Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

– Умный ход, – замечаю я. – И главное, сейчас самое подходящее для этого время.

– Клавдия Петровна сказала, что если он не материализуется через минуту, она его за уши вытащит из невидимости.

Я киваю, снова смотрю на ворота. Бойцы уже раскачивают таран – бревно выскальзывает, они матерятся, перехватывают его, раскачивают снова. Я слышу, как они считают: «Раз, два – взяли!»

– Нужны все, – командую. – Сильверов и крага – на позиции во дворе. Ирину – в холл, пусть будет поблизости, будет как раньше по чтению эха их мыслей предугадывать следующие их ходы.

– А если подтянут дроны? – Гром кивает на небо.

– Их проблемы, – я потираю затылок. – И скажи Клавдии Петровне, чтобы собирала самое нужное. Документы, деньги, лекарства. И пироги конечно обязательно. На всякий случай – если придётся отходить.

Я на секунду задумываюсь, вспоминаю:

– И ноуты, планшеты, флешки с записями. Всё, где есть хоть слово про нас. Сложи в рюкзак.

– Понял, – кивает Гром и выходит. Слышу, как он спускается по лестнице, зовёт иномирцев. Потом раздаётся голос крага, похожий на камнепад, он что‑то горланит, аж стены вибрируют, как если бы его голос звучал на частоте, которая заставляет бетон дрожать.

В этот миг таран ударяет в ворота – створки лязгают, снег сыплется с перекладины. Будут так продолжать – воротам скоро хана. Иду разбираться.

Глава 22

Я выхожу из комнаты. Мещерская уже в холле, в халате поверх пижамы, волосы растрёпаны. Её нити пульсируют серым с оранжевым – княгиня боится, и вместе с тем откровенно устала от происходящего.

– Опять? – только и спрашивает она.

– Опять, – я смотрю ей прямо в глаза. – Княгиня, одевайтесь. С вас тоже сумка с самым необходимым, поставьте её у заднего выхода. Это чисто на всякий случай.

И только тут до меня доходит: а ведь с ней нет ни экономки, ни горничных. Ни повара‑француза, который спорил с Клавдией Петровной.

– А где все ваши? – тупо спрашиваю у Мещерской.

– Отпустила. Всех. Ещё после того раза, как приходили эти, – она кивает в сторону двери. – Чисто на всякий случай, как вы выразились, господин Посредник.

Она поворачивается и уходит наверх, и я благодарен ей за то, что она в целом‑то держится, не кричит и не бежит в панике прятаться. Слышу лишь, как бормочет себе под нос что‑то неразборчивое – то ли молитву, то ли проклятие.

– Делай нас незаметными, – говорю Леониду и показываю на окно, чтобы он понял – сейчас могут стрелять. – Всю группу. Гром, краг, сильвер, скиталец – во двор. Ирина – оставайся в холле. Остальные – Клавдия Петровна, Петров – держитесь ближе к заднему выходу.

Леонид косится на Ирину:

– А она здесь зачем? Она же не боец.

– Она слышит мысли, – терпеливо напоминаю. – Если их бойцы или маги замыслят что – вовремя предупредит.

Ирина молча застёгивает куртку до горла. Леонид закрывает глаза, сосредотачивается, его нити обволакивают меня – холодные, колючие, будто паутина на лице. Гром рядом становится размытым, краг – каменной глыбой с плывущими контурами, сильвер и скиталец теперь похожи на отражения в мутной воде.

– Не шевелитесь резко, – шепчет Леонид напряжённо – держать невидимость на пятерых тяжело. – Я держу, но если побежите – мало ли, смажется.

Выхожу во двор. Снег скрипит под ногами, ветер дует в лицо, мелкие крупинки бьют по щекам, и я щурюсь, поднимаю воротник куртки. Бойцы видимо готовят новый удар тараном, слышу, как они считают: «Раз, два – взяли!» – и этот ритмичный крик похож на заклинание.

Грохот. Ворота дрожат, даже земля под ногами вздрагивает.

Включаю «Чтение связей». Самих ушлёпков за воротами не вижу, но сверху и снизу то и дело мелькают их нити. Две особенно толстые, фиолетовые, пульсируют в такт ударам. Это те, кто командует, координирует. Хватаю одну из них и рву.

С той стороны раздаётся крик, потом выстрел. Синяя дуга вспыхивает за воротами, слышен вскрик, мат, звук падения.

