Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Молот усмехается, поправляет зеркало заднего вида.

– А кто им ещё расскажет? Император скажет – значит, иномирцы. Через час после взрыва по всем каналам покажут, как «чужаки» пытались уничтожить символ нашей власти.

– И всё? – Петрович кривится. – Просто скажут – и поверят?

– А у них есть выбор? – Молот хлопает его по плечу. – Мы делаем грязную работу, брат. За нас молятся, нас боятся, нас не благодарят. Но когда враг будет повержен – император вспомнит о верных сынах. А ты получишь место в новой Империи.

Петрович сглатывает, смотрит в пол. Нити его вспыхивают оранжевым, пульсируют часто – будто в груди у него моторчик завелся. Плечи расправляет, даже подбородок приподнимает. Видимо, представил себя в этой самой «новой Империи» с орденом на шее.

«Место в новой Империи». Звучит почти как «работа за еду», только пафоса больше. Но мне ли судить? Я сам обещал Шереметеву место во временном правительстве. Разница лишь в том, что его Империя – это маска для ящерицы, а моё правительство будет хотя бы человеческим. Или я себя обманываю?

Пересекаем МКАД, въезжаем в город. Я узнаю улицы – сначала спальные районы, потом уже и центр. Мэрия вырастает за окном – серое массивное здание с колоннами и гербом на фронтоне. На площади перед ней толпа. Плакаты, флаги, отдельные выкрики: «Правды!», «Долой засилье чужаков!». Кто‑то что‑то вещает в мегафон, но из фургона слов не разобрать.

Вглядываюсь в толпу, ищу знакомые лица, ищу наш автобус. Или замаскировались, или ещё не подошли. Придётся рассчитывать на себя. Хотя, если честно, я и так всегда на себя рассчитываю.

Водитель объезжает здание, сворачивает в подземный гараж. На въезде – шлагбаум, при нём – охранник. Тот видит «Газель», машет рукой – пропускает без проверки.

Я присматриваюсь к его нитям – всё спокойно. Значит, мы заезжаем как свои. Не зря Молот раньше служил в УНМА.

Спускаемся по рампе на паркинг. Лампы под потолком мигают с таким интервалом, будто у них эпилепсия. Вентиляция гудит, и сквозь этот гул снаружи доносится приглушённый рёв многотысячной толпы, а тот, кто орал в мегафон, по ходу уже охрип.

Молот вылезает из кабины первым. Оглядывается, принюхивается – как пёс, который вышел по малой нужде. Машет водителю:

– Давай, ставь в угол.

Фургон сдаёт назад, водитель крутит баранку, паркуется у дальней стены, прямо под табличкой «Выезда нет». Глушит двигатель.

– Выходим, – командует Молот, распахивая заднюю дверь.

Все выскакивают, как семечки из переспелого подсолнуха. Лысый с черепом на шее поправляет автомат – лямка заела, он дёргает, чертыхается матом. Щуплый с бегающими глазами хватается за арбалет, болты в подсумке позвякивают. Петрович проверяет тетиву своего арбалета – палец скользит, тетива звенит, он довольно улыбаетя. Константин молчит, перебрасывает «Глок» из руки в руку, будто это не оружие, а любимая игрушка.

Я спрыгиваю последним. Колени чуть подгибаются – после часа в тесном кузове мышцы затекли.

– Перчатки забыл, – говорю, задерживаясь у фургона. – Я сейчас.

Молот быстрым шагом идёт к двери – железной, с рычагом и табличкой «Запасный выход». Замечаю, как уже на ходу он вытаскивает из кармана куртки чёрный пульт. Сжимает его, держит в максимальной близости наготове. Нервы, наверное. Или может у него этот детонатор как талисман.

Петрович оглядывается на отстающего меня, морщится.

Лысый, Щуплый ждут у выхода, переминаются с ноги на ногу. Константин, похоже, уже вышел вслед за Молотом.

А что, если просто подменить договор у всех по очереди? Сначала Молот – убрать палец с кнопки. Потом у остальных.

