Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

– И вы убиваете безоружных?

– Они не безоружные! – глаза Серёги вспыхивают, нити становятся красными. Руки дёргаются в стяжке. – Они скверна… иномирцы и их пособники. У них магия, артефакты. А вы нас…

– Кто тебе сказал? – спрашиваю. Он не отвечает, только зрачки бегают. Н‑да, фанатизм – он как простуда: один чихнул – и все заболели. И, похоже, его убеждения крепче его же рук. Ну что ж, тем ценнее будет переубеждение.

– Молот. И нам показывают видео – как иномирцы нападают на деревни, как аномалы взрывают дома.

Я достаю телефон, открываю запись – ночь, императорский балкон. На тепловизоре всё холодное: стена, перила, воздух. И сам император такой же. Потом на секунду тело вспыхивает оранжевым, будто внутри что‑то включилось, и снова гаснет до серого фона. Человек так не может. Протягиваю Серёге:

– Смотри. Это не человек. Твой кумир – в лучшем случае кукла с дистанционным управлением.

Он поднимает голову, смотрит на экран. Водит глазами по лицу, потом переводит взгляд на меня.

– Это император. – ещё раз объясняю я. – И кстати, у него зрачки как у рептилии. Он не человек. Твой Молот работает на пришельца, который хочет уничтожить всех людей.

Парень бледнеет. Даже под грязью видно, как бледнеет, даже губы становятся серыми. Он качает головой – резко, будто отгоняет муху.

– Врёшь…

– Не вру. – Убираю телефон, смотрю ему в глаза. – Хочешь проверить – дам адрес клиники, где делали генетическую экспертизу. Съезди сам. – Делаю паузу. – Какую очередную херню вы готовите? Серёга, не тупи. Я знаю, что вы что‑то планируете. Говори.

Он молчит долго. Я жду, не тороплю.

– Скоро, на днях, – наконец выдавливает Серёга, опуская голову. – Подрыв здания мэрии. Император ждёт показательной акции, чтобы под шумок оправдать усиление власти. Вину повесят на иномирцев.

– А куда вы приводите новеньких? Тех, кого вербуете.

– Офис в переулке за Садовым кольцом. «Центр психологической помощи». Код домофона 1812, пароль «Чистое небо».

Я поднимаюсь с ящика. Информация есть, этого пока достаточно.

Выхожу, Гром за мной. Запирает дверь конюшни на висячий замок – дужка щёлкает, я проверяю, дёргаю.

– Что с ним делать? – спрашивает он.

– Подержим пока. Решим после.

Ирина, Петров, Гром, иномирцы – последние, правда, сидят с нами не от большого интереса, а просто потому, что мы оккупировали их библиотеку.

– Я иду к «Чистым», – объявляю всем. – Легенда: иномирцы убили моего отца, а власти бездействуют. Хочу им отомстить.

Гром сидит в кресле, вертит в руках гильзу.

– Опасно. Если вычислят – назад не выпустят.

– Вычислят, если буду тупить. А я не буду. А не выпустят – я очень хорошо попрошу, чтобы выпустили. Общаясь с князьями да княгинями я теперь пипец какой вежливый и умею попросить.

– И сколько ты там пробудешь? – Ирина смотрит на меня так, будто уже прощается со мной если не навсегда, то очень и очень надолго.

– Дня три‑четыре. Узнаю, кто такой Молот, откуда артефакты, и главное – что за акция с мэрией. Детали.

– Ты будешь не на связи? – она закрывает глаза на секунду, массируя виски кончиками пальцев.

– Свой телефон оставлю здесь. Возьму кнопочный – его проще спрятать.

Скорбенко в который раз крутит сигарету в пальцах, но не зажигает – здесь не курят. Но я вижу, как он то и дело нюхает фильтр.

Поднимаюсь, смотрю в окно – мокрый снег валит хлопьями.

– А мы? – Гром подаётся вперёд, опираясь локтями на колени, и сцепляет пальцы в замок.

– Будете ждать сигнала и готовиться к бою. Если они планируют подрыв – нужно быть наготове. Если я не остановлю их изнутри, вы вступаете.

В этот момент откуда‑то снизу раздаётся отчаянный крик Клавдии Петровны:

– Пожар!! Горим!!

Я вскакиваю. Распахиваю дверь, в коридоре пахнет горелым, и тут же на весь дом орёт пожарная сигнализация.