– Ты куда⁈ – чей‑то вопль срывается на фальцет.

– Они внутри! – отвечает другой голос, и в нём без пяти минут паника. – Прекратить огонь! Свои!

Таранить перестали. Слышно только, как один голос пытается восстановить порядок, другой доказывает, что стрелял по делу.

В этот момент над головой начинает жужжать. Дроны, мать их. Три штуки. Таких я ещё не видел – чёрные квадратные коробки с красными глазками повисают над двором жирными злыми жуками.

Ну вот, дождались. Теперь нас будут бомбить с воздуха, пока по земле добивают. Война будущего, мать её.

Операторы нас не должны сейчас видеть, но дроны всё равно начинают обстрел, веерно, наугад. Синие разряды бьют в снег, в стены, в крыльцо. Кусок штукатурки отлетает от угла, щепки летят.

– Леонид, держи поле! – орёт Гром, уворачиваясь от разряда.

– Держу! – Леонид сжимает виски, его нити серебрятся.

Стреляют, наверное, на звук, а может быть и на тепло. Хорошо, что мы невидимы, но плохо, что от этого они становятся только активнее.

Один из дронов снижается, зависает метрах в пяти над землёй, прямо над нашими головами. Его камера шарит по сторонам, как комар водит жалом.

– Я его! – Гром вскидывает автомат, даёт очередь – мимо. Пули уходят в пустоту.

– Ах ты, мелкий гад! – Гром сплёвывает. – Сейчас я тебя…

Стрельба по дронам из автомата – это как из пушки по воробьям. Шанс попасть – один на миллион. Но Гром упрямый.

Другой дрон вдруг разворачивается и летит к автобусу «Ритуал», который как всегда запаркован здесь же во дворе, у забора. Стекло кабины разлетается вдребезги, дрон влетает внутрь. Из автобуса доносится грохот – что‑то упало, покатилось, звякнуло.

– Скорбенко! – кричит Гром. – Ты там живой?

Из пассажирской двери вываливается Скорбенко с тростью, ошалело озираясь.

– Да чтоб вас! – орёт он, отряхиваясь от стеклянной крошки. – У меня там термос разбился! И кружка! Новая кружка!

Хорошо, что не голова. Хотя для него и термос – почти член семьи.

Концентрируюсь на ближайшем дроне. «Сфера». Создаю небольшой пузырь вокруг него. Сжимаю. Пластик трещит, электроника искрит, дрон с хрустом схлопывается в лепёшку и падает в сугроб. Один готов.

– Гром, давай следующего!

Гром размахивается и бьёт второго дрона прикладом, как теннисной ракеткой. Дрон с обиженным жужжанием летит в сторону крага. Краг, недолго думая, отбивает его каменной ладонью, случайно передавая пас чётко сильверу. Сильвер подхватывает дрон ногой, как футбольный мяч, и отправляет его по ту сторону ворот.

За воротами раздаётся взрыв. Крики: «Ложись!», «Твою мать!». Замечаю, как чьи‑то нити гаснут – двое выбыли.

– Гол! – комментирует Гром, опуская автомат. – Счёт один‑ноль в нашу пользу. Ещё один такой удар – и они попросят добавки.

А я и не знал, что Гром мечтал о карьере футболиста. Может, после войны откроем свою команду – «Кодекс». Или «Ритуал». Будем играть против УНМА. Спонсор – княгиня Мещерская, стадион – разбитый двор особняка.

Дрон, что кружил у автобуса, вылетает из разбитого окна и начинает обходить нас по широкой дуге.

Леонид провожает электрического жука сожалеющим взглядом, буквально кричащим нечто вроде «О, почему я не боевой маг⁈»

Вот тут не поспоришь. Ты, Леонид, человек‑невидимка, а не зенитная установка. А нам бы сюда ПВО, помимо маскировки.

Неожиданно дрон пикирует прямо на нас. Я не успеваю выставить «Сферу», Гром даёт очередь – мимо. Вторая очередь – тоже мимо.

– Да чтоб тебя! – злится он.

– Третья – счастливая, – говорю я.

Гром прицеливается тщательнее, выдыхает, жмёт на спуск. Очередь – и дрон взрывается в воздухе, разлетаясь на куски пластика и сноп искр.

– Есть! – выдыхает Гром, опуская автомат.

