Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

* * *

Просыпаюсь. Небо серое, мелкий снег, смешанный с дождём. За окном на улице навалило сантиметра два мокрой дряни, а ветер дует так, что рама дребезжит.

Сажусь на кровати, тру лицо ладонями.

Сколько же я спал? Часов десять, наверное. Или все двенадцать. Один хрен – до следующего утра. Как‑то даже не похоже на меня.

Проверяю телефон. Два пропущенных от Апраксина и смс:

«Корфа взяли сегодня ночью. Официально – за разглашение служебной тайны. Белов в бешенстве. Информация подтверждена».

Убираю телефон, усмехаюсь. Сработало. Барончик побежал докладывать Белову о выдуманной мной операции. Беловцы соответственно – туда, наверняка засада. А там – никого. Бешенство иномирному прихвостню гарантировано. Корф, который принёс липовую наводку, лови позитив за дезу. «Разглашение служебной тайны» – красивый повод. Можно и за пособничество пришить, но это уже детали.

Выхожу из комнаты, подхожу к перилам лестницы на первый этаж. С первого этажа доносится бас Грома, звон металла, испуганные вздохи горничных. Вижу его самого, в одной футболке с закатанными рукавами, открывает створку шкафа, стучит костяшками по полке.

– Автомат будет здесь, – чеканит он, не повышая голоса, но интонация такая, что пухлая горничная с круглыми глазами вздрагивает и едва не выпускает из рук разгрузку. – Бронежилет на вешалку, плечиками к стене.

Разгрузка всё же выскальзывает, но Гром подхватывает её за мгновение до того, как она грохается на паркет.

– Осторожнее, – бросает уже тише. Потом трёт переносицу, бормочет: – С этими бабами только нервотрёпка.

Худющая, похожая на ворону, отступает на шаг, поправляет передник, косясь на горы снаряжения, наваленные на полу.

В этот момент из гостиной выходит Мещерская. Проходит по холлу мимо Грома, смотрит на его арсенал, на горничных, жмущихся к стене, потом на самого Грома. Вздыхает:

– Господи, а я‑то хотела тихой жизни.

Не дожидаясь ответа, поднимается по лестнице. Проходит мимо меня, я только сейчас замечаю, что она параллельно говорит по телефону, и поэтому на меня не обращает внимания.

Я не вслушиваюсь, но одна фраза влетает сама прямо в уши:

– … да, он уже почти готов. Ещё пара дней, и ему конец… Да я просто уже прикончу его… Нет, он не выдержит… Я? Уверена, он попался с самого начала, как заехал.

Она смеётся. Коротко, сухо. И захлопывает дверь своей комнаты.

Глава 10

Спускаюсь в холл. Сплетничает, её величество. Ожидаем очередную попытку с любовной магией. Но «конец» и «не выдержит» – это она слишком громко сказала. Забавно, но и пусть себе тешится. «Прикончить» меня её магии – не с её амуницией.

Гром продолжает разбирать вещи у открытого шкафа. Поленился, видно, тащить всё это в свою комнату. Или решил, что в холле сподручнее.

Автомат прислоняет к стенке шкафа, стволом вверх. Разгрузку вешает на перекладину – аккуратно, ремни расправляет. Магазины, один за другим, укладывает в выдвижной ящик комода, стоящего тут же, у стены. Солдатский порядок: чтобы вещи были на месте и не мешали.

Горничные уже ушли. Гром выпрямляется, оглядывает своё хозяйство, одобрительно «угукает» сам себе. Потом задвигает ящик, закрывает створку шкафа.

В этот момент телефон отвлекает уже меня. Новые сообщения, и снова от Апраксина. «Заходи в закрытый канал „Свидетель“. Пароль – 1917. Важно». Второе – приглашение в сам канал в виде ссылки.

Принимаю приглашение, захожу. На канале пара сотен подписчиков. Не так уж много, но и контент здесь, как видно, не для массовки.

Самый свежий пост – видео, даже висит в «закрепе». Ни подписи, ни комментариев. Длительность – двадцать три секунды.

