Текст книги "Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)"

Автор книги: Дональд Уэстлейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

35

В следующий понедельник мы с Максом сняли квартиру в городе.

Он и раньше заводил об этом речь, но разговорами дело и ограничивалось. Когда Макс снова поднял этот вопрос в субботу – на следующий день после третьей неудачной попытки ограбления банка – я решил откровенно поговорить с ним о моём неоднозначном к нему отношении. Во-первых, он нарушил обещание сохранить мою тайну, а во-вторых, весьма настойчиво клеился к моей девушке во время званого ужина у Домби.

– Да, я тоже хотел с тобой это обсудить, – сказал Макс. – Дело в том, что мы все в довольно щекотливом положении, когда иметь друг от друга секреты – плохая идея. Ты объяснил мне свою ситуацию так, что я был вынужден согласиться. И я решил, что если расскажу остальным – они тоже согласятся. Так и получилось.

– Почему же ты не сказал мне, что собираешься так поступить?

– Препираться с тобой? Чувак, ты был на грани паники, ты думал, что если ребята узнают – всё полетит к чёрту. Поэтому я успокоил тебя, передал им то, что ты рассказал мне – и дело в шляпе.

Смысл в этом был, думаю, Макс говорил правду. Но я помнил о том, что голосование за то, чтобы оставить нас с Мариан в живых, не было единогласным. С другой стороны, я помнил, что именно Макс мне об этом сообщил. И в итоге-то всё прошло хорошо.

– А как насчёт подкатов к Мариан? – спросил я.

– Я клеюсь ко всем девушкам, чувак, – ответил Макс. – Они этого от меня ждут. Но у меня и в мыслях не было уводить твою цыпочку. Спроси её сам.

Ладно, он был прав. Я знал Мариан и верил, что Макс не станет отбивать её у меня, даже если захочет. Этот вопрос мы закрыли.

Если искать друзей исключительно среди тех людей, к которым не испытываешь смешанные чувства – останешься в одиночестве.

– Ладно, давай снимем квартиру, – согласился я.

И в понедельник мы этим занялись, воспользовавшись вчерашней местной газетой с объявлениями.

Первая квартира, что мы посмотрели, показалась довольно привлекательной, но у хозяйки был язык без костей, и её болтовня сводилась в основном к расспросам: «Вы, молодые люди, местные уроженцы? Небось знаете Энни Тиррел, что работает в офицерском клубе на военной базе?», и так далее. Мы с Максом единодушно согласились, что через неделю она сведёт нас с ума. Во всём мире не хватило бы лжи, чтобы удовлетворить её любопытство, а уж правду мы ей точно не собирались рассказывать.

Хозяйка второго варианта – помещения в мансарде частного дома с пристроенной лестницей и отдельным входом – напротив, болтала не слишком много. Собственно, она почти не открывала рта; мы уже готовы были снять это жильё, но тут она бросила, что её муж служит охранником в тюрьме.

– Простите, леди, – сказал Макс, прежде чем мы спешно покинули мансарду, – но от высоты у меня начинается кровотечение из носа.

Третий вариант подошёл. Район был аккуратный, тихий, обжитой – похож на тот, где располагался дом Домби, но без высоченной тюремной стены через дорогу. В доме была застеклённая передняя веранда, заставленная мебелью с мохеровой обивкой. Женщина, вышедшая на наш звонок – хрупкая поблекшая дама лет пятидесяти – представилась как миссис Татт. Она говорила слабым голосом, её брови тревожно хмурились, она постоянно потирала руки или сжимала свои костлявые локти и, казалось, она колеблется: не рассказать ли нам о причинах своего беспокойства. Когда я упомянул объявление о сдаче меблированной квартиры, она произнесла:

– О, да. – Это прозвучало настолько скорбно, что я уже ожидал, что последует продолжение: «К сожалению, она только что сгорела дотла».

Но нет, женщина так не сказала. Вместо этого она предложила:

– Я покажу её вам. – И вышла из дома, чтобы проводить нас по подъездной дорожке к простому белому гаражу, рассчитанному на один автомобиль.

