Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Глава 20

К вечеру я проштудировал практически весь планшет, но больше не нашел ничего этакого. В голове непрерывно крутится один и тот же вопрос: как заставить людей увидеть правду, прежде чем её навсегда закроют железным занавесом имперской пропаганды? Ответ прост – перекрыть её своей пропагандой.

Звоню Апраксину. Граф отвечает после десятого гудка. Говорит устало, даже сонно, будто я его разбудил.

– Слушаю, Серпов.

– Мне нужны люди, – говорю с ходу. – Блогеры, журналисты, публицисты – любые, у кого есть аудитория. Те, кто не лижет сапоги императору.

Граф молчит, переваривает. Слышу, как он зажигает спичку, потом делает затяжку – медленно, словно смакует. В этом плане он прикольный – Апраксин всегда курит так, будто каждая сигарета – последняя, и он хочет получить от неё максимум.

– Есть такие, – произносит он наконец. – Но они сейчас сидят тише воды ниже травы. После того как закрыли «Новую газету» и посадили двух оппозиционных депутатов прямо в студии во время прямого эфира, у всех пропало желание геройствовать.

– У меня есть материал, который заставит их привстать в полный рост.

– Что за материал?

– Много материала. И то видео с тепловизором. Император на нём – холодный, как асфальт в январе. И документы из канцелярии, включая сценарий ритуала на Красной площади. В общем, много интересного.

Снова пауза. Длиннее, чем в прошлый раз. Апраксин, судя по звукам, то ли поправляет подушку, то ли перекладывает телефон к другому уху.

– Ты понимаешь, что если это всплывёт, за тобой приедут в следующую минуту? – спрашивает он. – Не полиция, не УНМА. Белов. Лично.

– Понимаю.

– И всё равно хочешь?

– Естественно.

Он вздыхает разочарованно и уважительно одновременно, будто он отставной офицер, который смотрит на молодого дурака, идущего в атаку с одной гранатой против танка.

– Ладно, – говорит он. – У меня есть трое. Первый – Илья Баранов, бывший журналист «Ведомостей». Сейчас ведёт ютуб‑канал про историю Российской Империи, но ему заблокировали монетизацию после того, как он выпустил ролик о коррупции в УНМА. У него сто двадцать тысяч подписчиков, и они его любят.

– Второй?

– Мария Соболева, публицист. У неё телеграм‑канал на пятьдесят тысяч. До этого работала в «Советнике», но уволилась, когда их главный редактор поехал на поклон к императору с чемоданом компромата. Она злая, умная и ничего не боится – кроме, может быть, пауков.

– Третий?

– Алексей Горин. Был пресс‑секретарём у Волковой до её опалы. Парень толковый, но после того как княгиню задвинули, его выперли с волчьим билетом. Теперь сидит без работы, пытается подрабатывать копирайтингом, но заказы дохлые.

Я записываю имена на бумажке.

– Давай я тебе завтра днём, часиков в двенадцать, их пригоню, пообщаетесь. Пусть это будет… Пусть это будет, скажем, кофейня «Арабика» на Пятницкой. – Он диктует адрес, я фиксирую. – Но смотри, Серпов: они боятся. Не дави на них слишком сильно. И не показывай всё сразу – информацию давай по чуть‑чуть.

Сто двадцать тысяч там, пятьдесят здесь… В сумме не фонтан. Но если они выложат одновременно, а потом пойдут репосты, может, и залетит. Главное – чтобы тема была взрывной. А она взрывная.

– Спасибо, граф.

– Не благодари, – он отключается.

Следующим утром я просыпаюсь в семь, хотя будильник не ставил. В голове шумит от напряжения. Умываюсь ледяной водой, бреюсь. Клавдия Петровна, когда я спускаюсь на кухню, окидывает меня взглядом, поджимает губы, ставит передо мной тарелку с кашей и кружку кофе.

– Побрейся, – говорит она, хотя я уже побрился.

– Побрился.

– Плохо побрился.

Я трогаю подбородок – гладкий, но спор с Клавдией Петровной – дело неблагодарное. Ем молча, жую овсянку, смотрю в окно на снег.