На видео – московское метро, вход на станцию «Динамо». Узнаю эти массивные колонны из серого гранита, эту плитку на полу – бегал здесь как‑то курьером. Толпа расступается, люди жмутся к стенам, освобождая проход. Двое в камуфляже тащат под руки худую фигуру. Голова свешивается на грудь, балахон порван, от плеча до пояса висит лоскутом. Вторая фигура лежит у турникетов, не двигается, руки раскинуты в стороны. Оба серебристые, блестят металлическим блеском. Сильверы.

– Чистые! Чистые! – голос из толпы, визгливый, женский. Кто‑то жиденько хлопает в ладоши. На руках у женщины плачет ребёнок, она прижимает его к себе, отворачивается.

Сильвера выволакивают на поверхность, на улицу, он не сопротивляется – то ли без сознания, то ли на грани. Иномирца толкают на асфальт. Потом вспышка – один из «камуфляжей» достаёт из кармана баллончик, пшикает в сторону тела, щёлкает зажигалкой. Воздух вздрагивает. Тело на асфальте вспыхивает, конвульсивно дёргается – раз, два – и затихает. Пламя съедает балахон, ткань чернеет, сворачивается, даже через экран как будто чувствую запах жирный, удушливый запах горелой шерсти.

Видео обрывается.

Я смотрю на телефон, не моргая. Сжимаю его так, что пластик начинает скрипеть. Появляется следующий пост:

«Иномирцы и их пособники – вне закона. Император медлит, но Чистые не ждут. Сегодня двое. Завтра будет больше».

Убираю телефон в карман. Застёгиваю куртку до самого горла, замок заедает на середине, я дёргаю, пластиковая застёжка поддаётся. Поднимаю глаза, и только сейчас замечаю, что Гром, только что раскладывавший вещи в шкаф, уже полностью экипирован: куртка застёгнута, автомат на ремне через плечо, на поясе запасной магазин. Большим пальцем оттягивает затвор, смотрит на блестящую гильзу в патроннике, потом досылает щелчком.

– У тебя лицо как у покойника, – замечает он, не поднимая глаз. – Что случилось?

– Чистые сожгли сильвера на «Динамо». Выезжаем.

– Куда?

– Будем искать этих «Чистых».

Он поднимает бровь, трёт щетину на подбородке, пальцы скребут по ней с хрустом.

– И как будем искать? Они вывески с собой не носят.

– Покружим по городу. Где беспорядки, толпы – там могут быть они. Они ведут себя достаточно публично.

Гром хмурится. Потом говорит:

– А если просто так не найдём?

– Это Москва. Здесь рано или поздно – найдём, если прежде оно само не найдёт нас. Слушай, и зови с собой тех двоих аномалов. Также бери крага, сильвера и скитальца.

Его брови поднимаются выше, лоб собирается в морщины.

– Зачем столько? Целый боевой отряд.

– Аномалов нужно завезти в убежище Шереметева. Многовато нас тут всё‑таки на один особняк, гостеприимством княгини тоже не стоит злоупотреблять. А иномирцы подстрахуют, они неплохи в бою, проверено.

Гром вздыхает:

– Логично. Пойду разбужу нашу «бригаду».

Через пятнадцать минут я как всегда в автобусе «Ритуал» на переднем сиденье, рядом с водительским креслом. Скорбенко за рулём, Гром – сразу позади меня, автомат на коленях. Лысый парень – оракул – ерзает на сиденье, грызёт ноготь большого пальца, потом спохватывается, прячет руку под мышку. Ускорительница, девушка с короткой стрижкой, скрестила руки на груди. В самом конце – иномирцы.

– Куда едем? – спрашивает Скорбенко. Он смотрит в лобовое стекло на капли дождя, щётки «дворников» скребут с противным визгом.

Я достаю телефон, открываю карту, поворачиваю экраном к нему.

– Коттеджный посёлок на северо‑западе. Вот координаты. Дом пустует, охрану барон снял по моей просьбе.

– Понял.

Автобус выезжает со двора особняка. Скорбенко ведёт размеренно, как и положено водителю ритуального автобуса – без лихачеств и резких перестроений. В потоке его тачка выглядит своей: слишком унылой, чтобы кому‑то мешать, и слишком привычной, чтобы привлекать внимание.