В теории – да. На практике – нет.

Во‑первых, молот уже вышел. Во‑вторых, он уже здесь достал пульт. Одно движение, и он нажмёт. По его движениям, по его нитям, он сам неслабо волнуется, я бы даже сказал, что он на взводе. Если я сейчас начну колдовать, где гарантии, что он не дёрнется? А дёрнется – нажмёт. Инстинктивно даже, рефлексом. И тогда всем конец. И мне, и им, и бомбе, которая рванёт прямо здесь.

Начать если с Лысого – остальные заинтересуются его изменившимся повелением. Потом берём Щуплого – уже двое странных в команде, это ещё больше хаоса. Потом Константина. Потом Петровича. А Молот, пока я всех обрабатываю, будет стоять всё так же с пальцем над кнопкой.

И вот в чём проблема: пёс его знает, как поведёт себя Молот, когда увидит, что его люди под внешним воздействием, типа, накрыли операцию какие‑то невидимые маги. Лекций по обучению приёмам камикадзе у нас в их логове не было, но может быть это только при мне их не было, а на самом деле… А так вот опустит палец, типа, всё пропало, как фанатик, которому нечего терять.

И тот же результат.

Значит, сначала – убрать бомбу в безопасное место. Чтобы даже если Молот нажмёт, мы хотя бы успели упасть.

Я залезаю в кузов. Зелёный ящик с синей маркировкой, притянутый к полу нейлоновыми ремнями в два пальца шириной. Достаю нож – рукоятка липкая, ладонь взмокла.

Сзади слышу шаги. Щуплый. Может, почуял неладное, а может, что‑то забыл.

– Ты чего? – заглядывает он в кузов, щурится подслеповато.

Глава 14

– Да так, крепления глянул, – не оборачиваюсь. – А то отвалится.

– Отвалится? – Он хмыкает. – Мы же не едем никуда.

– Мало ли, – пожимаю плечами, – может, Молот передумает и решит по городу покататься.

Щуплый не уходит. Стоит, смотрит. Нити его жёлтые, тревожные – дёргаются, как провод под напряжением.

Я убираю нож в карман, поворачиваюсь к нему. Глаз у него тоже дёргается – нервный тик, он трогает его пальцем, но не помогает. Надо куда‑нибудь его отправить, мне он тут явно не нужен. Подхожу ближе, голос понижаю до шепота:

– Слушай, брат. А тебе не кажется, что Молот нас кидает?

У Щуплого глаза становятся как у кота, который увидел собственное отражение в зеркале в первый раз.

– Ты с ума сошёл? – шепчет он, и в шепоте этом столько искреннего ужаса, будто я предложил ему расстрелять императора. – Командир – наш отец родной!

– Отец родной нажмёт кнопку снаружи, а мы останемся внутри под завалами, – говорю ему прямо в лицо. Сам он дышит часто, взволнован. – Подумай. Он уже наверху, сейчас нажимает детонатор, и бам! А мы тут, на паркинге. Успеем выбежать? Я вот сомневаюсь.

Щуплый бледнеет. Даже в тусклом свете паркинга видно, как кровь отливает от щёк. Он сглатывает, кадык прыгает вверх‑вниз.

– Но он сказал…

– А ты проверь, – перебиваю его. Беру его нить – «я верю командиру, я делаю всё, что он велит» – и меняю на «я сомневаюсь, я должен убедиться, я проверю пульт сам». – Подойди к нему, просто поговори о чём‑нибудь постороннем, а сам пронаблюдай, не дрожит ли у него палец над кнопкой.

Щуплый ещё раз сглатывает, кивает – быстро, часто, как курица зерно клюёт. Разворачивается и почти бегом направляется к выходу.

Я снова достаю нож. Перерезаю первый ремень – нейлон трещит, волокна разъезжаются, пластиковая оплётка скручивается в мелкие спиральки, как стружка из‑под рубанка. Второй ремень – быстрее, рука уже привыкла. Третий. Четвёртый – бомба кренится, я подхватываю её за скобу.