В полдень уже захожу в «Арабику». Кофейня маленькая, прячется во дворах между старыми зданиями, где когда‑то были доходные дома, а теперь – офисы и стоматологии. Внутри пахнет жареными зёрнами, молоком и выпечкой. Я сажусь за дальний столик, заказываю двойной эспрессо и раскладываю планшет.

Они приходят по одному. Первым появляется Баранов – мужчина лет сорока, в очках в тонкой оправе, с аккуратной бородкой. На нём тёмно‑синее пальто, недорогое, но опрятное. Под мышкой – старый кожаный портфель, потёртый на углах. Он оглядывается, замечает меня, подходит.

Садится, снимает пальто, вешает на спинку стула. Заказывает американо, достаёт из портфеля блокнот.

Через три минуты входит Соболева. У неё рыжие волосы, короткая стрижка, чёрная куртка‑косуха поверх толстого вязаного свитера. На плече – рюкзак, заляпанный краской, будто недавно она приложилась к окрашенному забору либо скамейке. Она садится напротив Баранова, смотрит на меня изучающе, ничего не говорит, ждёт.

Горин появляется последним, спустя пять минут. Молодой парень, лет двадцати пяти, в старом пиджаке, из‑под которого выглядывает футболка с надписью «Свободу слову». Он шумно дышит, будто бежал, рассыпается в извинениях, садится рядом с Соболевой.

– Все в сборе? – спрашиваю, оглядывая их.

– Все, – кивает Баранов. – Кто вы и зачем мы здесь?

Я выдерживаю паузу, пью кофе. Эспрессо горький, и вдобавок обжигает язык. Отодвигаю планшет так, чтобы всем было видно.

– Я тот, у кого есть информация, которую вы захотите опубликовать, – говорю спокойно. – И тот, кто не может сделать это сам, потому что меня убьют раньше, чем я нажму на «отправить».

Рыжая усмехается.

– А нас не убьют? – уточняет она максимально буднично.

– Вас тоже, если не будете осторожны. – Я обвожу их взглядом. – Но сейчас у вас есть выбор: развернуться и уйти – и я найду других. Или остаться, получить материал, и после этого ваши каналы взлетят на полмиллиона просмотров, а вы станете врагами империи номер один.

– У меня уже полмиллиона было до блокировки, – замечает Баранов.

– Было. А будет снова.

Горин молчит, вертит в руках ложечку. Желваки у него играют – не согрелся после улицы, а может уже напрягся, представив всё то, что я описываю.

– Показывайте, – говорит он.

Я открываю нужную папку. Первое – видео с тепловизором. Дрон летит вдоль императорского дворца, камера наводится на балкон второго этажа. На нём стоит император. На правой половине экрана – тепловизор. Инфракрасное излучение почти отсутствует, температура тела сливается с температурой фона. Дыхания не видно. Затем тепловой профиль скачкообразно меняется: секунду он холодный, как камень, следующую – горячий, как печь. Запись обрывается.

– Это монтаж? – Баранов придвигается ближе, близоруко щурится, надевает очки.

– Не монтаж, – отвечаю. – Тепловизор военной разработки. Снимали во время ночного патруля над Кремлём.

– А где вы это взяли?

– Не спрашивайте.

Затем открываю сценарий ритуала, отснятые техником Волковой листы. Соболева читает вслух, понизив голос, чтобы не привлекать внимание других посетителей:

– «Сопутствующие мероприятия. Открытие стабильного канала в точке Б‑17… переброска резервов… синхронизация по времени с публичной акцией…» – она поднимает голову, смотрит на меня. – Что такое «точка Б‑17»?

– Некая точка, где откроется портал для четвёртой расы, – отвечаю. – А, вы, наверное, не знаете, кто это такие? В общем, сначала они открывают небольшой разлом на площади, выпускают пару‑тройку тварей. Император героически тварей побеждает и закрывает разлом. Все радуются, чествуют владыку. А где‑то, пока все смотрят на представление, начинает работать портал. Оттуда заходят уже не твари, а… разумные иномирцы из их племени. Дальше – постепенная подмена. Людей снимают с должностей в полиции, армии, администрации и заменяют своими.

– Это фантастика, – Горин качает головой. – С таким выступить – репутацию похоронить.

– Репутация у вас уже была похоронена, в каком‑то смысле, – усмехаюсь я. – Теперь есть шанс воскреснуть.