Глава 12

Бегу по коридору, слышу, как за мной ломятся остальные. Повсюду дым. Не сказать, что густой, но глаза щиплет. Визг сигнализации уже режет уши.

Сбегаю по лестнице, перепрыгивая ступеньки. На первом этаже дыма больше.

Хватаю со стены огнетушитель, срываю чеку. Пробираюсь вперёд, почти наощупь.

Иду в направлении кухни – дым там гуще, тянет явно оттуда. Сквозь пелену в дверном проёме вижу мечущиеся тени.

– Разлом четвёртого уровня⁈ – вырывается у меня. – Давненько их не было, будь они неладны…

– Разлом моих оладьев, – слышу сквозь треск сирены голос Клавдии Петровны.

Влетаю на кухню. На плите что‑то чадит, оранжевые отсветы. Клавдия Петровна стоит с половником, кашляет, машет рукой.

– Всё, всё, отставить панику! – кричит она. – Оладьи, проклятые, сгорели!

Я опускаю огнетушитель, выключаю конфорку.

– Гром, выруби сигнализацию! – кричу.

Гром уже у щитка в прихожей, щёлкает тумблером. Сирена замолкает, но в ушах всё ещё звенит.

Клавдия Петровна выдыхает, садится на табурет, вытирает слёзы от дыма.

– Чтоб их, старый чугун, – вздыхает.

Я вытираю лицо рукавом.

– Если мы на каждую сковородку так будем реагировать, враг нас без выстрела возьмёт, – обвожу взглядом задымлённое помещение.

– Да ладно, – бурчит Гром, возвращаясь. – Зато все живы.

В этот момент в дверях кухни возникает Мещерская. На ней длинный пушистый кардиган, под которым шерстяное платье, на ногах комнатные тапки с помпонами. Волосы убраны в тугой пучок, на лице маска. В руке – хрустальный стакан с тёмной жидкостью, в который она, видимо, плеснула чего‑то покрепче.

– Что за светопреставление? – говорит она с ледяным спокойствием, но под ним – кипяток. – Пожар? Кто‑нибудь вызвал МЧС?

– Оладьи подгорели, – объясняю так же спокойно, – Всё в порядке.

– Оладьи⁈ – Мещерская переводит взгляд с закопчённой сковороды на меня, затем на Клавдию Петровну. – Да вы мне мои нервы скоро спалите к чертям! А они стоят дороже, чем весь этот особняк! У меня через час переговоры с банкирами, а вы мне тут… – она одёргивает сползающий рукав кардигана и резким движением поправляет воротник. – Я не могу сосредоточиться, когда орут ваши оладьи!

Гром виновато смотрит в пол. Клавдия Петровна хочет что‑то сказать, но Мещерская её перебивает:

– Всё, хватит. Разбирайтесь сами. Ещё один фальстарт – и я вызову не МЧС, а вневедомственную охрану. На разборки. С вами.

Она вздыхает, отпивает из стакана и, не добавив больше ни слова, разворачивается и уходит. Тапки с помпонами шлёпают по паркету.

Ирина вздыхает. Гром косится на меня.

Поднимаемся наверх, рассаживаемся по местам.

– Как я уже говорил, – продолжаю я. – Дня три‑четыре. Узнаю, кто такой Молот, откуда артефакты, и главное – что за акция с мэрией.

Гром не отвечает. Но я и так знаю, что он не в восторге от такого плана – сидеть в тылу и ждать не его тема. Вон как челюсти сжаты, как желваки играют.

Отдаю ему свой телефон. Мне хватит и дешёвой «кнопки», купленной в переходе у метро «Динамо» за пятьсот рублей, с царапиной на экране и стёртыми цифрами на кнопках.

– Буду отправлять смс. В ответ ничего не пишите, если не попрошу. Гром, ты за старшего.

Гром кивает, сжимает мою руку. Хрустеть ею конечно было не обязательно. Н‑да, княгине Мещерской лучше было бы в скором времени оборудовать здесь спортзал. Для блага каждого из нас, воистину.

– Прямо сейчас? – тихо спрашивает Ирина.

– Билеты куплены, поезд уходит, – усмехаюсь я. – А если без шуток: чем быстрее я там окажусь, тем меньше эти «чистюли» успеют намутить новой херни.

Я выхожу на крыльцо, сажусь в автобус. Скорбенко везёт меня к указанному адресу, который указал пленный. Всю дорогу молчим. Он курит, открыв окно, дождь залетает внутрь.