В кузов заглядывает Лысый. Увидел меня, нож, бомбу на боку – брови лезут на лоб.

– Ты чё творишь⁈

Я спрыгиваю с бомбой на бетон. Ноги протестующе хрустят – двадцать кило, не шутка.

– Валим отсюда, – говорю ему, перехватывая ящик поудобнее. – Молот решил нас кинуть. Щуплый уже с ним разбирается, проверяет пульт. Хочешь остаться под завалами – твоё дело.

Лысый колеблется. Нити его – ярко‑оранжевые, растерянность пополам с недоверием.

– Врёшь, – выдавливает он, но голос уже не уверенный.

– А ты проверь. – Киваю в сторону двери. – Сходи, посмотри, кто с пультом и что он делает.

Лысый переводит взгляд с меня на дверь, потом обратно.

– Ладно, чёрт с тобой, – бросает он и, развернувшись, почти бежит к выходу.

Я остаюсь один. На некотором расстоянии, возле колонны, вижу решётку дренажного канала – широкая, чугунная, с ромбовидными прорезями. Рядом на стене – знак пожарного резервуара, красный, потрёпанный, с пиктограммой воды. И прямо над ним, на колонне, – агитационный плакат. Император, подпись «Великий день единства». Смотрит на меня, как укоряющий родитель.

Канализация или технический отсек. Туда. Там, если рванёт, последствия будут скромнее…

– Стой! – орёт кто‑то сзади.

Волоку ящик к решётке. Тяжеловато, неудобно, да и я пока не тяжелоатлет – я маг, мать его, а маги обычно носят только дипломы об окончании курсов повышения квалификации.

Решётка. Ставлю ящик рядом, хватаюсь, дёргаю – с металлическим скрежетом края чуть приподнимаются. Сую под них пальцы, тяну вверх. Решётка поддаётся, откидывается с грохотом.

Внизу – темнота. Пахнет застоявшейся водой, ржавчиной. Дренажный тоннель или пожарный резервуар – хрен разберёшь. Но вода поглотит удар.

Подхватываю ящик, подтаскиваю к краю отверстия и сталкиваю вниз. Ящик падает, ударяется о стенки, потом всплеск.

В дыру также улетает сорвавшийся, видимо, с колонны плакат Императора.

Поздравляю, ваше величество. Вы теперь часть городской канализации. Место в истории вам обеспечено – прямо между дрейфующим мусором и канализационными крысами. Зато не душно, не жарко, и подданные не достают. А вслух бормочу в адрес своих фанатичных коллег:

– Всё, ребята. Теракт переехал в дренаж. Можете звонить и докладывать: операция «Чистота» захлебнулась.

Поворачиваюсь. Лысый уже вернулся. Лицо перекошено, кулаки сжаты.

– Ты всех обманул! Молот нормально держит пульт, он не собирался нас кидать!

– Ну и отлично, – пожимаю плечами. – Значит, он вас любит. Останетесь с ним под завалами.

Лысый вскидывает автомат.

– Предатель!

Короткая очередь – от бедра, не целясь. Пули выбивают бетонную крошку из колонны, но я уже упал на пол, перекатился за эту самую колонну. Плечом ощущаю влажное тепло, куртка в том месте порвана – задел, видать. Не глубоко, царапина, но кровит.

Слышу, как из двери выскакивает Молот. Лысый орёт ему во всё горло:

– Командир, он бомбу в канализацию выкинул!

Молот, судя по тому, как прервался топот, замирает. Я выглядываю – тот смотрит в мою сторону, в руке пульт – чёрная пластиковая коробочка, кнопка прикрыта прозрачным колпачком. Палец лежит сверху.

Вот чего я и опасался. Не доведи этому фанатику сейчас решить, что всё пропало, и нажать кнопку. Вода водой, но нам что‑то наверняка прилетит, мы ж тут все, как сельди в бочке. Да, эффект будет не тот, но двадцать кило пластида – это не петарда.