– А если эти бумаги – подстава? – Соболева придвигает планшет к себе. – Нас подставят, мы вылетим с треском, а вы уйдёте в тень.

– Я и так в тени, – пожимаю плечами. – Если выложите это одновременно на трёх каналах, никто вас не заткнёт. Слишком большой резонанс.

– Но у нас подписноты суммарно даже не миллион, – качает головой Соболева.

– А репосты? Темы с императором и разломами это тренд, залетит мама не горюй. Завирусится моментально.

– Допустим, – Баранов щурится. – Но как нам быть уверенными, что это не фейк?

– Никак, – отвечаю. – Это риск. Я беру его на себя. Вы берёте на себя публикацию. Если боитесь – уходите.

– А если это провокация? – Соболева не унимается.

– Тогда вы просто сливаете фейк, а я иду под суд. – улыбаюсь я. – Но вы не сливаете, и я не иду. Просто публикуете то, что вам дали. Доказывать, что это фейк, будет Империя. Если у них получится – вам не привыкать. Если нет – вы станете героями дня – теми, кто разоблачил заговор. Тоже неплохо.

Баранов снова листает документ, останавливается на середине.

– Даты, координаты, кодовые имена… – бормочет. – Это не с потолка взято. – Он поднимает глаза. – Откуда, если не секрет, у вас это?

– Секрет, – говорю. – Но вам не обязательно знать источник. Достаточно того, что это есть.

Баранов с Соболевой переглядываются, потом оба смотрят на Горина. Парень сжимает кулаки, разжимает, кладёт руки на стол.

– Я в деле, – говорит он. – Моя бывшая начальница уничтожена не за дело, а за то, что отказалась плясать под дудку Белова. Она заслужила, чтобы правда вышла наружу.

– Я тоже, – присоединяется Соболева, и её нити становятся ярко‑жёлтыми – решимость. – Но я ещё подумаю, публиковать ли это под своим именем. Может быть сделаю рассылку как‑то по‑другому, иначе.

– Хорошо, – киваю.

Баранов снимает очки, протирает, надевает обратно, потом снова снимает.

– Мне нужно время на монтаж. Завтра к вечеру смогу выложить.

– У вас нет завтрашнего вечера, – отвечаю. – Нужно сегодня. К полуночи.

– Почему так срочно?

– Потому что через пять дней концерт. – Я убираю планшет. – Если мы не запустим информацию сейчас, она утонет в шуме. Император откроет портал, покажет чудо, и никто уже не сможет доказать, что это чудо фальшивое.

Баранов смотрит на часы, косится на Соболеву. Она кивает.

– Ладно, – говорит он. – Давайте файлы. Можем работать хоть здесь, в кофейне. Только кофе за ваш счёт.

Я отдаю каждому по заготовленной флешке и осекаюсь. Идея работать тут же, в кафе, так себе. Слишком людно, слишком заметно. А если отпустить их по домам, кто‑нибудь из них может выйти сейчас за дверь и не дойти до дома – флешки отберут, компроматы утекут неизвестно куда. Я всё ещё могу лишь догадываться о масштабах слежки за мной и моими спутниками со стороны Белова и его ушлёпков.

– Так не пойдёт, – качаю головой. – Едем ко мне на базу.

– Куда? – Баранов поднимает бровь.

– Туда, где без соседей и без лишних глаз. Там и поработаете.

Звоню Шереметеву. Барон не заставляет себя долго ждать:

– Слушаю.

– Вам привет, барон. Нужна ещё одна жилплощадь. Сегодня. Часов до шести‑семи.

– Та, что вы просили, ещё не готова. Ремонт, – ворчит он.

– Не нужна готовая. Нужна пустая, чтобы никто не мешал. И чтобы рядом не паслись.

Шереметев вздыхает, что‑то ищет в бумажках, потом называет адрес. Я записываю в телефон.

– Код от калитки тот же, что в прошлый раз? – уточняю.

– Тот же. Дом не эксплуатировали.

– Благодарю.

Кладу трубку, разворачиваюсь к компании.

– Всё, уходим. За мной.

Такси ловим у выхода. Дорога короткая – минут двадцать, не больше. Район оказывается из тех, где время застыло лет тридцать назад. Ни тебе новостроек, ни клубных домов – только облупившиеся особнячки с мезонинами и липы вдоль тротуаров. Вроде и центр не центр, и спальником не назовёшь. Тихая заводь.

