранилище и приступил к своей пятиминутной смене.

Вплоть до двух часов ночи Фил и Джо беспрестанно подбадривали Билли и Джерри, но, насколько я мог судить, никакого эффекта это не принесло. Эдди время от времени подходил к нам от двери и заявлял, что отмена миссии неприемлема.

Некоторое время я просто молчал, но потом решил, что должен занять ту или иную позицию. Дождавшись окончания одной из мотивационных речей Фила, я вставил:

– Знаешь, уже почти два часа ночи, а мы ещё не выбрались из этого хранилища, не говоря уж о том, чтобы проникнуть в другое. Мы же договорились, что сматываем удочки не позже пяти.

– У них получится, – заверил меня Фил.

В этот раз я не стал спорить, но спустя двадцать минут, когда разговор повторился, я сказал:

– У них не получится, Фил. Мы просто тратим время впустую и заставляем их вкалывать больше, чем нужно.

– Мы не сдадимся, – заявил Фил.

Но мы сдались. В три часа ночи Джерри вышел из хранилища тяжело дыша и пошатываясь. И хотя Билли протянул руку за лазером, Джерри миновал его, подошёл к столу, за которым сидел Фил, и швырнул лазер на стол.

– Делай сам, – сказал Джерри.

Фил уставился на него. Под маской трудно было различить, но, думаю, он был в замешательстве и потерял дар речи.

– Я больше не собираюсь надрываться, – сказал Джерри. – И мой напарник тоже. Делай сам.

– Если возникла проблема…

– Проблема никуда и не девалась, – оборвал его Джерри. – Зайди и взгляни сам.

Фил зашёл и взглянул. Вернувшись, он выглядел потрясённым.

– Ладно, – произнёс он. – Не вышло – значит, не вышло. Но мы всё же захапали половину денег.

Эту половину мы захапали ещё вчера в шесть вечера, девять часов назад. Но никто из нас, включая меня, не стал заострять на этом внимание. Возможно, потому что мы слишком устали.

Вымотавшиеся до предела Джерри и Билли принялись одеваться, пока Джо под присмотром Фила связывал наших четырёх пленников и затыкал им рты кляпами. Я начал переносить коробки с деньгами поближе к выходу, где мне пришлось сообщить Эдди, что миссия отменяется.

– Так и знал, что нам следовало оставить те ручные гранаты, – с сожалением заметил он. – Всегда готовься к непредвиденным сложностям – вот как надо проводить операцию, если хочешь быть уверен в успехе.

В три пятнадцать мы покинули банк. Коробки погрузили в фургон ремонтника пишущих машинок, на котором мы с Джо и Филом подъехали к дому Домби. Мы составили коробки в подвале, в коридоре Васакапы, и как раз заканчивали, когда появились Джерри, Билли и Эдди – на автомобиле, который они только что угнали для этой цели. Джо уехал на фургоне, чтобы поставить его на место, Фил отогнал подальше угнанную машину, а остальные пробрались в тюремный спортзал, оставив коробки с деньгами в подвале дома Домби.

Вот так я помог ограбить банк.

44

Два месяца после ограбления миновали без каких-либо происшествий, что меня удивило. Теперь я превратился в настоящего профессионального грабителя банков, закоренелого преступника, знакомого с оружием и насилием – и всё же остался прежним. И мир вокруг тоже не изменился: тюрьма, туннель, квартира Мариан – всё оставалось, как раньше.

Разве что исчезли мои финансовые проблемы. Я понемногу тратил три тысячи, присланные мамой, притворяясь, что время от времени делаю мелкие «щипки», чтобы объяснить – откуда деньги. Но надолго бы их не хватило, особенно после того, как у меня появилась квартира и девушка. Теперь же, с дополнительными девятью штуками в копилке, я мог продержаться до условно-досрочного освобождения через два года.

Да, я получил девять тысяч. Мы рассчитывали отхватить вплоть до ста пятидесяти тысяч в двух банках, но смогли выпотрошить лишь один. К счастью, даже ополовиненный куш соответствовал самым оптимистичным нашим расчётам. Из «Доверительного федерального траста» мы вынесли в коробках из-под спиртного чуть меньше семидесяти трёх тысяч долларов; Каждая из восьми равных долей составляла девять тысяч сто двенадцать долларов.