Дронов больше нет. Леонид вытирает пот.

Но в этот момент из‑за ворот, перелетая через наши головы, влетает небольшой предмет – серый, плоский, с мигающим красным индикатором. Артефакт. Он падает прямо под ноги Скорбенко, который уже ковылял к дому. Вспыхивает синим, разряжается. Скорбенко дёргается, замирает на секунду, потом кряхтит, смотрит на свою правую хромую ногу, пожимает плечами и ковыляет дальше, как ни в чём не бывало.

Похоже, парализующий артефакт. Но ударил по больной ноге – и толку ноль. Если бы здоровую, он бы рухнул. Повезло старику. Конструкторы, видимо, сэкономили на этом артефакте. Петров бы одобрил.

– Ты как? – кричит Гром.

– Нормально! – отмахивается Скорбенко. – А вот термос…

Скорбенко, ты гений выживания. И оптимист. В любой непонятной ситуации – проверь, цел ли термос.

Ворота содрогаются от мощного удара. Таран, по ходу, протаранил… Петли лопаются с визгом, створки падают внутрь двора, поднимая облако снега и бетонной пыли.

В проёме – четверо бойцов УНМА. Впереди – двое в штатском, с артефактными жезлами и амулетами. Маги. Их нити фиолетовые, насыщенные, с металлическим отливом. Бойцы рассредоточиваются, двое сразу бегут к автобусу, залезают внутрь, проверяют. Двое других начинают обстреливать нас из жезлов – синие разряды летят в нашу сторону.

Высшая лига. Не рядовые менталисты, а настоящие боевые маги. Император, видимо, решил, что мы слишком долго живём, и прислал элиту. Что ж, посмотрим.

– В укрытие! – орёт Гром.

Краг поднимает руки, и земля перед нами вздыбливается – вырастает невысокий вал, примерно по пояс, из мёрзлой земли, кирпичной крошки и обломков плитки. Мы прячемся за ним. Пули и разряды бьют прямо над головами.

Чуть высовываюсь. Из автобуса доносится грохот – бойцы выкидывают какие‑то ящики, один лезет под сиденье.

– Эй, там ничего нет! – кричит один.

– Проверяй дальше! – командует второй.

Первый маг поднимает руки. Его нити вспыхивают оранжевым, и я чувствую, как каждое моё движение вдруг становится вязким, будто я в густом сиропе. Рука поднимается медленно, нога отрывается от земли с трудом. Даже моргать тяжело.

Вот это да! Он замедляет нас. Мы в замедленной съёмке. Только что были героями боевика, а теперь – актёры в артхаусе. Осталось только, чтобы заиграла печальная музыка.

– Чё за хрень? – Гром пытается вскинуть автомат, но рука двигается, будто через патоку.

– Он за‑ме‑для‑ет нас, – говорю я по слогам. – И‑ри‑на!

Ирина выглядывает на корточках из дверей особняка, закрывает глаза. Вижу, как её нити тянутся к магу, и через секунду она кричит:

– Он концентрируется на дыхании! Сбейте ему ритм!

Ну, это мы умеем. Сбивать ритм – наше всё. Краг, давай!

Краг, каким‑то образом не поддающийся замедлению, шагает к магу. Тот, видя надвигающуюся каменную глыбу, теряет концентрацию, сбивается – и эффект замедления спадает. Я неожиданно резко выпрямляюсь, Гром вскидывает автомат.

– Спасибо, Ирина! – кричу я.

Маг, видя, что его дар не работает, пытается отступить, но рядом уже сильвер – бьёт световой вспышкой в лицо. Маг орёт, хватается за глаза, теряет ориентацию. Краг хватает его за шиворот, поднимает над землёй.

– Я могу его раздавить.

– Не надо, – говорю я. – Отпусти. Он нам не враг, он просто выполнял приказ.

Краг кидает мага в сугроб. Тот пытается подняться, но сильвер снова бьёт вспышкой – маг замирает, ослеплённый.

Пока краг возился с первым, второй маг закончил лепить из воздуха огненный шар и теперь резко швыряет его в нас. Я успеваю выставить «Сферу» – полупрозрачный купол встаёт перед нами. Шар взрывается об него, искры летят в стороны, снег вокруг плавится, шипит.

– Держу! – кричу я. – Гром, давай!