Калитка железная, крашеная в невнятный серо‑зелёный. Набираю код – замок щёлкает. Дом одноэтажный, кирпичный, с плоской крышей и широкими окнами. Внутри пахнет пылью и сухой древесиной.

– Проходите. – Я включаю свет.

Гостиная просторная, с камином, диванами и большим обеденным столом. В комнатах – кровати, тумбочки, пустые шкафы.

– Располагайтесь. Кто где хочет. Только не шумите, соседей нет, но привыкать к громким крикам не будем.

Баранов сразу занимает комнату справа от входа – там стол, розетка, окно выходит во двор. Соболева выбирает спальню в конце коридора, чтобы никто не мешал. Горин остаётся в гостиной, на диване, разложив ноутбук на журнальном столике.

– Встречаемся здесь же в шесть, – объявляю я. – У меня дела. Если что – звоните.

Они молча кивают, каждый уже уткнулся в свой экран.

Я выхожу, закрываю калитку. До обозначенного времени брожу по дворам, заглядываю в книжный, покупаю газету – обязательно с портретом императора и анонсом шоу. Смотрю на его улыбку и думаю: как же быстро всё меняется.

К шести возвращаюсь. В доме тихо.

– Есть что? – спрашиваю, проходя в гостиную.

Баранов сидит за ноутбуком, наушники на шее, поднимает голову.

– У меня готово для ютуба. – Разворачивает экран. – Я в кадре, читаю текст, параллельно показываю нарезку с тепловизором. Лицо не прячу – отвечаю за свои слова.

Соболева выходит из своей комнаты с телефоном в руке.

– Для телеграм‑каналов сделала. Тридцать секунд, динамично: кадры тепловизора, цитаты из документа, текст поверх. Без долгих объяснений.

Горин откладывает планшет.

– А это для западных СМИ. Только факты, без наших имён и ссылок. Пусть сами ищут, если захотят.

Я просматриваю всё. Проверяю, чтобы нигде не проскочило лишнего.

– Запускайте.

Баранов нажимает «опубликовать». Соболева копирует текст в телеграм. Горин отправляет письма в четыре редакции на Западе.

– Теперь ждём, – говорит Баранов, закрывая ноутбук.

* * *

Через сутки у первого видео – пятьсот тысяч просмотров. У второго – триста. Телеграм‑канал Соболевой подскакивает до двухсот тысяч подписчиков.

– Растёт, – констатирует Гром, хрустя огурцом, когда я показываю ему цифры за завтраком.

– Растёт, – соглашаюсь я. – Но этого мало.

– Что ещё? – он допивает чай, ставит кружку.

– Нужно, чтобы те, кто не сидит в интернете, тоже увидели. Бабушки у подъездов, продавцы на рынках, охранники в ТЦ. Для этого – расклейка.

– Есть у меня пара человек из старых времён. Бывшие охранники, один даже в типографии работал. Не маги, но руки есть, уши тоже. Лишних вопросов задавать не будут.

Леонид, который в этот момент пытается поймать вилкой плавающий в тарелке кусок картошки, поднимает голову.

– Я тоже могу обзвонить. У меня остались контакты среди курьеров и кладовщиков со времён, когда я по Москве бегал. Народ надёжный, хотя и не без греха.

– Действуйте, – говорю. – Время поджимает.

Они расходятся, обзванивают своих. К вечеру у Грома готова сеть из семи человек, у Леонида – ещё пятеро. Все вроде как свои, проверенные, нелояльные.

Быстро готовимся. Утром, за два дня до праздника, на скорую руку стряпаем макет: QR‑код, ведущий на ссылку с видео с тепловизором, и разные надписи крупными буквами, например – «Император – не человек? Сканируй и смотри». Петров отправляет в типографию, которую обозначил как тоже нелояльную. Через пару часов оттуда принимаем доставку.

По всем столам во всех комнатах особняка Мещерской – стопки самоклеящихся объявлений. Креативно! «Тепловизор не врёт. Документы из канцелярии. Смотри до того, как их удалят».

Я объясняю задачу Грому и Леониду, как старшим над их бригадами:

– Пусть клеят на столбах, остановках, подъездах, заборах. Там, где много глаз. Где не сорвут в первый же час.