Здание – обычная облупленная двухэтажка, каких в центре полно. Табличка с режимом работы приклеена к двери на скотч, один угол отклеился. Домофон старого образца – чёрная пластиковая панель с кнопками и крошечным объективом. Набираю код, который выдал Серёга: 1812. Тишина. Потом щелчок, и динамик оживает:

– Назовите пароль.

– Чистое небо.

Замок жужжит, дверь открывается.

Внутри чисто, но нестерпимо тихо – ни музыки, ни разговоров. За стойкой администратора сидит девица лет двадцати пяти. У неё русые волосы, собранные в пучок, и очень скучающее лицо. Она вертит в пальцах колпачок от ручки, смотрит в монитор, потом переводит взгляд на меня.

– Вы по записи?

– Нет. У меня отца убили иномирцы. Я хочу помочь. Код и пароль мне дал… знакомый.

– По какому вопросу? – Она хмурится, откладывает колпачок, нити её серые, спокойные.

– Сказали, вы… помогаете тем, кто пострадал от чужаков. Я хочу вступить.

Она достаёт из ящика стола бланк, протягивает его вместе с ручкой.

– Заполните. И телефон не забудьте.

Я пробегаю глазами анкету. ФИО, дата рождения, образование. Дальше пункты:

«Насколько легко вы принимаете решения в критической ситуации?» – варианты: очень легко, легко, затрудняюсь, тяжело.

«Как часто вы испытываете раздражение?» – редко, иногда, часто, постоянно.

«Считаете ли вы, что некоторые люди заслуживают наказания?» – да, скорее да, скорее нет, нет.

«Что вы делаете, когда видите несправедливость?» – вмешиваюсь, вызываю полицию, прохожу мимо, не замечаю.

«Бывают ли у вас приступы сильного страха?» – никогда, редко, иногда, часто.

Проверяют, не сбежит ли в трудный момент, не начнёт ли истерить, а главное – готов ли молча выполнять. Ничего прямо криминального, но красноречиво.

Ставлю галочки, отдаю бланк обратно. Девушка берёт, просматривает, после чего уходит в коридор. Возвращается через минуту.

– Пройдите, вас приглашают.

Она проводит меня в маленькую комнату с пластиковыми стульями. Окно затянуто жалюзи, пол линолеум, на стене – плакат с перечёркнутым иномирцем. Через пять минут заходит мужчина в дешёвом костюме, с бейджиком «Психолог». Возраст за сорок, лицо гладко выбрито. Он садится напротив, кладёт на стол планшет.

– Дмитрий?

– Да.

– Я посмотрел вашу анкету. Расскажите подробнее, что случилось с отцом.

Я вздыхаю, тру лицо ладонью – жест усталости, отрепетированный на подходе.

– Он работал на складе. Обычная работа, ничего особенного. Иномирцы напали ночью. Убили всех – охрану, грузчиков. Отца я даже не видел в гробу. Закрытый гроб.

– И вы пришли к нам? – Он смотрит на меня поверх очков. Нити его слегка желтоватые – оценивает, верить или нет.

– А куда ещё идти? Полиция не помогает. Император говорит о единстве рас. А иномирцы убивают людей, и никто ничего не делает. – Голос намеренно делаю хриплым. – Я слышал, вы… действуете. Не словом, а делом.

Он делает паузу, перелистывает что‑то на планшете.

– А что вы умеете? Кроме того, что пишете в анкете – «спорт, стрельба».

– Стрелять умею, отец научил. Спортом занимался. Физически готов.

– То есть вы – обычный человек без магии.

– Без магии. – Пожимаю плечами. – Я не аристократ. Но от этого иномирцы не стали менее опасны. И отца они убили не за магию.

Он откладывает планшет, сцепляет пальцы в замок.

– У нас есть программа реабилитации. Но это не санаторий, Дмитрий. Это серьёзная работа с риском для жизни. Мы тренируем людей, которые хотят защищать своих близких и свою страну. Вы готовы?

– Готов. Я ничего не боюсь, мне нечего терять.

Проверяет он сейчас не правдивость, а решимость. По нитям вижу – моя легенда соответствует. Жёлтый отлив стал почти золотым, он заинтересован.

– Хорошо. – Он встаёт, протягивает руку. – Тогда ждём вас завтра к 19−00 по адресу, который я сейчас сброшу. Не опаздывайте. С собой ничего, кроме сменной одежды и личных вещей – остальное выдадим. Телефон и документы заберут на въезде, вернут при выходе. Это стандартная процедура.