– Валим! – рявкает Молот своим. – Пусть эта крыса сама тут взрывается!

Он машет рукой в сторону выхода. Щуплый уже бежит. Константин, только что вбежавший, разворачивается выбегать обратно. Лысый колеблется, опускает ствол.

Первым делом убираю угрозу. «Подмена договора». Беру нить Молота – «я сжимаю пульт, я готов нажать» – и меняю на «мои пальцы сами разжимаются, пульт выскальзывает, я не могу его удержать». Я отказался от этой идеи, когда бомба была в фургоне, слишком тонкая работа для пальца над кнопкой, но теперь почему бы и не?

Нить дёргается, пульсирует алым. Молот вздрагивает, его пальцы непроизвольно разжимаются. Пульт падает на бетон, пластмассовый хруст, колпачок отлетает, коробочка раскалывается надвое. Крошечная круглая батарейка выскакивает и катится куда‑то прочь. Сделано в Поднебесной для верных сынов Империи. Ставлю плюсик за качество.

Теперь можно и с остальными поиграть.

«Подмена договора». Беру нить Лысого – «я слушаюсь Молота, я ухожу с ним, я не стреляю» – и меняю на «я слушаюсь себя, я ненавижу предателей, я стреляю в того, кто предал меня, а предал меня – Молот, потому что он хотел нас всех взорвать».

Нить Лысого становится ярко‑оранжевой. Он вздрагивает всем телом, как от удара электрошокером. Глаза его стекленеют на долю секунды, а потом он резко разворачивается и даёт короткую очередь в сторону Молота.

Три пули высекают искры из косяка двери в метре от его головы. Молот падает на бетон лицом вниз, закрывает голову руками.

– Ты чё творишь⁈ – орёт Константин, наставляя «Глок» на Лысого.

– Не знаю… – бормочет Лысый, и голос у него такой, будто он только что проснулся и не понял, где находится. – Само как‑то…

Константин переводит ствол на меня. Откуда‑то с другой стороны вдруг тоже звучит очередь. Пули щёлкают по колонне рядом с Константином, он шарахается, падает на спину, «Глок» летит в сторону. Гром.

– Всем лежать! – рявкает Гром. Он спускается вниз, автомат наизготовку.

Из‑за колонны выходит краг – этакая каменная глыба. В его руке болтается Петрович – ноги не достают до пола, лицо перекошено, руки пустые. Арбалет валяется метрах в пяти.

– Этот пытался бежать, – басит Краг. – Я его догнал.

Петрович хрипит, пытается что‑то сказать, но Краг слегка встряхивает его – тот замолкает и только булькает.

Ну вот и наши подоспели.

Константин уже на коленях, руки за голову. Щуплый сидит на бетоне, прижав колени к груди, раскачивается вперёд‑назад. Лысый стоит с поднятым автоматом, но не стреляет – смотрит на ствол в своих руках, будто видит его впервые.

Гром собирает оружие. Лысого, Петровича, Щуплого и Константина он связывает пластиковыми стяжками – руки за спину, ноги тоже. Плотно, так что даже если захотят бежать, смогут только кувыркаться.

Молота связываю отдельно. Прижимаю его лицом к полу, Гром затягивает стяжки на запястьях. Молот дёргается, пытается укусить меня за руку, но я уворачиваюсь.

Он поднимает голову:

– Ты зря это, Связев. Белов узнает.

– Обязательно, – соглашаюсь я. – Только не от тебя.

Молот хрипит, всё ещё пытается дотянуться до разбитого пульта – со связанными ногами у него получаются смешные дёрганые движения, будто он пытается станцевать лезгинку лёжа. Я быстро подхожу, пинком отшвыриваю обломки пульта подальше.

– Гром, – говорю, – как вы вообще сюда пробрались?

Тот усмехается, поправляет автомат.

– Через тот же выход. Твои «коллеги» дверь открыли, мы и зашли. Все камеры мира нас, наверное, запечатлели, но что уж теперь.