– А на воротах особняков? – спрашивает один из курьеров, коренастый мужик с татуировкой на руке, когда приехал за своей партией объявлений.

– На ваше усмотрение, – отвечаю. – Но осторожно.

Так они и заезжают по одному в течение ещё пары часов и расходятся по городу. Я решаю пронаблюдать лично. Прохожу от «Парка культуры» до «Смоленской», смотрю, как на столбах и стенах появляются белые квадратики. Выглядит довольно заметно, высоту ребята учитывают, чтобы большинство могло отсканировать, сфотографировать.

Клавдия Петровна, вернувшись из булочной, плюхает на кухонный стол батон и чёрный хлеб, смотрит на меня.

– Ваши листовки везде, – говорит она, поправляя платок. – На каждом столбе. Даже на церкви. Даже на заборе у Мещерской.

– Это хорошо, – замечаю я, отламывая кусок хлеба, и кусок застревает в горле: как раз заходит Мещерская.

В кулаке сжимает сложенный листок. На щеках румянец – и мне кажется, что это вряд ли от мороза, а скорее от возмущения.

Глава 21

– Это ваших рук дело, Артём Андреич? – спрашивает она.

– Рук моих курьеров, – отвечаю миролюбиво.

– У меня на фонарном столбе, – она тычет пальцем в окно, – прямо у моих ворот, висит этот… ваш… – она разворачивает листок. – QR‑код. И что с него открывается? Правда? Или очередная страшилка про иномирцев?

– Правда, – говорю. – Часть правды. Те, кто прочитает, поймут больше, чем сказано по телевизору.

– У меня особняк, – Мещерская садится в кресло, хватает с подноса эклер, откусывает с такой силой, будто это голова Белова. – Не стенд для объявлений, а фамильное гнездо! Ко мне соседка звонит, Розалия Карловна, графиня, между прочим, и спрашивает: «Леночка, отчего у вас под окнами митингуют?»

– Митингуют? – я оживаю. – Уже митингуют?

– Стоят, – она жуёт эклер, вытирает губы салфеткой. – Человек пять, может, десять. Фонариками светят, ваши QR‑коды рассматривают, обсуждают. Розалия Карловна говорит: «Вы бы, княгиня, полицию вызвали». А я что полиции скажу? «У меня в доме враги империи, а на столбе реклама оппозиции»?

Я стараюсь не улыбаться.

В дверях появляется Скорбенко.

– Княгиня Елена, – подаёт голос, – можно я на ваших воротах ещё одну наклею? Входная группа – самое проходное место. В день по сто человек мимо идёт.

Мещерская смотрит на него. Долго. Потом кидает в него свёрнутой салфеткой.

– Вы с ума сошли! Все с ума сошли!

Я замечаю, как её нити переливаются – серые, но с золотистыми проблесками. Она играет, просто изображает свою злость.

– На воротах не надо, – говорю я Скорбенко.

– А на столбе рядом? – не унимается он.

– Там уже есть, но можно добавить.

Мещерская закрывает лицо руками, потом опускает, смотрит на меня.

– Вы мне спальню разнесли, портал открываете, теперь ещё агитацию на моём заборе развешиваете. Что дальше? Танки во дворе?

– Потерпите, княгиня, – говорю мягко. – Недолго осталось.

– Вы так говорите каждый день, – она встаёт, подходит к окну, – А мне жить здесь. В этом доме. После всего, что вы натворите.

– После всего, что мы сделаем вместе, – поправляю.

Она поворачивается, смотрит на меня. Тепло ведь смотрит, не сердится. Даже немного с грустью.

– Клавдия Петровна, – зовёт она, выходя из гостиной, – сделайте мне чаю покрепче. И эклеры есть ещё?

Днём выгоняем из библиотеки иномирцев. На стол водружаю ноутбук, к нему внешнюю камеру, микрофон. Ирина поправляет провода.

– Готов? – спрашивает она.

– Готов, – подтверждаю я, правда, подразумеваю скорее мою всеобщую готовность Арателя всегда и ко всему. На камеру выступать ранее мне едва ли приходилось. Хотя, это как посмотреть. Кто знает, сколько я уже хожу под прицелом камер УНМА по всему городу, в скольких сериях этого беловского реалити‑шоу сыграл самого себя, даже не зная, что идёт запись.