Спальные районы сменяют офисные центры, светофоры моргают, маршрутки подрезают. Мы просто едем, не выделяясь, не торопясь.

Движемся по шоссе в сторону области, через час сворачиваем на указатель «Коттеджный посёлок „Новые Вешки“». На въезде – КПП: шлагбаум, будка охраны с тонированными стёклами, на столбе камера, которая читает номера. Посёлок бизнес‑класса, однако. Я достаю телефон и набираю Шереметева. Барон отвечает после второго гудка.

– Я у вашего загородного дома, – говорю. – Привёз двоих, надо поселить.

– Понял, – отвечает он. – Сейчас перезвоню охране.

Через минуту шлагбаум поднимается. Охранник в чёрной форме кивает нам, даже не проверяя документы.

Внутри посёлка всё аккуратно, как в рекламном буклете: асфальтированные улочки с круговыми разворотами, знаки «Ограничение скорости 20 км/ч» через каждые сто метров, камеры на каждом столбе. Дома стоят с приличными отступами друг от друга, фасады из клинкерного кирпича, панорамные окна, некоторые даже с колоннами. Везде чисто, подметено до блеска, будто здесь живут не люди, а роботы с вениками.

Катимся, то и дело перешагивая лежачих полицейских. Редкие прохожие провожают нас взглядами – не иначе кто‑то умер, похоронку вызвали…

Сворачиваем на улицу Берёзовую, дом 17. Забор из тёмного профнастила, почти чёрного. Калитка на кодовом замке – я сверяюсь с заметкой в телефоне, набираю шесть цифр, и замок щёлкает.

Сам дом двухэтажный, из красного кирпича. Конечно, это не особняк Шереметева в Москве: там был настоящий дворец с коваными решётками, фонтаном и камином в кабинете, где барон принимал меня с видом, будто делает одолжение. Здесь всё проще – аккуратно, дорого, но без вычурности. Скорее уютное гнездо для того, кто устал от парадных залов.

Внутри пахнет старой мебелью и сладковатым освежителем, который уже слегка забродил – видно, давно не проветривали. На кухне холодильник грохочет, включается, дребезжит, потом замолкает.

– Здесь безопасно, – говорит лысый аномал, оглядываясь по сторонам.

Девушка проводит пальцами по косяку, трогает обои. Её нити становятся ровнее, голубоватый оттенок успокаивается до серого.

Лысый мнётся у порога.

– А вы… вы вернётесь за нами? – спрашивает, переминаясь с ноги на ногу, глядя исподлобья.

– Вернусь, – отвечаю, поправляя воротник куртки. – Не дёргайтесь. Еда есть – консервы и макароны в шкафу, вода в канистрах. Если понадобится ещё – сообщайте, закажем. Сидите тихо, поживите пока здесь. Когда вы будете нужны, я выйду на связь. Гром, выходим.

Скорбенко заводит двигатель.

– Дальше что? – спрашивает он, выруливая обратно на дорогу.

– Теперь ищем «чистых». Давай в центр, покружим там.

Вскоре наша «ритуальная служба» уже катит по Ленинградке, совсем скоро мы уже в районе Тверской. Светофоры мигают жёлтым. Люди перебегают по переходам под дождём, кто с зонтом, кто с газетой над головой. Я смотрю во все стороны, читаю нити. Двое мужиков в мокрых пиджаках, переругиваются у ларька, нити красные, агрессивные, с оранжевым пульсом. Девушка на остановке, вся сжалась, её нити серебристо‑синие – замёрзла. А вот на другой стороне улицы парень с рюкзаком, который выбежал из подземного перехода и бежит к автобусу – его нити жёлтые, спешка, и он так и не успевает, автобус уезжает, он пинает столб.

Всё как обычно. Москва.

Гром вдруг подаёт голос:

– Тормози, Скорбенко. Слева.