Словно в ответ снаружи, со стороны автомобильного спуска, доносится нарастающий вой сирен. Да не одной, а нескольких, перекрывающих друг друга. Следом – топот множества ног, и голоса: «Оцепление!», «Взвод, за мной!». Должно быть, спецназ, те самые, что охраняли мэрию.

– Время на исходе, – бросаю я. – Пленных в автобус. Всех пятерых.

У Молота на поясе висит небольшая чёрная сумка, потёртая, на длинном ремне. Срываю, закидываю на плечо – тяжёлая, звякает чем‑то металлическим. Потом беру общий рюкзак у служебной двери, кидаю Грому.

Поднимаемся наверх. Все вместе: я, Гром, Краг и пятеро пленных, связанных.

Автобус Скорбенко стоит сразу напротив выхода, с раскрытой дверью. Сам водитель за рулём, дымит сигаретой, высунув руку в окно. Возле него стоят двое в форме. Полиция. Оба с автоматами на ремнях. Что‑то втирают Скорбенко, тот разводит руками, мол, не знаю, ничего не знаю.

Сейчас как увидят весь этот дурдом – пленных, Грома с автоматом, Крага. Объяснять замучаемся.

– Это по наши души? – шепчет Гром, поправляя автомат на плече.

– Сейчас решим.

«Подмена договора». Беру нить первого полицейского – «я должен проверить этот автобус, я выполняю приказ» – и меняю на «я услышал странный шум за углом, надо срочно идти туда».

Полицейский вздрагивает, поворачивает голову, вслушивается. Трогает второго за локоть:

– Там кто‑то есть. Пошли.

– Что? – тот не понимает.

– Говорю, шум. За углом. Быстро.

Второй пожимает плечами, но идёт за ним. Оба сворачивают за угол, и больше мы их не видим.

Скорбенко качает головой:

– Вы чего так долго? Эти двое уже пять минут вопросы задают. Я уж думал, всё.

– Загружаемся, – командую. – Быстро.

Гром заталкивает Молота в салон, Краг подхватывает Лысого, Щуплого, Константина и Петровича. Усаживаем пленных на задние сиденья.

Забираюсь в салон последним, падаю на сиденье. Сумку и рюкзак кидаю на соседнее кресло.

– Погнали, – говорю.

Скорбенко трогается и спокойно, по‑Скорбенковски, по‑ритуальному отъезжает от здания мэрии. В зеркале заднего вида вижу, как полицейские возвращаются на прежнее место и ныряют в дверь на подземную парковку.

– Куда? – спрашивает Скорбенко.

– На склад Новикова. К иномирцам. Пусть сами решают, что с этой пятёркой делать.

Гром смотрит в окно на удаляющуюся мэрию, потом на меня.

– Думаешь, они их примут?

– Ещё как примут. И за этот приём, если что, у меня совесть чиста.

Сняли нас сегодня, конечно, терабайт наверное на сотню. С разных ракурсов. Белов получит картинку и наверняка добавит пару новых пунктов в мой «послужной список». Но он и так меня ненавидит. Так что, терабайтами больше, терабайтами меньше, какая разница? Если ему понадобится повод для новой облавы, он его всегда найдёт. Хоть за неправильную парковку.

* * *

Возвращаемся в особняк к вечеру. Отвезли на склад Новикова всех, и нашего пленного Серёгу тоже. Иномирцам я шепнул, чтобы не устраивали самосуд: без убийств, без пыток, кормить хотя бы раз в день, давать воду и место где спать. А если захотят казнить, то архиважно спросить сначала у меня. Я пока не готов к роли палача, а совесть у меня и так не сахарная. Один из тамошних крагов скрежетнул каменными зубами – похоже, ожидал другого приказа, – но слово дал.

Клавдия Петровна встречает на крыльце.

– Живой, – констатирует она. – Слава тебе, Господи.

– Живой, – киваю.

В доме тепло – натоплено так, что я сразу начинаю потеть. Стягиваю куртку, Клавдия подхватывает, морщится:

– Весь в грязи, да и кровь у тебя тут.