Сажусь перед камерой. Ирина настраивает свет, поправляет фон – книжные полки. Смотрит на меня оценивающе.

– У тебя плечи напряжены, – замечает она.

– Знаю.

– И лицо как у покойника.

– Спасибо, подбодрила.

Она улыбается, касается моей руки – нити её на секунду становятся тёплыми, зелёными, потом она отстраняется. Ух, что это было? Взяла уроки любовной магии у Мещерской? Вряд ли. Скорее, старается заменить Наталью с её даром эмпата. Скоро ли там Краг? Только бы наши застрявшие дождались.

– Так лучше, – говорит Ирина. – Давай пробный дубль.

Я начинаю говорить, глядя в объектив:

– Дорогие соотечественники! Вот‑вот пробьют последние секунды уходящего года. Мы все чувствуем, как бежит время. Наше завтра – в наших руках, и только от нас зависит, что оно принесёт.

Замолкаю, не выдерживаю и смеюсь в голос.

Ирина качает головой, пряча улыбку:

– Смешно. Давай без самодеятельности. Пробуй ещё раз.

Я с трудом возвращаю себе серьезный спокойный настрой. Итак.

– Граждане Российской Империи…

– Стоп, – прерывает Ирина. – Слушай, ты не на митинге. Не надо пафоса. Говори как с соседом по лестничной клетке. Просто и уверенно. Убери этот надрыв.

– Понял.

– Ещё раз.

Я делаю паузу, сглатываю, расслабляю плечи.

– Уважаемые граждане. Меня зовут Артём Серпов. Я – глава частного агентства «Кодекс», бывший эксперт по нетрадиционной магии при Императорском Дворе. Меня лишили статуса за то, что я отказался молчать. То, что вы сейчас увидите – правда. Император, которого вы видите по телевизору, не человек. У него нет теплового следа. Мы проверили. Не верьте официальным заявлениям.

Посмотрите на экран. Это запись с тепловизора. Император, которого вы видите по телевизору, не излучает тепло. Его охрана – да. Он – нет. Его официальную экспертизу крови подделали. Пробирки с образцами заменили прямо в лаборатории.

А теперь смотрите дальше. Это сценарий публичного ритуала на Красной площади. Они собираются открыть портал, чтобы перебросить силы четвёртой расы. А на площади для отвода глаз устроят шоу с тварями.

Я не прошу верить мне на слово. Проверяйте сами. Сравнивайте. Думайте.

Правда не нуждается в одобрении власти. Она просто есть. А власть, которая врёт и скрывает правду, не имеет права на будущее.

Ирина слушает, закрыв глаза. Её нити тянутся ко мне, касаются моей гортани, моей груди – она ловит все вибрации голоса, интонации.

– Ты торопишься во второй половине, – говорит она, не открывая глаз. – Фразу «не верьте официальным заявлениям» произносишь с иронией. Надо без иронии.

– Ещё раз.

Мы записываем семь дублей. На седьмом Ирина поднимает руку, останавливает запись.

– Всё, – говорит. – Этот пойдёт.

Я откидываюсь на спинку стула, вытираю лоб – рукав мокрый.

– Как тебе всё это? – спрашивает она, отключая камеру от ноутбука. – Ты решил не скрывать свою личность.

Я смотрю в потолок.

– Пускай. Пусть видят моё лицо.

– Рискованно, – замечает Ирина.

– Всё, что мы делаем, рискованно. Но если я сейчас буду прятаться, менять имена и свои статусы, то мои слова ничего не будут стоить. Анонимный голос в интернете, шум. Меня убьют, видео закопают, и никто не узнает, кто это был. А так – правда имеет лицо. И имя. А когда правда привязана к моему лицу и имени, то, чтобы её уничтожить, придётся уничтожить и меня. А я не настолько легкая цель. Выкладывай как есть.

К вечеру окончательная версия видео готова. Я передаю ролик Баранову через закрытый канал. Он смотрит, пишет сообщение: «Неплохо. Добавим в плейлист. Завтра в 12 дня будет висеть».

В половине первого следующего дня – уже пятьдесят тысяч просмотров. К вечеру – двести.

– Растут наши подсолнухи, – говорит Гром, но теперь уже без прежнего оптимизма, потому что мы оба понимаем: время уходит.