Неплохо за одну ночь работы – так рассуждали об этой сумме мои сообщники. Чертовски мелкая добыча, чтобы рисковать схлопотать пожизненное заключение – так смотрел на итоги дела я. Я просто не обладал должным криминальным мышлением.

Тем не менее, мы провернули эту операцию и, судя по всему, сумели избежать наказания.

Мариан понятия не имела о том, что я участвовал в серьёзном ограблении банка – самом захватывающем преступлении в истории Стоунвельта – и я не видел причин обременять её этим знанием. Что касается Джо, Билли и остальных, теперь, по завершении дела, все они успокоились, расслабились и размякли, как сытые удавы, и предались лени. Несмотря на внезапно свалившееся на них богатство, они почти не выбирались из тюрьмы, что, впрочем, давало мне больше возможностей. Если честно, необходимость каждый день возвращаться в тюрьму к завтраку и ужину уже начала меня бесить.

Март прошёл тихо, как ягнёнок, и апрель резво следовал за ним. Наступила хорошая погода, мы с Мариан иногда выезжали прогуляться на её «Фольксвагене», а Макс обзавёлся новой симпатичной девушкой по имени Делла; иногда мы ходили на двойные свидания. Я был доволен и счастлив, завязал с розыгрышами, немного набрал вес и наслаждался счастливой жизнью.

А затем, в среду двадцать седьмого апреля, Безумный Отправитель Посланий снова нанёс удар.

45

К этому времени я уже смирился с тем, что всякий раз, когда начальник тюрьмы вызывает меня к себе, это говорит о том, что обнаружилось очередное проклятое послание. Следуя за Стоуном через двор в административное здание и затем по коридору к кабинету начальника тюрьмы Гадмора, я надеялся лишь на то, что на этот раз у меня найдётся надёжное внутритюремное алиби. Эта нависшая над моей головой проблема оставалась единственной змеёй в моём райском саду, и я до смерти хотел от неё избавиться.

Когда мы вошли, я увидел, что в кабинете присутствует католический капеллан; он стоял в стороне, сложив руки перед своей запачканной мелом чёрной сутаной. Я растерялся. Какое отношение капеллан имеет ко мне? Капеллана звали отец Майкл Дж. П. Флинн; хотя я никогда напрямую с ним не общался, я видел его в тюрьме и знал, кто он такой. Но я даже не католик – так зачем же он здесь? И почему он пялится на меня со столь явным осуждением?

Начальник тюрьмы тоже сверлил меня укоризненным взглядом, словно говорящим: «Моё терпение кончилось» или «Можешь забыть о поблажках». Кроме того, он протянул мне какой-то маленький белый помятый предмет.

– Вот, – сказал Гадмор. – Возьми и прочитай.

– Прочитать? – Похоже, я оказался прав. – Ещё одна записка с просьбой о помощи, – обречённо сказал я.

Начальник тюрьмы повернулся к отцу Флинну.

– Понимаете теперь, о чём я говорил? Разве он не убедителен?

– Не особенно, – заметил отец Флинн.

Это был плотный мужчина средних лет с круглым бледным лицом и чёрными волосами, обильно разросшимися на голове, бровях, в ушах и ноздрях. Как я слышал, отец Флинн отличался вспыльчивостью, и сейчас он, судя по всему, с трудом сдерживал злость, направленную на меня.

– Обращайся с этим осторожно, – произнёс он, прожигая во мне дыру взглядом, словно лазер, с помощью которого мы грабили банк. – Это тело нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа.

– Что?! – Я опустил голову, разглядывая то, что получил от начальника тюрьмы. Это напоминало недопечённое печенье «Ритц» – круглое, белое, слегка мягкое, сложенное пополам. – Похоже на сырую печеньку с предсказанием, – сказал я.

– Очень смешно, – ответил начальник тюрьмы. – Разверни и прочитай своё предсказание.