Она вздыхает и уходит в прачечную. Я иду в гостиную, падаю в кресло.

Заходит Петров, садится напротив, похрустывает пальцами.

– Считаю трофеи, – говорит. – Два автомата, три арбалета, пять пистолетов, глушители. Подавитель магии тот, что вы привезли, цел. Ещё нашёл планшет.

Петров протягивает планшет – старенький «Сунгсунг», экран в трещинах, но работает. Я включаю, открывается приглашение ввести пароль. Заблокирован, чего ещё можно было ожидать.

Однако… Моё внимание привлекает фото, установленное в качестве обоев рабочего стола. На снимке трое мужчин. Первого я узнаю сразу. Доктор Марченко. Тот самый руководитель проекта «Переплавка», который хотел превратить меня в подопытного кролика. Лаборатория, саркофаги, сферы, которые он на меня наслал. Здесь на фото он моложе, но бородка всё та же, седая, такие же глубоко посаженные глаза. Стоит справа, руки в карманах лабораторного халата.

Второго я узнаю тоже. Молот. Молодой, без шрамов на лице, ещё без этой жёсткой складки между бровями. Стоит в центре, подался вперёд, будто хочет загородить собой остальных. Уверенный, нагловатый. Не верю своим глазам.

Третий – худой, с острыми чертами, в дорогом пиджаке. Незнакомый.

Снизу прямо на снимок нанесена подпись: «Прометей, 2015. Основатели.»

Марченко. И Молот. Основатели «Прометея».

Я откидываюсь на сиденье, выдыхаю. Петров косится на меня, но молчит.

«Прометей» – организация, которая ставила эксперименты над аномалами, превращала людей в батарейки, создавала артефакты. Которую я считал разгромленной после того, как мы взяли лабораторию. А её основатели – один учёный‑фанатик и террорист, которого я только что связал и увёз на суд иномирцам.

Вот так сюрприз. Не сказать, что я офигел – я вообще редко офигеваю, слишком много дерьма видел. Но внутри ёкает. Приятного мало. Значит, «Чистые» – не просто фанатики на подхвате у императора. Они – прямое порождение того самого «Прометея». И их нынешний лидер когда‑то стоял у истоков.

А Марченко? Где он сейчас? Тоже где‑то здесь, под боком?

– Что там? – спрашивает, наконец, Петров.

– Семейный альбом, – отвечаю. – Очень познавательный. Особенно если учесть, что на одной фотке наш Молот и один старый знакомый, который очень хотел меня препарировать. А вот посмотри сам. Третий. Кто это?

Петров наклоняется, вглядывается.

– Не знаю. Впервые вижу.

– Ясно. – Я кладу планшет на стол. – Бывшие сотрудники «Прометея». Они верят в императора как спасителя и используют старые разработки. Хотя, что‑то мне теперь подсказывает, что ни фига это не старые разработки, а именно эти ребята первыми вышли в Эфириум, к иномирцам, и наладили с ними торговлю, оттуда и подавители магии, детекторы аномалий, артефакты‑переводчики… А один из предводителей – бывший коллега Марченко. Фанатик‑идеалист.

– Опасный фанатик, – добавляет Гром, заходя в гостиную с кружкой чая.

Следом появляется Клавдия Петровна, приносит на подносе чайник, фарфоровые чашки, блюдце с пирогами – румяные, масло на них блестит.

– Ешь, – командует она. – Пока горячее.

Я беру пирог, откусываю. Капуста хрустит, тесто тает во рту. Клавдия наливает чай – густой, почти чёрный, с мятой.

Я подношу кружку ко рту, но не пью.

Марченко и Молот когда‑то работали вместе. Значит, наш Молот – часть старой системы. Но он – максимум боец, но не мозг. А мозг – это тот, кто сидит в тени.

Ставлю кружку на стол нетронутой.

Может, он уже смотрит на нас. А мы даже не знаем, в какую камеру улыбаться.