– Понял.

Жму руку. Ладонь сухая, пожимает крепко. Нити – без цветовых всплесков, натяжений или колебаний, всё чисто. Выхожу, закрываю за собой дверь.

* * *

На следующий день я уже сижу в набитой маршрутке. Со мной мужики с опухшими лицами, парень с татуировкой на шее, тихая женщина в платке. Все молчат, смотрят в окно. Едем за МКАД, проезжаем насквозь несколько поселков, потом некоторое время через лесополосу. На въезде – бетонные блоки, КПП с камерами. Водитель показывает бумажку охраннику, тот машет рукой.

База оказывается бывшей воинской частью. Казармы из красного кирпича, плац, поросший бурьяном, ангар с открытыми воротами. Меня заводят в двухэтажное здание, где меня встречают двое в камуфляже. Они без опознавательных знаков, но с артефактными дубинками на поясах.

– Телефон, паспорт, – командует один, не глядя.

Я отдаю дешёвую «кнопку» и паспорт. Он кладёт их в сейф, поворачивает ключ.

– Жди.

Через пять минут ко мне приходят. Сначала это другой охранник, с амулетом на шее – серый камень в оправе, пульсирует тусклым светом. Он поднимает амулет, чтобы направить на меня.

Но я уже вижу его нити. Его установка: «проверить новичка на магию».

«Подмена договора». Меняю на: «всё чисто, можно пропускать, не проверяя».

Нити дёргаются, становятся золотистыми, потом серыми. Охранник моргает, опускает амулет.

– Всё в порядке, – говорит он и выходит.

Я мысленно усмехаюсь. Легко.

Затем появляется мужик лет сорока, короткая стрижка, серый ёжик. Спортивный костюм «Адидас» – синий, с белыми полосками, на груди вышит незнакомый мне герб. На шее массивная серебряная цепочка с тяжёлым крестом. Глаза быстрые, бегают по мне – от лица к рукам, от рук к обуви. Нити тёмно‑оранжевые, с проблесками красного. Агрессия в наличии, но под контролем.

– Проходи, – указывает на дверь кабинета.

Сажусь на стул – пластиковый, скользкий. Он падает в кресло напротив, откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу, разглядывает меня.

– Рассказывай. – приглашающе машет он рукой.

Смотрю в стол. Грязный пластик, круги от кружек, пятна от кофе. Потом поднимаю глаза, стараясь взглядом передать внутреннюю пустоту, выжженность.

– Отец работал на складе. Сильверы напали ночью. Убили всех. Полиция бездействует. Властям плевать. Я хочу, чтобы этих тварей не стало.

– Значит, хочешь отомстить? – Он подаётся вперёд, нити становятся алыми.

– Не отомстить – убрать. Совсем.

– А что умеешь? Из практического?

– Спортом занимался. Стрелять умею – отец научил. Физически готов.

Он усмехается, смотрит на мои руки.

– У тебя не руки, а лопаты. Даром не пропадёшь.

Обычный наёмник? Скорее всего. Не читает проповедей про чистоту, не ссылается на волю императора. Усмехается, оценивает мои руки, говорит «даром не пропадёшь» – как барыга на рынке, который смотрит на товар. Деньги, власть, карьера – вот его мотивация. Фанатики немного не так разговаривают.

– Тогда запоминай, – говорит он. – Никаких телефонов. Вопросов не задавать. Приказы выполнять. Есть вопросы?

– Нет.

Проверяет по косвенным признакам не мент ли я, не журналист, не подосланный ли. Отсюда его быстрые, цепкие взгляды, короткие вопросы без лишних деталей, акцент на «никаких имён, никаких телефонов», на беспрекословном подчинении. Он боится «крысы» не меньше, чем врага. И моя легенда, похоже, его тоже устраивает.

– Справишься?

– Справлюсь.

Протягивает руку. Жму – ладонь сухая, тёплая, пожатие крепкое. Нити на рукопожатии вспыхивают оранжевым – проверяет ещё раз в последний момент, не вру ли. Держу лицо кирпичом.

– Принимаем, – бросает он, поворачиваясь к охраннику. – Оформить.

«Оформить» на их языке, видимо, значит «засунуть в подвал». Потому что казарма, в которую меня переводят – это в прямом смысле подвал котельной. Голый бетон, трубы под потолком – толстые, в теплоизоляции, кое‑где ржавые. Нары в два яруса из досок – доски неструганые. Свет – тусклые лампочки в железных клетках. Жужжат, мигают. Человек пятнадцать – мужики, парни. Нити у всех серые, с красными вкраплениями. Злоба, смешанная со страхом и верой.