– Развернуть, – пробормотал я. Всё это было мне очень не по душе.

– Поаккуратней, – предупредил меня отец Флинн. – Я освятил всю партию, прежде чем заметил неладное, так что теперь это освящённая облатка. Тело нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа.

На этот раз до меня дошло. В руках у меня был маленький кусочек пресного хлеба – облатка, применяемая католиками в обряде причащения. Развернув комочек, я убедился, что так и есть.

Также я увидел записку внутри – узкую полоску бумаги, как в печеньках с предсказаниями. Мне не требовалось разворачивать её, чтобы узнать содержание надписи, но я всё-таки это сделал.

Текст был написан тонкими печатными буквами, шариковой ручкой с чёрными чернилами. Я отказываюсь повторять эти слова.

– Что меня поражает, Кюнт, – сказал начальник тюрьмы, когда я наконец поднял взгляд от этого святотатства в моих руках, – так это выбор времени.

– Выбор времени, сэр?

– Это было сделано, – сказал Гадмор, указывая на облатку и записку в моей руке, – всего через три дня после казуса с бутылкой, плавающей в борще.

– Что?

– Бутылка с запиской, – пояснил он, – обнаружилась седьмого марта, завтра будет ровно месяц с того дня. На упаковке с облатками, что использует отец Флинн, ставится дата поступления – для гарантии, что они свежие. Коробка с этой облаткой была датирована десятым марта. В тот день коробку доставили в часовню, и первую ночь она пролежала в боковом притворе. На следующее утро отец Флинн запер коробку с облатками в кладовке часовни и не доставал её до сегодняшнего утра. Единственное время, когда эти двенадцать облаток могли…

– Двенадцать?

– Да, двенадцать, – подтвердил начальник тюрьмы.

– Не отрицай этого, человече, – вставил отец Флинн. – Вина написана у тебя на лице.

– Отец, начальник… – Но я не знал, что ещё тут сказать.

Поэтому продолжил начальник тюрьмы:

– Единственное время, когда эти двенадцать облаток могли быть испорчены – десятое марта, день и ночь. Всего через три дня после того, как ты дал обещание, что подобное больше не повторится.

– Нет, сэр, – отважился возразить я. – Я никогда не обещал, что такого больше не случится. Я не мог дать такого обещания, потому что не я всем этим занимаюсь.

– Кюнт, – сказал начальник тюрьмы, и в его тоне чувствовалось больше огорчения, чем гнева, – ты же помнишь, что я сказал тебе в марте, за три дня до того, как надругались над этими облатками?

– Да, сэр, – ответил я.

– Тогда я сказал тебе, – продолжал Гадмор, будто не слыша меня, – что если подобное повторится, а у тебя не будет надёжного алиби или другого убедительного объяснения, то я лишу тебя всех привилегий до тех пор, пока это не случится снова. Потому что это единственный способ доказать твою невиновность.

– Да, сэр, – сказал я, ощущая, как словно съёживаюсь и уменьшаюсь в размерах.

Лишение привилегий. Я всегда помнил, что такая возможность висит надо мной дамокловым мечом, но изо всех сил старался выкинуть эту угрозу из головы. Я не стал предпринимать никаких действий, чтобы выяснить – кто на самом деле оставляет послания, а теперь было уже поздно. Лишение привилегий. На неопределённое время.

Это худшее, что могло случиться. Меня лишали спортзала, туннеля, Мариан, всего внешнего мира – и невозможно было сказать, на какой срок. Сколько пройдёт до следующей записки или надписи? Неделя, месяц, год? В действиях этого проклятого писаки не было никакой системы; никакой уверенности, что он вообще когда-либо снова напомнит о себе.

О, нет, он обязательно должен нанести ещё один удар. Он не может просто взять и остановиться. Оставалось полтора года до того, как я смогу подать на УДО – целая вечность. Полтора года без Мариан, без единого выхода в город через туннель.

Я стану настоящим заключённым.

«Спасите», – подумал я.

– Мне очень жаль, Кюнт, – сказал начальник тюрьмы, по-видимому, заметив отчаяние на моём лице, – но я не вижу другой альтернативы.