Гром даёт очередь по магу. Пули не долетают – тот поставил тепловой щит, они плавятся в воздухе, падают на снег оплавленными каплями.

– Бесполезно! – рявкает Гром. – Не пробить!

Щит, мать его. Плавит пули А ведь можно не пули плавить, а сам щит…

Концентрируюсь на нити мага. Его внутренняя установка: «мой щит отражает физические атаки». Я меняю её на «мой щит не работает, я беззащитен». Смещаю смысловой узел – и щит гаснет на секунду.

– Стреляй! – ору я.

Гром жмёт на спуск. Очередь – пули входят магу в плечо и ногу. Маг орёт, падает на снег, жезл отлетает в сторону.

Подмена договора, не хухры‑мухры. Спасибо Кассиану.

Нас окружают оставшиеся четверо бойцов. Наступают полукругом, выставив в нашу сторону кто ствол, кто жезл. Один из них, молодой парень с татуировкой на шее, хватается за рацию, орёт:

– Командир! У них иномирцы! Краги! Сильверы! Я же говорил!

Ну здрасьте, сейчас так и вызовет подкрепление. Я фокусируюсь на его нитях. Его внутренняя установка: «провести обыск, зачистить территорию». Меняю её на «уже провели обыск, ничего не нашли, уходим».

Боец замирает. Нити дёргаются, становятся серыми на секунду, потом снова фиолетовыми, но уже бледнее, без прежней интенсивности. Он трёт лоб, оглядывается по сторонам, будто не понимает, где находится. Потом подносит рацию ко рту и говорит – голос неуверенный, с длинными паузами, как у человека, который просыпается после наркоза:

– Докладываю… объект чист. Ничего подозрительного не обнаружено. Отходим.

– Какого хрена! – орёт соседний боец, указывая на крага. – У них краги! Ты что, не видишь?

Тот, что с рацией, смотрит на крага, его глаза расширяются, сужаются, будто он пытается сфокусироваться на том, чего не должно быть. Потом переводит взгляд на пустое место, где стою я – не видит меня, – и это ещё больше усиливает его растерянность. Его нити снова дёргаются, становятся оранжевыми – сомнение перемешивается с тревогой, и я понимаю, что «Подмена» держится на волоске.

– Взять их! – рявкает боец, и двое его товарищей бросаются вперёд, обходя справа наш вал.

Я не успеваю перехватить их нити, автоматическим движением ставлю «Сферу». Та накрывает их – плотная, прозрачная, как стекло, и упругая, как резина. Они бьют по ней жезлами – синие искры летят, сфера гудит, но держит. Чувствую, как растёт в голове давление, будто я держу штангу на вытянутых руках и кто‑то вешает на неё новые блины.

Сжимаю сферу, сужаю ее внутреннее пространство, чтобы они не могли даже поднять руки для нового удара.

Гром выходит из‑за вала, пригибаясь, идёт к ним, автомат на плече, палец на спуске. Останавливается в двух метрах от сферы, прицеливается.

– Ложись! – орёт он, и выдаёт три коротких очереди. Пули проходят сквозь сферу – я создаю проход для них на долю секунды и снова закрываю его. Бойцы падают, обезврежены – я вижу, как их нити становятся серыми, без пульсации.

Убираю сферу, выдыхаю, упираясь руками в колени. В лёгких жжёт, вот, что значит прекратить регулярные тренировки.

Командир смотрит на пустой двор, на крага, который всё ещё стоит у земляного вала. Его нити становятся жёлтыми – он не понимает, что произошло, и это пугает его больше, чем любая пуля.

– Отход! – кричит он. – Всем отход! Живо!

Двое оставшихся бойцов грузятся в автобус, затаскивают раненых, убитых. Жезлы, ещё кое‑какое оружие, даже не стали подбирать. Автобус разворачивается и уезжает.

Снег продолжает падать. Я выпрямляюсь, покачиваю ногой угол упавшей воротины.

– Спасибо команде, – говорю я, вытирая лицо. – И нашему каменному другу. И сильверу. И Скорбенко, который даже не заметил парализации.

Краг урчит, каменные плечи подрагивают.

– Хорошо работал, человек, – говорит он.

– Ты тоже, – киваю.

Сильвер молча отряхивает руки, его серебристая кожа поблёскивает в сером дневном свете.