– У нас больше нет машины, – печально сказала она, – с тех пор, как Родерик попал в аварию.

Я почувствовал, что не хочу задавать никаких вопросов.

Гараж и оказался квартирой. Он находился в задней части участка, окружённый ухоженным зелёным газоном, и был приспособлен для жилья… но не до конца. В частности, у него сохранилась изначальная гаражная дверь; чтобы войти, приходилось по сути поднимать стену гостиной.

Внутри поверх бетонного пола, оставшегося от гаража, был сооружён настил из фанеры, а под ним проложен водопровод и электропроводка. Зелёное ковровое покрытие, годящееся как для внутренних помещений, так и для улицы, лежало поверх фанеры и мягко пружинило под ногами, словно батут.

– Элвуд – настоящий мастер на все руки, – сказала миссис Татт, беспокойно растирая руки.

Стены гостиной были отделаны дешёвыми кленовыми панелями. Если открыть дверь, от передней стены не оставалось ничего, кроме верёвки, свисающей из угла подвесного, похожего на картон, потолка. Макс потянул за верёвку, и дверь-стена опустилась, показав свою отделанную панелями изнанку.

– Летом можно оставлять дверь поднятой, – сказала миссис Татт. – Будет приятная прохлада.

Мебель в помещении появилась, судя по всему, после распродажи имущества обанкротившегося отеля: диван, кресла, приставной и журнальный столик – всё в тон с кленовыми панелями. На стенах развешаны выцветшие акварели с карибскими пейзажами, в том числе две – на подъемной двери-стене.

Мы с Максом продолжали осмотр. Спальня имела семь футов в длину и шесть в ширину. Сероватые стенные панели, универсальное ковровое покрытие в голубую крапинку, одно окошко в боковой стене. Из мебели: двуспальная кровать, кленовый комод, кленовое кресло. Вдоль дальней стены за створками с жалюзи скрывались шкафы.

Теперь ванная комната. Три на четыре фута, одно окно. Туалет, раковина и душ – всё нагромождено буквально одно на другое. Плитка лавандового цвета.

И наконец кухня. Раковина, плита и холодильник цвета авокадо. Жёлтая пластиковая столешница размером с коробку от пиццы. Обои с авокадо на жёлтом фоне. Жёлтые металлические шкафчики. Чрезвычайно узкое окошко над чрезвычайно узкой мойкой. Свободный участок пола, величиной с почтовую марку, покрывала виниловая плитка.

– Элвуд сам всё здесь оборудовал, – сообщила нам миссис Татт, и сквозь её уныние проскользнула нотка гордости. – Ему не помогал никакой дизайнер, ничего подобного.

– М-м-м, – протянул я.

– Вот как? – вежливо заметил Макс.

Миссис Татт молчала. Она показала нам жильё, угостила запасом своих занятных историй о Родерике и Элвуде, и теперь ждала нашего решения. Ссутулившись и тиская себя за локти, она печально смотрела на нас.

– Что думаешь? – спросил Макс, взглянув на меня.

Я ещё раз огляделся. Поразительно: здесь, в маленьком городке на севере штата Нью-Йорк, в этом гараже, после трёх десятилетий созревания, опухоль сделай-своими-рукамита достигла своего апофеоза.

– Это, – сказал я, – самое безобразное, что я видел в жизни.

– Верно, – согласился Макс.

– Значит, берём, – решил я.

– Верно, – подтвердил Макс и повернулся к миссис Татт. – Мы согласны.

36

Жизнь, как и военная служба, состоит из беготни и ожидания. После безумного хаоса, творящегося в декабре и начале января, жизнь вдруг вошла в колею, которую можно было назвать безмятежностью, если бы не четыре-пять побегов из тюрьмы еженедельно, что вряд ли вяжется с по-настоящему безмятежной жизнью.

Тем не менее, наступило относительное спокойствие и, видит Бог, я был за это благодарен.

Собственное жильё стало благом, основой существования, уютным убежищем, хотя на деле я пользовался им реже, чем квартирой Мариан. Но само осознание, что у меня есть жилище – своё жилище – давало ощущение стабильности и безопасности.