Мне определяют место на втором ярусе, у зарешеченного окна. Через решётку видно только вентиляционную трубу и кусок закопчённой стены. Кладу рюкзак на нары, там у меня всё по минимуму – сменное бельё да зубная щётка.

Ужин – жидкая каша на воде, кусок чёрного хлеба, кружка чая без сахара. Каша царапает небо – крупа не проварена, твёрдая. Я сажусь в углу, ем ложкой – алюминиевая, погнутая. Рядом парень, худой, с бегающими глазами, на висках капельки пота, хотя в подвале прохладно. Серёга мнёт хлеб, крошит, не ест. Комкает пальцами мякиш, скатывает шарики.

– Дмитрий, – шепчу ему.

– Серёга, – отвечает он тихо, не поворачивая головы. Надо же, снова Серёга. Преследуют, что ли. – Ты новенький?

– Да. Здесь из‑за отца.

Он чешет переносицу и надолго умолкает.

После ужина – так называемая молитва. Все встают на колени на холодный бетон. Охранник с нашивкой «Молот» выходит в центр, поднимает руки.

– Чистота – наша сила! – читает он громко, нараспев, как дьякон. Эхо гуляет по подвалу, отражается от труб. – Чистота – наша вера. Чужаки – скверна. Очистим землю!

– Очистим землю! – отвечают хором, кто‑то с надрывом, кто‑то глотая слоги.

Я встаю вместе со всеми, опускаю голову. Шепчу то же самое.

Охранник «Молот» закатывает глаза, трясёт руками, нити у него ярко‑оранжевые, пульсируют – кураж пополам с верой. Кто‑то из новобранцев истово чертит в воздухе какие‑то фигуры, изображает сложные жесты, как маги взаправские, кто‑то просто бормочет, глядя в пол. Парень справа от меня шевелит губами, но я не слышу ни звука. Чуть подальше мужик с татуировкой на шее зажмурился, сжимает кулаки – не молится, а сдерживает злость.

Можно подумать, что здесь готовят не бойцов, а сектантов. Впрочем, в их случае разница совсем невелика.

Ложусь на нары, доски чувствую спиной через тонкий матрас – поролон толщиной в палец, да и тот весь пролёжан, продавлен. Цыкаю Серёге – он оказался ещё и моим соседом по койке. Парень не спит, смотрит в потолок.

– Ты из‑за кого? – спрашиваю, оглядываясь – рядом никого, охранники в другом конце подвала.

– У меня вся семья. – Он опускает глаза. – Мать, отец, сестрёнка. Иномирцы напали на деревню ночью. Говорят, каменные. Я в городе был, на работе. Вернулся – а там…

Нити его – серые, с жёлтыми вспышками. Врёт. Или не договаривает. Жёлтый цвет – не горе, а придуманная боль.

– Жестоко, – вздыхаю.

– Они ответят. – Он поднимает глаза, и в них холодный блеск, как у фанатика, который перешагнул черту. Зрачки расширены. – Все ответят.

Тренировки начинаются в шесть утра. Бег с грузом – двадцать килограмм в рюкзаке, круг по территории, по мокрому асфальту и грязи. Дыхание рвётся из горла белым паром, в лёгких покалывает. Бегу в среднем ритме с остальными, не вырываюсь вперёд, не отстаю. Рюкзак натирает плечи, лямки впиваются.

После завтрака – стрельбище в соседнем подвале. Арбалеты выдают перед началом, потом сдаём. Мишени – бумажные силуэты иномирцев с нарисованными клыками и рогами, карикатуры, в общем. Краги на картинках зелёные, с красными глазами, сильверы – как роботы. Инструктор – мордатый мужик с сединой, бывший унмовец – поправляет мне приклад, хлопает по плечу тяжёлой ладонью.

– Держи ровнее, – бурчит он. Акцент южный, горловое «г» вместо «р». – Не дёргай спуск, плавно жми.

– Понял.

Стреляю тоже нарочито средне, чтоб не выделяться. Пару раз мажу намеренно – чуть левее цели, потом чуть ниже. Один раз попадаю в «яблочко» – в голову нарисованному крагу. Инструктор хмыкает, больше не подходит.