Скиталец выглядывает из окна и одобрительно кивает. Я и не обратил внимания, что он не играл с нами в футбол вражеским дроном. Вышедшая и прижавшаяся ко мне Ирина объясняет, что он всё это время сидел в библиотеке и медитировал и, по её словам, «не желал мешать боевым товарищам». Да уж, мирный наблюдатель. Всяко, тоже польза – хотя бы не путается под ногами.

Скорбенко, стоящий в дверях, закуривает и философски замечает:

– Ладно, мы целы, автобус цел. А термос – дело наживное.

Гром хлопает его по плечу:

– Главное, что ты жив, старина. А термос мы тебе новый купим.

– С кружкой, – добавляю я. – С двумя. Одну – для чая, вторую – для чего‑нибудь покрепче.

Скорбенко кивает, затягивается, выпускает дым в морозный воздух.

Смотрю на вал из земли и мусора, на обломки тарана, на снег, который уже начинает засыпать следы ботинок и тёмные пятна крови, и думаю: как это всё теперь успеть подмести до праздника?

Справа, в двух кварталах, в небо бьёт огненный столб. Оранжевый, с чёрным дымом. Я даже ногами чувствую вибрацию – толчок, который проходит сквозь плитку, сквозь подошвы. Стекла в ближайших домах дребезжат со звоном.

Следом второй взрыв. Левее, ближе.

Гром уже достаёт планшет, смотрит на карту. Подносит ближе к глазам, щурится.

– Судя по расположению, там отделения полиции, – говорит он. – Два адреса.

– Чистые, – я достаю телефон, открываю канал Апраксина. Всё верно. По городу серия терактов. Взрывают отделения полиции, УНМА. Уже четыре адреса.

«Народ в панике», – пишет кто‑то в комментариях. – «Белов только что выступил по телевизору. Объявил, что это иномирцы. Что они объявили войну».

Выпрямляюсь, поворачиваюсь к остальным.

– Наши сегодняшние гости ещё вернутся, – окидываю взглядом стены, которые ещё держатся, окна, за которыми Мещерская, Клавдия Петровна, Петров, Скиталец. – Сегодня вряд ли. Может, завтра. С подкреплением. С тараном побольше. С магами, которые знают наши приёмы.

– Что прикажешь, командир? – спрашивает Скорбенко.

– Готовиться к повторной атаке, – я поворачиваюсь к нему. – Но я рассчитываю успеть с операцией по перехвату телевизионного эфира раньше, чем они вернутся. Успеть сделать врезку в эфир. И тогда всем уже будет не до нас.

Стою ещё минуту, из трубы соседнего дома поднимается дым – там кто‑то топит печь, не зная, что у нас здесь только что была война.

Глава 23

В холле собираю своих. Мещерская в тёмном пальто и сапогах, сумка на плече, волосы собраны в пучок, и она выглядит так, будто собралась на званый обед, а не в бега. Клавдия Петровна рядом, прижимает к груди пакет, будто там какая‑нибудь фамильная реликвия. Петров, Ирина, Леонид тоже здесь.

– Пока никуда не уходим, – объявляю для всех. – Если, конечно, позволите, княгиня Елена.

Мещерская смотрит на меня. Молчит. Её нити пульсируют серым с золотистым – там явно прорывается желание закатить скандал.

– Хорошо, – отвечает она тихо. – Но если они вернутся, Артём Андреич, я побегу первой. Без шуток.

– Я вас не задержу, – заверяю её. И добавляю уже тише: – Спасибо, что не сбежали, пока мы дрались.

Она позволяет себе слабую улыбку, одними губами.

Ближе к ночи выхожу во двор. Снег перестал, но ветер дует – холодный, гонит позёмку, и снежные вихри кружатся возле крыльца. Перед домом уже чисто и практически полный порядок, не считая поднятого крагом вала – клининговые службы, обслуживающие аристократов в этом мире, даже при текущем бардаке с властью работают очень скрупулезно, мне нравится. Ворота, к слову сказать, уже на месте – отдельный респект работягам. Что касается вала, его тоже начали ровнять, приезжал трактор с ковшом, успел привести в порядок примерно половину, продолжит завтра.

Достаю телефон, набираю Лене, хотя и не рассчитываю на результат. Телефон начинает выдавать длинные гудки – один, два, три, четыре, пять. Потом – «Абонент временно недоступен».

Набираю снова. «Абонент временно недоступен».