А ещё была Мариан. Думаю, больше всего меня привлекало в ней то, что она никак не могла воспринимать меня всерьёз. Ей казалось забавным встречаться с беглым заключённым, месяцами балансирующим на канате над всевозможными ужасными ситуациями. Всякий раз, когда мы разговаривали – особенно если я мрачно жаловался на свои невзгоды – в итоге Мариан неизменно заливалась неудержимым смехом. Как же она любила смеяться!

Она дала мне почитать книгу Пола Радина под названием «Трикстер»[53]53
  Книга реальная, даже издавалась на русском. Само слово «трикстер» (trickster) переводится, как «обманщик», «ловкач», «хитрец».


[Закрыть] – исследование мифов североамериканских индейцев о воплощении трикстера, шутнике и любителе розыгрышей, символическое значение которого было куда глубже. Он являлся одновременно творцом и разрушителем, добром и злом, помощником и вредителем. К концу книги он перерос свои шутки и взялся за работу, чтобы сделать мир пригодным для жизни человечества.

– Трикстер – это неопределившаяся форма, – сказала мне Мариан, после того, как я прочитал книгу. – Он не знает, кто он и каково его предназначение. Он вступает в схватку с собственной рукой, не понимая, что она часть его. Он бродяжничает и влипает в неприятности, потому что у него нет цели. В конце концов он взрослеет, обретает самосознание и понимает, что должен помогать людям – именно для этого его послали в мир. Возможно, ты был таким же – как и все прочие любители розыгрышей. Они до поры до времени не понимают – кто они; это вроде задержки в развитии.

– Похоже на окольный способ объяснить, что у меня детство в одном месте играет, – сказал я. Это тоже вызвало смех Мариан.

Что касается ограбления банков, то эта проблема на время отступила. Нет, Фил и остальные не отказались от самой идеи ограбления. Напротив, Фил, терпя неудачу за неудачей под градом ударов судьбы, становился всё более упёртым – ссутулившись, он стискивал зубы, отчего выглядел ожесточённым до крайности. Остальные следовали его примеру; никто не хотел сдаваться.

Но, если честно, лучше бы им отступить. Внезапно я ощутил прилив свежих идей. За три дня, прошедшие после телефонного звонка с угрозой взрыва, у меня появились две новых уловки, и я твёрдо верил, что идеи у меня не иссякнут. Глупо с моей стороны впадать в отчаяние, когда мой разум способен выручить меня в критический момент, не так ли?

Следующее ограбление банка должно было состояться в пятницу, двадцать восьмого января – через две недели после попытки, которой помешала телефонная угроза взрыва. Я принял меры заранее, и на этот раз не собирался вредить банку. Вместо этого в четверг поздним вечером я отправился туда, где мастер по ремонту пишущих машинок парковал свой фургон, и подверг этот несчастный автомобиль всем измывательствам, что когда-либо выпадали на долю транспортного средства. Всем сразу.

И всё же мне было немного не по себе. Не только потому, что мои действия являлись чем-то вроде отступничества, возвращения к отвергнутому прошлому, но и из-за проблем, что я создавал ремонтнику ремонту пишущих машинок. Но передо мной стоял выбор: либо неприятности у него, либо безвозвратный конец для меня.

Так что фургону досталось по полной. Песок в бензобаке стал лишь вишенкой на торте. Я оборвал проводку, проколол шланги радиатора, отломал пружину педали газа… Не хочу перечислять весь каталог пыток. Достаточно сказать, что, когда я закончил, фургон мог покинуть место своей парковки лишь на буксире. В завершение я ослабил гайки на задних колёсах – фургон протащится меньше квартала, прежде чем останется без колёс.

На следующий день, не дождавшись Джо и Эдди в половине шестого, Фил несказанно помрачнел. Джерри, боясь, что Фил в приступе ярости слетит с катушек, выхватит пистолет и начнёт палить во всех подряд, попытался успокоить Фила уговорами и словами ободрения, звучащими глухо, словно из бочонка. Он рассказал мне о своих опасениях позже, а без десяти шесть возле закусочной остановилось такси, из которого вылезли Джо и Эдди – Джо с пишущей машинкой в руках, а Эдди в форме охранника под пальто. Фил посмотрел на них через стекло и кивнул. Он не произнёс ни слова.