Я поворачиваю голову. Пятиэтажка с облупившейся штукатуркой, на первом этаже киоск с вывеской «Фрукты‑овощи». Рядом с ларьком – толпа. Человек десять, может, пятнадцать, за ними вижу двоих в камуфляжах. Они выволакивают из ларька продавца – смуглого мужчину с чёрными усами. Продавец упирается ногами, резиновые сапоги скользят. Кричит что‑то на своём языке – гортанное, быстрое, я разбираю только одно слово, похожее на «помогите».

Один из нападающих бьёт его локтем в челюсть. Голова продавца откидывается, крик обрывается и переходит в хрип. Рядом на асфальте валяется опрокинутый ящик с яблоками, они раскатились в разные стороны, прохожие давят их подошвами – под ногами хлюпает месиво.

– Остановись, – говорю Скорбенко, и он жмёт на педаль. – Гром, будь наготове.

Выхожу под дождь. Гром всё же выскакивает следом, автоматом не светит, дабы не привлекать внимания, но я знаю, что, если понадобится, он окажется в руках быстрее, чем противник успеет понять, что ему следовало бы убежать.

Подхожу ближе и вижу у обоих по нашивке, ну надо же, как прямолинейно – перечеркнутое лицо сильвера. Такой же знак я видел на плакате у рынка в Воскресенске. Как там было, «Чистая земля – чистая кровь».

Один из «Чистых» – коренастый, лысый, с аналогичной татуировкой ещё и на шее, во фанаты, держит продавца за воротник. Второй – помоложе, щуплый – замахивается битой. Продавец уже не вырывается, только закрывает голову руками, сжимается в комок, фартук сполз, рубашка мокрая.

– Руки убрал, – говорю негромко.

Коренастый поворачивается ко мне. Глаза злые, маленькие. Нити его меняют цвет с красного на оранжевый – просчитывает, стоит ли связываться.

– Проходи, гражданин, – цедит он сквозь зубы. Голос грубый, прокуренный. – Не лезь не в своё дело.

Он разжимает пальцы, и продавец падает на колени. Трогает разбитую губу, ладонь становится красной.

– Моё дело. – Я делаю шаг вперёд, отодвигаю ногой яблоко. – Убирайтесь по‑хорошему. Пока я не начал злиться.

Коренастый смотрит на напарника. Тот, судя по его взгляду, уже смекнул, что я из того автобуса, рядом с которым стоит внушительного вида вояка, а сколько там ещё в автобусе таких? Опускает биту, трогает коллегу за локоть, шепчет что‑то на ухо. Коренастый морщится, сплёвывает на асфальт. Оба поворачиваются и быстрым шагом уходят вниз, в переход.

Толпа расходится. Кто‑то облегчённо выдыхает, кто‑то качает головой, осуждающе глядя им вслед.

Я наклоняюсь к продавцу. Протягиваю руку, он хватается, пальцы скользкие. Кое‑как поднимается, покачивается.

– Живой?

– Д‑да… – он шепелявит, губа распухла. – Спасибо, господин… но зачем? Они вернутся.

Я не отвечаю сразу. Смотрю на толпу, которая уже расходится, на след от нитей двух мужиков в камуфляже, скрывшихся в переходе – оранжевых, злых, но без примеси фиолетового. Я бы сказал, это обычные фанатики, которых разогрела пропаганда. Только охотятся они теперь не на иномирцев, а на тех, кто «не наш». Лицо не подошло, акцент не тот, кожа темнее. И плевать, что продавец – человек. Для них «чистота» уже не про расу, а про свой‑чужой. Беспредел.

– Вы тут пока поосторожнее. – говорю ему. – Но это ненадолго. Мы наведём порядок.

Садимся в автобус, Гром вытирает лицо рукавом.

– Первая стычка, – бросает он. – И уже сбежали. Скучно с тобой становится, Артём. Стрелять‑то когда будем?

– Эти – сбежали. Но сомневаюсь, что они единственные. Едем дальше. Я не оракул, но почти уверен – сегодня постреляем.