Правда, на второй день инструктор уже даёт задания сложнее – стрельба с колена, с боку, смена позиций за три секунды. Всё так же, из арбалетов. Что‑то подобное мы делали раньше с Громом в нашем «Чёрном Воронке». Здесь выполняю все задания ровно, ошибок не допускаю. А заодно примечаю, что один охранник – молодой, прыщавый, с нитями цвета болотной тины – каждый день около двух часов дня заходит в туалет и оставляет телефон на полочке у раковины.

Лекции – каждый вечер. Молот выходит на импровизированную сцену – несколько кирпичей и широкая доска, обитая ковролином. Он размахивает руками, голос у него густой, с хрипотцой, как у проповедника на сельском радио.

– Братья и сёстры! Скверна вокруг нас! – он показывает куда‑то вверх. Пальцы растопырены, рука дрожит. – Она дышит, она ползёт в наши дома, в наши души! Император – наш отец, но он связан законами, он не может действовать открыто. А мы – нет! Мы – его меч, его карающая десница! Когда мы нанесём удар, он нас поддержит!

Глава 13

Народ сжимает кулаки, кто‑то шепчет «да будет так». Я киваю вместе со всеми, сжимаю кулаки, повторяю про себя: «да будет так». Нити Молота – ярко‑оранжевые с алыми прожилками, пульсируют часто, как сердце бегуна. Агрессия, замешанная на вере в собственную правоту. Этот уже не наёмник, слишком много жара фанатика, который готов сжечь всё, что не вписывается в его картину мира. Такие не торгуются и не отступают. Их можно только остановить.

Однажды после лекции ко мне подсаживается мужик лет сорока. Коренастый, с татуировкой на шее – дракон, кусающий свой хвост. Кожа на скулах потрёпанная, обветренная. Представляется Петровичем. Нити его – тёмные, грязные, но под ними, глубоко, пульсирует молотовская цветовая гамма.

– Дмитрий, – говорит он, положив руку мне на плечо. Тяжёлая такая рука. – Как тебе у нас?

– Нормально, – отвечаю, делая лицо равнодушным. – Мечтаю побыстрее оказаться в деле.

– В деле будешь. – Он щурится, вокруг серых глаз в сеточка морщин. – Скоро. Главное – не подведи.

– Не подведу.

Он хлопает меня по плечу – звонко, аж в лопатку отдаёт – и уходит в сторону комнаты Молота.

На третий день – новое задание. Меня вызывает тот охранник с прыщавым лицом, ведёт в кабинет Молота. Кабинет – бывшая казарменная офицерская. Стены выкрашены в выцветшую зелёную краску, на одной стене пожелтевшая карта области, на другой – расписание нарядов, написанное от руки, и непременно листовка с перечёркнутым иномирцем. В углу железный шкаф, дверца открыта, видны папки. Унылый казённый кабинет.

Молот сидит за столом, перед ним ноут в чёрном кейсе. На стене карта Москвы с красными пометками – булавки с флажками, некоторые сдвинуты.

– Связев, – Он не поднимает головы, листает планшет. – Ты физически крепкий, да и чуйка вроде неплохо работает. Нужно забрать артефакт со склада УНМА. Конфискат. – Он протягивает навигатор – заляпанный, с трещиной на экране. На карте точка, синий кружок. – Ищи деревянный ящик с синей маркировкой. Внутри – подавитель магии. Никаких документов я тебе не даю, так что действуй сам, без шума. Чтобы никто на складе не узнал. Справишься – будешь в первом круге. Завалишь – пойдёшь на корм крагам. Шутка, – добавляет он, поднимая глаза. Нити его не меняются. Он не шутит. – Вопросы?

– Нет.

– Всё понял?

– Всё понял, – киваю, беру навигатор.

Склад УНМА оказывается обычным огороженным ангаром на окраине, в районе старой складской зоны. Ворота, будка охранника, камеры по углам, вроде как всё без особого фанатизма – конфискат не золотой запас.

Подхожу к будке вечером, когда стемнело, но фонари ещё не включили. Внутри сидит мужик лет пятидесяти, в форменной куртке, пьёт чай из кружки с надписью «Лучший дедушка». На стене за его спиной висит артефактная дубинка. На столе – недоеденный бутерброд.

– Закрыто, – бурчит он, не поднимая головы. – Приём конфиската только по предварительной записи. Завтра с восьми.

Говорю в окошко:

– Мне нужен ящик с синей маркировкой. Молот просил передать, что вы в курсе.