Дверь дома скрипит, на крыльцо выходит Мещерская, кутаясь в шубку. Выглядит чуток бледной, но сама спокойна – всё‑таки усталость взяла верх над злостью. Осматривает двор, вздыхает, и долго изучает моё лицо, которое, наверное, выглядит не лучше, чем у неё.

– Спать не идёте, Артём Андреич? – спрашивает она.

– Иду, – отвечаю коротко, и возникает пауза из серии, когда я должен сказать что‑то ещё, но не знаю, что. И не двигаюсь с места.

– Странно, – говорит она тихо. – Я всю жизнь считала, что самое худшее – потерять статус, положение, дом. А теперь понимаю, что есть не менее существенные вещи – не знать, что будет завтра, и не иметь возможности спланировать даже завтрашний ужин.

– Это война, княгиня. На войне планы устаревают быстрее, чем новости.

– Вы всегда говорите как‑то загадочно, Артём Андреич. – княгиня передёргивает плечами и зябко ёжится. – Ладно, пойду греться. И спать пора.

Я остаюсь один. Снег снова пошёл – мелкий, колючий, бьёт в лицо.

Набираю номер Лены в седьмой раз.

«Абонент временно недоступен».

* * *

Спать я, конечно, не иду. Завтра – «Великий день единства». А что мы имеем на данный момент? Праздник, Красная площадь, император‑самозванец, Белов с тёмно‑фиолетовыми нитями, тоже, наверное, из тех. Они откроют разлом, выпустят пару тварей, героически закроют, а в это время начнёт работать стабильный портал для четвёртой расы.

Что есть у меня? Флешка со сценарием ритуала, с докладом о подмене экспертизы крови Императора, с записью с тепловизора и с моим выступлением. Сценарий и доклад также в распечатанном виде. Проблема: чтобы врезать в эфир разоблачение, нужно добраться до аппаратной телецентра «Останкино». Именно оттуда идёт трансляция всех государственных мероприятий. Концерт, как и праздничный эфир завтра в семь вечера. Если выедем в четыре, через час будем на месте. Проникновение, поиск аппаратной, установка врезки – ещё час. Остаётся ещё некоторое время в запасе. Главное, чтобы Леонид не выдохся, а Гром не начал стрелять раньше времени.

– Артём Андреич, – Мещерская подаёт голос из кресла – тоже в итоге не спит, отвлекается вязанием. Вяжет, причём, с такой сосредоточенностью, будто от этого зависит исход войны, – вы уже полчаса смотрите в окно. Окно от этого не поумнеет.

– Тогда, может, я от него наберусь мудрости, – отвечаю, не оборачиваясь.

– От снега?

– От тишины. В тишине лучше думается.

Она хмыкает, но больше не пристаёт – только тихо считает про себя ряды, да спицы позвякивают. Наверное, когда нервная система без пяти минут на пределе, лучше перебирать петли, чем перебирать в голове возможные варианты, которыми нас сегодня не убьют, но завтра могут.

– Так, – говорю, спрыгивая с подоконника. – Пора готовиться.

– К чему? – Мещерская поднимает голову, чуть не сбивая петлю.

– К завтрашнему дню. К тому, что мы влезем в Останкино, как сапёры на минное поле, и попробуем не разлететься на куски.

Она откладывает вязание, смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предложил ей сплясать на столе в нижнем белье.

– Вы серьёзно? В Останкино? Там же охрана!

– Охрана есть везде, княгиня. Вопрос – как к ней подойти.

В этот момент я слышу звук.

Стук в дверь. Три удара, пауза, ещё два удара.

Гром уже у двери, автомат на изготовку, палец на спуске. Я подхожу, смотрю в глазок – ничего толком не видно, кроме размытого силуэта.

Открываю.

Снаружи стоит женщина. Волосы спутаны в колтуны, лицо в грязи и ссадинах. На щеке – засохшая кровь, запёкшаяся коричневой коркой. На ней рваная куртка, один рукав висит, второй закатан до локтя. На ногах – чужие ботинки, явно на размер больше, шнурки завязаны кое‑как, один узел развязался и болтается.

Лена.

Я срываю цепочку, отодвигаю задвижку, распахиваю дверь.

– Лена? – спрашиваю я, и сам не узнаю свой голос – какой‑то сиплый, сдавленный.

Она поднимает голову. Улыбается одними губами, уголки рта дрожат.