– Фургона не было на парковке, – объяснил Джо.

И хотя разгорелась оживлённая дискуссия – говорили все, кроме Фила, хранящего тревожное молчание – добавить к этому факту было нечего. Насколько мне известно, никто из нашей шайки так и не узнал, почему в тот день фургона не оказалось на месте.

Следующая попытка ограбления приходилась на понедельник, четырнадцатое февраля – и я готовил контратаку почти с начала месяца. Но, когда настал час, мне не пришлось ничего делать. Бог вмешался и протянул мне руку помощи, за что я был весьма благодарен; на северо-востоке страны разразился аномальный снегопад, без которого не обходится ни одна зима в наших широтах.

В тот день закрылись многие учреждения, включая оба банка и все школы. Вместо участия в ограблении банка, я провёл время, катаясь с Мариан на санках. Именно тогда я выяснил, что можно заниматься любовью на улице во время снежной метели. Если под вами санки, а сверху одеяло – тепло тела позаботится об остальном. А ничто не заставляет тело так вырабатывать тепло, как секс.

Примерно в это же время Энди Батлер узнал, что его выпускают на свободу. Это назвали помилованием, но суть от этого не менялась: как и в случае с Питером Корсом стариков просто вышвыривали вон из тюрьмы. А Энди в придачу вышвыривали в снег.

Все его жалели, даже охранники и начальник тюрьмы. Заключённые составили петицию, упрашивая губернатора штата разрешить Энди остаться, но ничего не вышло. Как-то раз начальник тюрьмы произнёс речь в столовой после обеда – я был единственным из «туннельщиков», кто при этом присутствовал, и то случайно. Начальник пытался объяснить, что невозможно донести до управленцев и госслужащих мысль о том, что есть люди, желающие остаться в тюрьме, потому что тут им лучше, чем на воле, и что следует позволить им остаться.

– Такие идеи противоречат всему, во что верят эти чиновники, – сказал он. – Они считают, что тюрьма – наказание для вас. Если им сказать, что некоторые предпочтут тюрьму выходу на свободу – это в лучшем случае собьёт их с толку, а в худшем – рассердит.

Большинство заключённых мыслили более прямолинейно и не пытались вникнуть в суть рассуждений начальника тюрьмы. По их мнению, этот сукин сын просто прикрывает свою задницу, а на трудности заключённых ему плевать. И в любом случае, он по другую сторону решётки, так что ничего хорошего ждать не стоит.

Энди предупредили за месяц, значит, он должен был выйти на свободу в субботу, десятого марта. В один из немногих вечеров, которые мы провели в одной камере, он рассказал мне, что давно предчувствовал такой исход.

– Когда вышибли старину Питера, – сказал Энди, – я понял, что меня ждёт то же самое. Один из трасти сообщил мне по секрету, что моё имя будет в следующем списке.

– Мне очень жаль, Энди, – сказал я.

Он улыбнулся, не так лучезарно, как обычно.

– Нет худа без добра, – сказал он. – На воле будет не так уж плохо. Может, устроюсь куда-нибудь садовником.

– Ты не увидишь, как здесь растёт твой сад.

Улыбка Энди чуть дрогнула.

– Ничего страшного, Гарри, – ответил он. – Я помню, как сажал его осенью. Я вижу сад внутренним взором. Я представлю, как он растёт и как выглядит.

– Я могу попросить кого-нибудь сфотографировать сад, – сказал я, – и пришлю тебе фото.

– Спасибо, Гарри, – ответил Энди.

Должен признаться, моя зацикленность на этом саде лишь отчасти объяснялась сочувствием к Энди. Его освобождение означало, что весной меня не переведут из спортзала в помощники садовника. Выдворение Энди из тюрьмы сохранило для меня ту жизнь, что я для себя построил и, хотя я искренне сочувствовал ему, я в то же время испытывал немалое облегчение.