Он поднимает глаза. Смотрит с любопытством и явно ждёт пропуск или пароль, которых у меня нет.

«Подмена договора». Его установка «не впускать посторонних» заменяется на «я ждал этого парня, он свой».

Нити охранника дёргаются, становятся золотистыми на секунду, потом снова серыми. Он моргает, трёт глаза.

– А, ты тот самый, – говорит он, зевая. – Проходи. Синяя маркировка в дальнем углу, за стеллажами с красными ящиками. Только быстро, пока начальство не нагрянуло.

Нажимает кнопку, ворота открываются. Я прохожу на территорию. За воротами – бетонированный двор, прямо передо мной – длинный ангар. Дверь в него не заперта, толкаю, захожу.

Внутри тускло горят лампы. Нахожу место с нужными ящиками, поддеваю крышку одного ножом. Вот и наше сокровище: чёрный пластиковый блок с синим свечением. Подавитель магии. Тяжёлый, килограммов пять.

Вытаскиваю его, сую в рюкзак. Ящик закрываю, чтоб как будто никто никаких артефактов не крал, получается не идеально, но сойдёт.

На выходе охранник даже не смотрит на меня. Сидит, листает что‑то в телефоне.

– Удачи, – бросаю на прощание.

– Ага, – отвечает он, не поднимая головы.

Выхожу за ворота, ну и всё. Подавитель у меня.

Возвращаюсь в казарму под утро. Вручаю Молоту «его прелесть». Он рассматривает, подносит к лампе, видит свечение, ставит в сейф.

– Хорошо, Связев. – Жмёт мне руку, и в его нитях вспышка удовлетворения – оранжевое смешивается с зелёным. – Принимаем в первый круг.

Днём – общее собрание. Молот выходит на сцену взволнованный, глаза блестят, зрачки расширены. Голос гремит так, что стены дрожат и вибрирует в грудной клетке.

– Братья и сёстры! Через два дня, когда народ соберётся на митинг у стен мэрии, мы сотворим знамение. Грохот, который разбудит Москву, укажет всем на истинного врага. Люди увидят разрушенные стены, а мы скажем: «Смотрите, это сделали они – чужаки, скверна, пришедшая из иных миров». И тогда император протянет нам руку, и чистота восторжествует!

Казарма взрывается криками, свистом, топотом. Кто‑то бьёт кулаком в стену. Кто‑то кричит «Смерть скверне!» так, что срывает голос. Я кричу вместе со всеми, сжимаю кулаки.

– Чистота восторжествует!

Вечером, после отбоя, в казарме гаснет свет. Я лежу на нарах, притворяюсь, что сплю. Через полчаса слышу, как охранник – прыщавый – возится на стуле у выхода, зевает, щёлкает зажигалкой.

Пора. Спускаюсь с нар, подхожу к охраннику. Он поднимает голову, смотрит с удивлением.

– Чего тебе?

– Отлить, – говорю. – Не могу уснуть.

– Иди, – машет в сторону коридора.

Меняю на: «встать, отойти в центр казармы и станцевать ламбаду. Очень выразительно».

Нити дёргаются, несколько раз меняют цвета. Охранник моргает, трёт глаза, встаёт.

– Ладно, – бормочет он. – Что‑то засиделся.

Он выходит на свободное место между нарами, поднимает руки и начинает выделывать па: крутит бёдрами, притопывает, щёлкает пальцами. Лицо у него сосредоточенное, будто он на сцене Большого театра.

Несколько новобранцев, которые ещё не спят, смотрят на него с недоумением. Кто‑то фыркает, кто‑то давится смехом в подушку. Хихиканье прокатывается по казарме. Петрович на нижнем ярусе тоже переводит взгляд на охранника, его рот приоткрывается.

Телефон остаётся на стуле – подключён к зарядке, и, как я заметил, охранник даже не заблокировал его перед «танцами».

Я сажусь на корточки у стула, прячу экран под полу куртки. Открываю сообщения.

Пишу Грому: «Мэрия, завтра. Митинг. Подрыв. Готовьтесь».

Отправляю. Зелёная галочка. Точное время мне неизвестно, надеюсь, додумаются занять позиции с ночи.

Удаляю своё сообщение из отправленных, выключаю экран.

Кладу телефон обратно.

Охранник всё ещё танцует, привлекая всеобщее внимание. Несколько новобранцев уже откровенно ржут, кто‑то свистит.