– Привет, Артём. Долго же я добиралась.

И падает лицом вниз.

Я ловлю её за мгновение до того, как она ударяется головой. Перехватываю под мышки, чувствую, какая она лёгкая, будто я держу сейчас только тень от неё. Гром подхватывает с другой стороны, мы вносим её в гостиную, кладём на диван. Клавдия Петровна уже бежит с водой, полотенцем, аптечкой, оттесняя Мещерскую, которая столбом застыла у кресла.

– Что с ней? – спрашивает Клавдия Петровна, прикладывая к её лбу холодную ткань.

Ирина подходит, садится на край дивана рядом с Леной. Её нити тянутся, обволакивают Лену, сканируют, как томограф – пытается услышать эхо мыслей. Лоб её собирается в морщины, губы сжимаются.

– Я не слышу воспоминаний. Ей страшно. Больно. Но стало легче – сейчас, когда увидела тебя. Облегчение очень сильное. – говорит она тихо. – Но её били. Много. И не сегодня, возможно вчера‑позавчера. Она истощена, не ела нормально как минимум трое суток. Выглядит так, как будто была в плену и сбежала. Или её отпустили.

– Я сделаю бульон. – Клавдия Петровна уже гремит кастрюлями на кухне, стучит ножом, нарезая морковь.

Ирина отодвигается, качает головой:

– Ей нужен покой. И еда. И вода. И сон. Много сна.

Мещерская приносит одеяло, укрывает Лену, поправляет под головой подушку. Сидит рядом, гладит по голове, осторожно, как ребёнка.

– Бедная девочка, – шепчет княгиня. – Что с тобой сделали?

Петров стоит в сторонке, сжимает блокнот. Знаю, он переживает за Лену, как за дочь – много работали вместе в «Кодексе», Петров всегда звал её «Леночка», она не возражала.

Я смотрю на Лену, на её лицо в ссадинах и синяках. И что‑то не складывается. Не в побоях дело, с ними, как раз, всё ясно, и за них ответит тот, кто их учинил.

Включаю «Чтение связей». Нити Елены серые, тусклые, по окраске здесь всё в соответствии с её состоянием. Но слишком ровные, нет тех разрывов, той рваной структуры, которую я ожидал бы увидеть у человека, только что сбежавшего из плена.

И, как по мне, Лену я помню как бойца, который до последнего будет хотя бы кричать и плеваться, а не лежать молча, как кукла.

– Завтра мы уезжаем в Останкино. – говорю остальным. – Лена остаётся здесь. Просто присмотрите за ней. Если что‑то покажется странным – мимика, слова, поведение – не поднимайте шума, не спорьте с ней. Дайте мне знать, когда вернусь.

Петров сглатывает так, что кадык преувеличенно дёргается.

Ирина закрывает глаза на секунду, потом открывает.

– Поняла, командир.

– Мы справимся, – заверяет Петров. – Мы же её… мы же знаем её.

Подхожу к дивану, Лена тихо посапывает. Клавдия Петровна поставила рядом с диваном кружку с бульоном – золотистая жидкость пахнет курицей и зеленью.

Я поправляю край одеяла – касаюсь её руки. Ладонь теплая, пульс есть, ровный, чуть замедленный.

– Жди, – шепчу ей. – Я вернусь.

Она не отвечает.

* * *

Выезжаем в начале пятого. На улице уже смеркается, фонари зажглись, снег перестал – только мокрый асфальт блестит под колёсами. До эфира – два с половиной часа. Дорога, проникновение, поиск аппаратной – по плану укладываемся. Если не случится ничего непредвиденного.

Скорбенко уже завёл автобус, двигатель рычит на холостых. Разбитое окно после вчерашнего дрона Скорбенко завалил фанерой и заклеил скотчем, в щели задувает, в салоне пахнет выхлопом. Я сажусь на переднее пассажирское, позади – Гром, Леонид, сильвер и краг. Скиталец вызывался пойти с нами, но я отказываю – пусть хотя бы он будет здесь, если что‑то пойдёт не так. Ну а краг… Все его старания с порталом и спасением Павла и его группы за эти дни пошли прахом, когда пришлось отбиваться от штурма. Энергию не накопил, концентрация сбилась. Придётся начинать заново. Но не сейчас. После операции. Сейчас нужно покончить с Императором.