Ограбление по-прежнему оставалось наболевшим вопросом. Дата очередной операции была назначена на пятницу, двадцать пятое февраля. Это уже шестая попытка ограбить два банка, и по разговорам с остальными у меня сложилось впечатление, что наша компания разделилась на два лагеря: упорных и несломленных, и тех, кто готов был забыть об этом ограблении и переключиться на что-то ещё. Фил возглавлял первую группировку, а Макс являлся откровенным скептиком. Остальные в той или иной степени склонялись в ту или иную сторону.

Эдди Тройн, конечно, твёрдо стоял за Фила; он уже не раз заявлял, что никогда нельзя отменять миссию. Билли Глинн тоже был в лагере Фила, но, думаю, лишь потому, что из-за своей ограниченности не мог осознать всю безысходность ситуации, как некоторые из нас.

С другой стороны, Джерри почти так же склонялся к отступлению, как и Макс, да и я время от времени высказывал сомнения в разумности упорства перед лицом проклятия, по-видимому, нависшего над этим делом. Боб Домби и Джо Маслоки никому не позволили бы навязать себе мнение по этому вопросу, но, по слухам, Джо прислушивался к точке зрения Фила, а Боб соглашался с Максом.

Таким образом, наша банда разделилась пополам – четверо на четверо. Но даже при явном перевесе, скажем, семеро против одного, если бы единственным желающим довести дело до конца оказался Фил – уверен, его бульдожья неуступчивость всё равно взяла бы верх. Фил хотел грабануть эти банки, он делал всё, чтобы этого достичь, и будь он проклят, если отступит.

Надо сказать, иногда я от нечего делать размышлял: не устроить ли Филу Гриффину тот самый несчастный случай, что он когда-то приберегал для меня? Но я по природе своей не склонен к насилию – тем более по отношению к такому устрашающему человеку, как Фил Гриффин – поэтому ничего не предпринимал.

И вот наступило двадцать пятое февраля. Всё было в порядке – я подготовился. Этим же днём, чуть раньше, я побывал в «Западном национальном» и оставил там два своих маленьких сюрприза в мусорных корзинах.

Да, снова бомбы, но на этот раз не бомбы-вонючки.

Дымовые.

Когда в пять минут шестого струйки, волны, потоки густого чёрного дыма стали сочиться из каждой щели этого псевдогреческого храма, когда позолоченная входная дверь высотой десять футов распахнулась под натиском кашляющего и задыхающегося охранника, преследуемого клубами дыма, вырывающегося из банка, словно призрак одного из танков с базы Кваттатунк, когда снова раздался отдалённый, но приближающийся вой сирен – Фил не потерял самообладание.

Нет, не потерял.

Вместо этого он нарочито медленно поднялся на ноги. Он стоял у стола, глядя через окно закусочной на колышущуюся пелену дыма, скрывшую всю противоположную сторону улицы, и тихим, спокойным, но сумрачным голосом произнёс:

– Рано или поздно я возьму эти банки. Говорю это вам, говорю это им, говорю это перед лицом Бога и всех святых, говорю любому, кто имеет уши, чтобы услышать. Я не сдамся. Я буду приходить сюда дважды в месяц, каждый месяц, всю оставшуюся жизнь. И вы, мать вашу так, будете здесь, со мной, а эти грёбаные банки будут ждать нас. И однажды я выпотрошу эти два банка. Я сделаю это.

Выдав эту тираду, Фил покинул закусочную и отправился прямиком в тюрьму, где следующие три дня пролежал в постели. Но все мы знали – в понедельник, четырнадцатого марта, мы снова соберёмся в этой закусочной.

Помимо всё нарастающего страха перед Филом, я чувствовал, что запас моих уловок снова подходит к концу.

37

И в придачу обнаружился ещё один из тех чёртовых призывов о спасении из тюряги.

После появления в моей жизни Мариан и собственной квартиры, я предпочитал ночевать за пределами тюремных стен, днём прикрывая других членов группы, выходящих на ту сторону. Поэтому в тот день я обедал в столовой – именно во время обеда всё и произошло. Хорошо, что в этот момент я находился в тюрьме, потому что меня немедленно вызвали в кабинет начальника.