К концу предпоследнего дня перед «Великим днём единства» мы снова собираемся у телевизора. На всех каналах – прямое включение из тронного зала.

Император сидит в том же кресле, что и в прошлый раз, – красное дерево, бархат, резные подлокотники. Но сегодня на нём другой мундир: тёмно‑синий, с золотым шитьём по вороту и обшлагам, вместо прежнего парадного с эполетами. На груди – всё тот же набор орденов, но добавлен ещё один, новый, с рубином в центре. Корона – как будто тоже другая, поменьше, облегчённая, с открытой верхней частью, чтобы не утомляла шею. И улыбка. Та самая, которой он награждает камеру – уверенная, чуть снисходительная. Но от которой не чувствуется тепла.

– Граждане Российской Империи, – говорит он ровно, без единой запинки, как человек, который повторяет заученный текст, но давно перестал вкладывать в него смысл. – Завтра наступит Великий день единства. День, который навсегда изменит наш мир.

Мещерская, абсолютно верная своим пристрастиям, сидит, как и в прежний раз, в кресле с вязанием, но не вяжет, только вертит спицы в пальцах. Гром смотрит в экран без особого интереса.

– Мы долго шли к этому моменту, – продолжает император. – Долго строили, копили силы, ждали подходящего часа. И час настал. Завтра вы увидите мощь, какой не было никогда. Потому, что мы смогли обуздать силу, которая прежде была нам неподвластна.

Он делает паузу, склоняет голову чуть вбок – жест, который должен означать искренность.

– Вы видели разломы. Видели странные явления, необычных существ. Вы боялись. И вы имели на это право. Но теперь всё изменится. Но теперь всё изменится. Мы научились управлять тем, что прежде пугало. Мы нашли ключ к силе, которая была скрыта от нас.

Клавдия Петровна выглядывает из‑за двери, слушает, качает головой.

– Завтра на Красной площади мы покажем вам, на что способна Империя, – голос императора становится чуть громче. – Вы увидите, как магия и технологии сливаются воедино. Как те, кто был за гранью, встают рядом с нами.

Он поднимает руку, сжимает пальцы в кулак.

– Единство, граждане. Вот что нас ждёт. Единство рас, единство магии, единство всех, кто готов принять новый порядок.

Он улыбается. Улыбка долгая, застывшая, будто он вспоминает, как это делать.

– Это станет началом новой эры, – продолжает император. – Эры силы, величия и процветания. Вы увидите мощь, которой не было никогда. Мы откроем вам чудеса. Чудеса, которые изменят наш мир навсегда, – завершает он.

Экран гаснет, сменяется заставкой новостей.

Клавдия Петровна возвращается на кухню, бормоча: «Чудеса… у меня сковорода подгорает, вот это было бы чудо, если б не подгорала».

На экране реклама – настойчивые голоса призывают покупать колбасу, детское питание и артефакты для бытовой магии со скидкой двадцать процентов.

Я выключаю телевизор.

– Хватит на сегодня.

Поднимаюсь на второй этаж, в спальню Мещерской. Краг сидит на циновке, как будто так и сидел с моего предыдущего визита. Глаза закрыты, нити пульсируют – золотисто‑серые, напряжённые, как струны перед разрывом.

Чтоб не отвлекать, не лезу с расспросами, пытаюсь уловить ситуацию сам. Его каменные веки дрожат, будто он пытается сфокусироваться на чём‑то очень далёком. В какой‑то момент краг выдыхает, это звучит как скрежет камня о камень.

– Сегодня было много колебаний, – говорит он, наконец поднимая веки. В его глазах – усталость, похожая на ту, что бывает у людей после бессонной ночи. – Портал снова почти открылся. Но теперь с той стороны кто‑то активно сопротивляется. Не даёт стабилизировать проход. Ты опять хочешь спросить, не ваш ли это человек, Павел. А я отвечу – да, это возможно он. И его слабая магия блокирует наш канал. Не специально – он просто не может совместить свою энергию с нашей. Как будто мы тащим в разные стороны, а между ними – перегородка.

– Тогда нужно как‑то объяснить ему, что конкретно ему сейчас нужно делать, чтобы энергии совместились, – предлагаю я.

– Он не слышит нас, – краг закрывает глаза. – Я пробовал посылать импульсы. Ответа нет.