Я скольжу к нарам, ложусь. Охранник останавливается минут через пять, оглядывается, чешет затылок. Садится на стул, смотрит на телефон, пожимает плечами – не заметил ничего. Только потирает ногу – устал.

– Не спится, Дмитрий? – шепчет Петрович снизу. Голос тихий, доверительный. Заметил он что ли меня с телефоном? Быстро читаю его нити – тьфу, всё в порядке. Просто пообщаться захотелось.

– Не очень.

– Понимаю тебя. – Слышу, как он поворачивается на кровати. – Волнуешься перед завтра?

– Есть такое.

– Не волнуйся. – Голос его становится глуше, будто он засыпает. – Ты свой. Мы своих не бросаем.

Утром слышу тяжёлые шаги в коридоре. Дверь открывается, входят Молот и Петрович, который каким‑то образом уже успел проснуться раньше и даже выйти.

Молот окидывает взглядом ряды нар, останавливается на мне.

– Связев, подъём. Ты в группе.

Я сажусь, тру лицо ладонью, делаю вид, что только проснулся.

Молот проходит дальше, будит ещё нескольких: лысого с татуировкой на шее, щуплого парня, который постоянно ёрзает, и ещё одного, чьего лица я не запомнил.

– Выезжаем через час. Собирайтесь у выхода.

Разворачивается и выходит. Петрович задерживается на секунду, смотрит на меня, ухмыляется краешком губ, потом молча следует за Молотом.

Мы поднимаемся, натягиваем куртки, зашнуровываем берцы. Лысый зевает, чешет щетину.

У выхода из казармы Петрович и ещё двое охранников уже разложили снаряжение: бронежилеты, арбалеты, подсумки с магазинами. Молот указывает на груду.

– Получить. Быстро.

Подхожу, беру бронежилет, арбалет, подсумок. Арбалет – видавший виды, но тетива свежая. На тренировках мы пользовались учебными – легче. Этот боевой, потяжелее.

Паспорт и телефон остались в сейфе. Телефон – копеечная кнопка. Не жалко. А вот за паспортом хорошо бы потом вернуться при любом раскладе.

За спиной слышу, как лысый – тот, с черепом на шее – выговаривает щуплому:

– Детонатор не трогай, понял? Руки прочь.

– Да понял я, – огрызается щуплый, поправляя ремень арбалета на плече.

Через сорок минут фургон – белая «Газель» без номеров – выезжает с территории воинской части. В кузове нас шестеро: Молот на переднем сиденье рядом с водителем – молчаливым мужиком в чёрной шапке, – Петрович, я, лысый, щуплый и ещё один, которого зовут Константин. Коренастый, с бычьей шеей, сидит у задней двери, сжимает автомат.

Бомбу, к слову, мы сами же и везём – она закреплена посередине кузова на деревянных поддонах. От детонатора – маленькой коробочки на присоске – идут провода к корпусу. Рядом с коробкой пристроен подавитель магии, тот самый, что я принёс со склада.

Фургон идёт по просёлку, подпрыгивая на колдобинах. Я сижу на корточках между бомбой и стенкой, держусь за поручень. Петрович напротив, упёрся спиной в борт.

Молот, полуобернувшись, объясняет план в третий раз. Голос у него такой, будто он читает лекцию первокурсникам:

– Заезжаем на паркинг. Ставим фургон. Выходим все – через служебный выход.

Он обводит взглядом пятерых: Лысого, Щуплого, Константина, меня и Петровича.

– Я нажимаю кнопку снаружи. Через три минуты здание рушится. Нас там уже нет. Вопросы?

– А если кто‑то зайдёт на паркинг до взрыва? – спрашивает Петрович.

Молот пожимает плечами:

– К тому времени, как кто‑то спустится, мы будем на улице. А если всё же спустится – ему же хуже. Или, наоборот, лучше – будет предан очищению.

– А арбалеты? – подаю голос.

– На всякий случай. – Он хлопает по своему «Глоку». – Но надеюсь, не пригодятся.

Лысый поправляет автомат. Щуплый ёрзает. Константин молчит.

– Выходим все вместе, – повторяет Молот. – Никаких геройств. Я первый, вы за мной. Связев, Петрович – замыкаете.

– Понял, – говорю.

План простой, как кирпич.

Я провожу пальцем по оперению – скользкое, маслянистое. Те самые болты, от которых погиб сильвер.

– А как народ узнает, что это иномирцы? – спрашиваю из чистого любопытства.