Когда Стоун привёл меня в кабинет, начальник тюрьмы Гадмор выглядел рассерженным не на шутку. Я не сразу понял, ярится он на меня или на большую пластиковую бутылку из-под шампуня, по стенкам которой на поверхность стола стекал борщ с говядиной. Я только что ел этот суп – мне наливали его из здоровенного котла, что использовали на раздаче в столовой.

Оказалось, начальник сердится на нас обоих. Глядя на меня в упор, он спросил:

– Знаешь, какой сегодня день, Кюнт?

Боже мой, несмотря на раздражение, он произнёс мою фамилию правильно.

Сегодня был понедельник, седьмое марта. После недолгого замешательства я так ему и ответил. Гадмор кивнул, и мне показалось, что сквозь его негодование проступила печаль – но я знал, что на самом деле он просто кипит от злости. Печаль была показная.

– Прошло ровно два месяца и два дня с тех пор, как я вернул тебе привилегии, – произнёс начальник.

Когда Стоун пришёл за мной, чтобы отвести в кабинет начальника тюрьмы, я волновался, но старался отогнать страх – ведь я не сделал ничего такого, о чём мог проведать Гадмор. Но мог сделать кто-то другой. По пути я старательно избегал мыслей о записках и надписях с призывом о помощи, но теперь понял – худшее случилось.

С чувством ледяной неотвратимости, я сказал:

– Ещё одно сообщение.

– Очень смешно, Кюнт, – отозвался Гадмор и указал на бутылку из-под шампуня. – Должен признать, в этой выходке есть своя комическая сторона.

– Не понимаю, о чём вы говорите, сэр, – сказал я.

– О бутылке, которую нашли плавающей в котле с борщом, – пояснил он. Затем протянул мне потрёпанный клочок бежевой бумаги. – С этим посланием внутри!

Всё то же старое сообщение, на этот раз нацарапанное карандашом на оторванном клочке бежевого бумажного пакета.

– Записка была в бутылке? – спросил я.

– Ради Бога, Кюнт, – сказал он. – Либо ты искусный лжец, либо в тюрьме завёлся твой подражатель. Хотел бы я понять: что, чёрт возьми, у тебя в голове?

– Я и сам бы этого хотел, – ответил я, имея в виду свою невиновность в проделке с бутылкой. Но почти сразу я вспомнил о том, что ещё обнаружит начальник в моей голове, если туда заглянет, и почувствовал, что у меня начинает подёргиваться щека.

Нет, нет! Если я начну моргать, дёргаться и чесаться – он ни за что мне не поверит! Чтобы отвлечься – не заботясь о том, что мои оправдания могут прозвучать слишком резко, ведь главное было вернуть самоконтроль – я уверенно заявил:

– Сэр, если бы вы могли заглянуть ко мне в голову, то убедились бы, что с декабря прошлого года, ещё до того, как вы лишили меня привилегий, я не устраивал ни единого розыгрыша.

Я произнёс это совершенно искренне, несмотря на то, что проделал с фургоном мастера по ремонту пишущих машинок, несмотря на дымовые бомбы в мусорных корзинах «Западного национального банка» и на телефонный звонок с угрозой взорвать «Доверительный федеральный траст». То не были розыгрыши. Они вводили людей в заблуждение, но не ради весёлой шутки. Нет, эти проделки были смертельно серьёзными.

– У меня только один вопрос, Кюнт, – сказал начальник тюрьмы. – Если не ты выкидываешь эти проклятые шутки – то кто?

– Понятия не имею, сэр, – ответил я. – Сам хотел бы знать.

– Ты об этом не задумывался?

– Да, сэр, задумывался. Но у меня нет даже подозреваемых, о которых стоило бы упоминать. Я просто не могу представить: кому всё это могло понадобиться?

– Есть в тюрьме кто-нибудь, кто знает о твоей склонности к розыгрышам?