– А другие краги? – спрашиваю. – Со склада Новикова. Может, вместе вы сможете?

Краг медленно качает головой.

– Не поможет. У каждого свой отпечаток. Если их энергия вмешается, портал не откроется – он просто лопнет. И нас всех затянет в щель. Нужен один ведущий. А я уже начал. Менять нельзя.

– А артефакты? У нас есть подавители, детекторы, пара генераторов поля. Они же из Эфириума. Может, их как‑то приспособить? Новиков, помню, выторговывал у ваших скитальцев артефакты для накопления энергии, или что‑то вроде того.

Краг открывает один глаз, смотрит на меня с каменным спокойствием.

– Да, они из Эфириума, но они для другого. Глушат, ищут, создают помехи. А мне нужно накопить, а не рассеивать. Если я подключу их, они нарушат баланс. Канал схлопнется. Или хуже – откроется не туда. – Он закрывает глаз. – Я уже пробовал. В прошлый раз, когда вы спали. Чуть не сжёг полдома.

Я молчу. Значит, ждём.

– Сколько ещё?

– Не хочу больше загадывать. Как только накоплю достаточно.

– А если не накопишь?

Краг не отвечает. Только каменные пальцы сжимаются в кулак.

* * *

Утром последнего дня слышу за дверью шаги Грома – он не ходит тихо, даже когда старается, половицы всегда скрипят под его весом, но сейчас он явно не старается: шаги тяжёлые, быстрые, он почти бежит по лестнице, и я понимаю, что случилось что‑то, что нельзя решить автоматной очередью. Гром вваливается, останавливается у стола, тяжело дышит. Он проводит ладонью по лицу, хотя пота нет – просто жест от волнения, потом поправляет автомат на плече.

– У ворот три машины УНМА, два автобуса с бойцами, – выдыхает он, и я слышу, как он переводит дыхание между фразами. – Требуют открыть ворота.

Я раздвигаю штору на окне – внизу, у ворот особняка Мещерской, стоят чёрные машины. Автобусы с тонированными стёклами, «Газель» с оборудованием на крыше, джип командира с эмблемой УНМА на дверце.

Бойцы в камуфляже выстроились у ворот цепочкой. Кто‑то тащит таран – обычное строительное бревно, чем‑то обмотанное, скотчем что ли, явно нештатное, потому что оно то и дело выскальзывает из рук. Кто‑то держит жезл наготове, прижав к плечу. Один из бойцов, самый молодой, возится с застёжкой бронежилета – никак не может попасть липучкой на липучку. Товарищ рядом что‑то рявкает, поправляет ему лямку.

На этом паломничество к святыням Мещерской не заканчивается. Подкатывают ещё две легковушки, из которых выходят люди в штатском, но с артефактными жезлами и амулетами на шеях. Я присматриваюсь к их нитям – фиолетовые, насыщенные, с металлическим отливом. Такие я видел только у тех, кто работает лично на Белова. Не рядовые бойцы, не охранники – маги из высших родов. Император прислал элиту.

Все смотрят в сторону особняка. Командир стоит у ворот, поднял руку, что‑то говорит в рацию.

– Не обычные проверяющие, – я качаю головой. – Элитный отряд. Приказ – наверняка если не уничтожить, то уж точно изолировать.

– Думаешь, вся эта делегация за тобой? – Гром переводит взгляд на окно.

– Не буду исключать. – Я отхожу от окна. – Увидели ролики, приехали брать автографы у того самого Артёма Серпова, который уже… сколько там, раза три, наверное, отбивал осады в своём «Чёрном Воронке». Теперь хотят проверить, не сдулся ли за время скитаний по подпольям.

– А ты сдулся? – Гром поднимает бровь, пихает меня локтем.

– Не дождутся, – усмехаюсь я. – Я‑то уже привык.

– Привык к осадам? – не верит Гром.

– К тому, что враги не умеют придумывать ничего нового, – поправляю я. – Таран, жезлы, пара магов для подстраховки. Скукота. Леонид где?

– На первом этаже, чай пьёт с Клавдией Петровной, – Гром делает серию ударов кулаками по воздуху. – Она его заставила. Говорит, он как скелет. А он оправдывается, что раз он невидимка, то можно не кормить – всё равно не видно.