– Вы правы, сэр, – выдавил я.

– Это всё, – сказал он. – Можешь идти.

– Это всё?! – воскликнул отец Флинн. Он, несомненно, ожидал увидеть, как меня сжигают на костре.

Но начальник тюрьмы объяснил ему:

– Пока у нас нет доказательств ни той, ни другой версии событий, ничего другого не остаётся. – Он кивнул мне, давая понять, что я могу идти.

Но, стоило мне направиться к выходу из кабинета, меня окликнул отец Флинн:

– Эй, ты, как тебя там?

– Кюнт, отец, – сказал я. – С умлаутом.

– Я тебя запомню, Кюнт, – сказал капеллан. – И, думаю, несколько благочестивых католиков, содержащихся в этом заведении, тоже тебя не забудут.

– Я ни в чём не виноват, – сказал я, но он уже повернулся ко мне спиной.

И я покинул кабинет начальника тюрьмы, чтобы приступить к отбытию своего срока в аду.

46

Месяц, прошедший со среды двадцать седьмого апреля до пятницы двадцать седьмого мая, стал самым ужасным месяцем в моей жизни. Во-первых, я был в тюрьме.

Ну, раньше я тоже был в тюрьме, но скорее в качестве гостя или постояльца, чем узника. Но с двадцать седьмого апреля я превратился в настоящего заключённого, без оговорок.

Чем занимается заключённый? Он встаёт в полвосьмого утра и прибирается в камере. Он поглощает завтрак. Он может часок погулять во дворе, а остальное время до обеда проводит в камере. Потом обед. После он может часок погулять во дворе, а остаток дня проводит в камере. Он съедает ужин. Проводит вечер в камере и ложится спать. Долго не может заснуть.

Чем ещё может заняться заключённый? Раз в неделю он получает разрешение сходить в библиотеку и взять три книги. Если у него полные привилегии, он работает где-то в тюрьме. С частичными привилегиями он хотя бы может гулять по территории тюрьмы бо́льшую часть дня, раз в неделю посмотреть кино или торчать в библиотеке, сколько влезет, читая какой-нибудь журнал. Но без привилегий он просто сидит у себя в камере и пытается растянуть свои три книги на всю неделю. Никаких фильмов, никаких прогулок, никакой работы – ни-че-го.

Это невероятно скучно. Скука – ужасное наказание, едва ли не самое суровое долгосрочное воздействие, каким можно отяготить человека. Когда скучно – это очень плохо. Я не знаю, как ещё донести эту мысль, не рискуя наскучить, а этого, видит Бог, я не хочу.

Единственной передышкой от скуки изредка становились нападения на меня благочестивой паствы отца Флинна. Они были потенциально опасны, поскольку обычно набрасывались ватагой из десяти-двенадцати человек, но я быстро сообразил устремляться к ближайшему охраннику, завидев приближающуюся плотную группу здоровяков, так что им пока не удавалось меня искалечить. Однако в этой ситуации даже принадлежность к группе крутых парней из спортзала не могла меня защитить, что ещё больше усиливало ощущение оторванности от прежней жизни.

У меня было мало возможностей устраивать розыгрыши, да и желания не возникало. Я был слишком подавлен. Я жил ради редких сообщений на словах от Мариан, передаваемых мне Максом; писать записки было слишком рискованно. Каждое утро я просыпался с надеждой, что сегодня обнаружится новое послание – сегодня, сегодня, сегодня.

Но увы. Этот мерзавец снова затаился. День за днём проходили без посланий, и каждый такой день лишь укреплял убеждение начальника тюрьмы, что виноват всё-таки я.

В пятницу двадцать седьмого мая охранник Стоун явился за мной в камеру, чтобы вновь сопроводить в кабинет начальника тюрьмы. Внезапно оживившись, я спросил:

– Что-то случилось? Нашли ещё одно послание? Поэтому он меня взывает?

– Нет, – ответил Стоун. – Прошёл ровно месяц, и ничего не случилось – никаких новых посланий. Поэтому-то он тебя и вызывает.

В его тоне звучало мрачное удовлетворение.