– Господи, нет! Среди заключённых – точно нет, сэр.

Гадмор мрачно улыбнулся.

– Хотелось бы мне поверить столь решительному протесту, – сказал он. – Но ты же понимаешь, Кюнт, что мало кто из заключённых мог бы провернуть эти маленькие шалости?

– Сэр?

– Тут нужен человек с привилегиями, – пояснил начальник. – Имеющий доступ к различным помещениям в тюрьме, куда не разрешается входить обычным заключённым. То есть, такой, как ты.

– Да, сэр, я понимаю.

Гадмор покачал головой.

– Вот видишь, опять всё сводится к тебе, – сказал он. – Я хочу тебе верить, хочу верить, что способен составить правильное мнение о ком-либо, но, чёрт побери, Кюнт, все стрелки указывают на тебя.

– Я понимаю, сэр, – снова ответил я. – И мне больше нечего сказать в своё оправдание, кроме того, что я этого не делал.

Начальник принялся загибать пальцы.

– В прошлом ты уже был замешан в подобном – раз. У тебя есть доступ, необходимый, чтобы устраивать эти розыгрыши – два. Ни ты, ни я не можем представить никого другого, способного всё это проделывать – три.

Я не мог не признать, что эти слова звучали чертовски убедительно.

– Если бы я не мог читать собственные мысли, – сказал я, – я и сам счёл бы себя виновным. Мне нечего возразить против ваших доводов.

– Есть ещё один момент, – добавил начальник. – Небольшой, но значимый. Ни одно из этих событий не происходило до твоего появления здесь. И ничего не случалось в течение тех двух недель, пока я лишил тебя привилегий.

Я уже начал догадываться, к чему идёт дело, и никогда ещё не ожидал приговора с такими смешанными чувствами. Меня наверняка избавят от необходимости участвовать в следующей попытке ограбления банка – и это прекрасно, поскольку я так и не нашёл способа её предотвратить. Но, вместе с тем, меня лишат возможности встречаться с Мариан. Это не сулило особой радости. Я молча ждал решения начальника.

Гадмор тоже молчал. Он вроде и собирался что-то сказать, но вместо этого просто сидел, хмуро глядя на меня, изучая, размышляя, и его пальцы снова начали отбивать дробь – тук-тук. Только это звучало скорее плюх-плюх, потому что пальцы ненароком угодили в небольшую лужицу борща, натёкшую вокруг бутылки из-под шампуня.

Начальник тюрьмы вздрогнул, осмотрел свои пальцы с выражением отвращения на лице, чем страшно напомнил мне Фила, и достал из кармана носовой платок. Вытирая руки, он снова взглянул на меня и сказал:

– Я не люблю наказывать кого-либо, не дав ему шанс исправиться, Кюнт, поэтому честно предупреждаю: если повторится что-то подобное, и у тебя не будет твёрдого, как камень, алиби, и не найдётся никакого убедительного объяснения – я лишу тебя всех привилегий. И так будет продолжаться до тех пор, пока эта выходка не повторится вновь. Если окажется, что её мог проделать только человек с доступом к определённым помещениям, которого ты будешь лишён – я приму это как доказательство твоей невиновности.

– Да, сэр, – ответил я.

Итак, меня снова помиловали – я мог встретиться с Мариан… и ограбить банк. Хоть разок бы встретить событие в своей жизни без противоречивых чувств.

– А пока, – сказал Гадмор, – если ты действительно невиновен, то, возможно, стоит провести собственное расследование.

Если он имел в виду: настучать на того, кто развлекается этими посланиями, то я охотно бы это сделал.

– Да, сэр, – сказал я. – Я постараюсь выяснить, кто это делает, обещаю.

– Хорошо, – сказал начальник. Он посмотрел на меня, обдумывая, не добавить ли что-то ещё, но в итоге лишь покачал головой и обратился к Стоуну:

– Свободны.

Мы со Стоуном вышли из кабинета и вместе пошли по коридору.

– Будь моя воля, – сказал Стоун, – я запер бы тебя в одиночке и выбросил ключ.

К моей радости, не Стоуну это решать.