Мысль, конечно, была прихватить с собой в Останкино ещё пару крагов и сильверов со склада Новикова. Или тех двоих аномалов из домика Шереметева: оракул бы, например, предсказывал, где нас ждёт опасность, ускорительница могла бы за несколько секунд обследовать помещения, собрать полезные данные. Но чем больше отряд, тем больше к нам внимания. Да и небоевая магия оракула в оперативном режиме – сомнительное подспорье, а ускорительница успеет ли сама затормозить своевременно. Нет, пусть сидят тихо. А краги и сильверы со склада пусть прикрывают сами себя и свою базу, если «Чистые» или Белов решат‑таки нанести удар, пока нас нет.

Светофоры мигают жёлтым, дворники скребут по стеклу с визгом, будто их не меняли со времён основания империи. Рассвет только начинается, небо на востоке сереет, но город как будто и не засыпал, продолжая готовиться к празднику. На фонарных столбах свежие растяжки: «Великий день единства!», полосатые ленты, перетянутые через проезжую часть.

У входа в универмаг рабочий в оранжевом жилете прикручивает к стене баннер, а на одном из перекрёстков целая группа натягивает плакатище с улыбающимся императором. «Чистые» устраивают теракты, разнесли вчера четыре полицейских участка. а ему бы всё улыбаться. В нормальном мире уже отменили бы на хрен любой праздник, ввели бы режим КТО, посадили бы журналистов на короткий поводок. Но здесь – не отменили. Потому что императору нужен этот спектакль. Портал не откроется сам. И отменять шоу, когда на карте вторжение целой расы, никто не станет. Да и сам «Праздник единства» должен убедить всех, что всё под контролем.

Полицейских и военных на улицах заметно прибавилось. Патрули теперь стоят не только на крупных перекрёстках, но и на второстепенных улицах. Гвардейцы с включёнными мигалками проезжают мимо чаще обычного. В воздухе коптеры – маленькие, чёрные, снуют раскормленными стрекозами.

На перекрёстке с Садовой‑Триумфальной трое патрульных. Курят, переговариваются, греют руки над жезлами, притоптывают. Один зевает, запрокинув голову, другой тычет в телефон.

Ещё двое у обочины проверяют какую‑то легковушку. Водитель вылез, держит руки на капоте. Патрульный с планшетом сверяет номера, второй стоит рядом, положив ладонь на кобуру.

Леонид за моей спиной сопит, как паровоз, лицо напряжённое, на лбу испарина. Его нити обволакивают автобус, делают нас размытыми, невидимыми для камер и взглядов. Патрульные смотрят сквозь нас. Один, тот, что с телефоном, поднимает голову, щурится в нашу сторону – на секунду мне кажется, что он что‑то заметил. Но Леонид сжимает пальцы в замок, его нити вспыхивают серебром, и патрульный отворачивается, сплёвывает на асфальт.

Скорбенко ведёт ровно, не сбавляя скорости, сосредоточенный, брови сдвинуты, губы сжаты. Пальцами барабанит по рулю – отбивает какой‑то ритм, то ли песню вспоминает, то ли нервы успокаивает.

На одном из перекрёстков, уже ближе к Останкино, справа вылетает белая «Газель» с надписью «Мороженое» и надувным «рожком» на крыше. Водитель, не видя нас, а видя только пустую полосу, приостанавливается поперёк неё, перекрывая дорогу, и, видимо, что‑то судорожно пытается настроить в навигаторе – маршрут, наверное, после вчерашних перекрытий сбился.

Скорбенко бьёт по тормозам. Автобус заносит на скользком асфальте, мы останавливаемся в метре от её борта – нос к носу. Я вцепляюсь в поручень, Гром матерится длинно и смачно, с перечислением частей тела водителя «Газели» и его родственников до седьмого колена, перемежая мат с заклинаниями, которых я не слышал даже в казарме УНМА.

– Ты куда прёшь, козёл⁈ – орёт Скорбенко в окно.

Водитель «Газели» запоздало поднимает голову, смотрит на нас округлившимися глазами. Он не понимает, откуда мы взялись – только что дорога была пуста, и вот уже на ней ритуальный ПАЗик.

– А вы… вы откуда выскочили? – лепечет он, высовываясь из окна, и тут же роняет сигарету куда‑то себе на колени. Дёргается, хлопает по штанам, пытается её потушить, тоже матерясь, но уже не так изобретательно, как Гром.