Петляем по городу ещё час. То по Садовому кольцу, то ныряем в переулки. Через запотевающие стёкла автобуса не вижу ничего подозрительного – девушка в пуховике перехватывает тяжёлый продуктовый пакет из одной руки в другую. Старуха с палкой ждёт зелёный, рядом с ней мальчишка в наушниках пританцовывает, чтобы согреться. Трое рабочих в оранжевых жилетах грузят мешки в фургон. Ничего подозрительного. Вот так посмотришь и подумаешь, что ничего не происходит, и никакой император здесь не иномирец, жаждущий подчинить себе человечество, а просто хороший добрый справедливый правитель, который сейчас, наверное, тоже, как обычный человек, пьёт чай с лимоном и выслушивает от Белова очередную жалобу на то, что в коридорах Кремля сквозняки.

Скорбенко включает печку, из дефлекторов дует тёплым воздухом, пахнущим нагретой пылью и старым кожзамом.

Сворачиваем в очередной переулок, когда я замечаю её. У перекрёстка, метрах в ста, белая «Газель» без номеров выезжает из арки кирпичной пятиэтажки. Стекла тонированы, на крыше – массивный прямоугольный блок с антенной. Подавитель магии. Я узнаю эту штуковину – точь‑в‑точь как у ПТУ, когда мы освобождали аномалов.

Такие машины просто так по городу не ездят. Либо везут артефакты на базу, либо снова собираются кого‑то хватать. А может, и то и другое.

– За ней, – говорю Скорбенко, кивая на «Газель». – Держись на расстоянии, не приближайся.

Скорбенко сбрасывает скорость, держится за триста метров. «Газель» долго петляет переулками, потом, наконец, выскакивает на проспект, берёт курс в сторону области. Мы следуем за ней.

Через полчаса, уже за МКАДом, «Газель» сбавляет скорость у старого указателя: «База отдыха „Лесная сказка“ 3 км». Сворачивает на асфальтированную дорогу, уходящую в лес.

Мы не сворачиваем. Проезжаем чуть дальше, и там, метров через сто справа съезжаем в «карман» – явно наметили для разворота или зоны отдыха, которую так и не сделали. Скорбенко глушит двигатель.

– Жди здесь. Если через час не вернёмся и не будем отвечать – вызывай подмогу через Мещерскую.

– Понял, – кивает он.

Выходим. Гром, сильвер, скиталец, краг. Идём по обочине, держась в тени сосен. Через полкилометра дорога становится грунтовой, а ещё примерно через километр впереди показываются ворота. Решётчатые, сквозь них просматривается внутренняя территория: несколько старых корпусов из красного кирпича, заснеженная детская площадка с ржавыми качелями, беседка. У забора – чахлые кусты, бывшие клумбы. Рядом с воротами – кирпичная будка КПП, зарешеченное окошко, дверь.

На столбах по бокам ворот – две камеры.

– Что думаешь? – Гром смотрит на меня, поправляет автомат.

– Мы не знаем, что там, – отвечаю, вглядываясь за ворота. – Но они сюда не пикник приехали. Подавитель, жезлы, камеры, будка охраны – явно секретный объект. Может, артефакты, может, пленные.

– А если там просто склад? Перевалочный пункт?

– Склад – не склад, мы быстро это проверим и уйдём. – Пожимаю плечами. – Но просиживать задницы, когда они где‑то рядом готовят очередную пакость, не вариант. Упустим – потом жалеть будем.

Гром передёргивает затвор.

– Ладно. Рискнём.

– Сильвер, твоя работа.

Сильвер бесшумно скользит вперёд, вскидывает руку, пальцы начинают светиться. Тихий щелчок, вспышка. Первая камера готова. Вторая вспышка, минус ещё одна камера.

Из будки КПП доносится голос – хриплый, недовольный. Лязг засова, дверь открывается, на пороге появляется охранник в форме. Он щурится, смотрит на камеры.

Гром выходит из тени, быстро и бесшумно оказывается у охранника за спиной. Хватает за ворот, зажимает рот, бьёт локтем в висок. Тот обмякает.

Гром уже тянется за стяжкой, но охранник приходит в себя, резко вскидывается, сбивает Грома с ног. Они сталкиваются, падают. Охранник тяжелее, он наваливается, прижимает Грома к полу. В руке – жезл. Противник нажимает на кнопку, вспыхивает синее свечение, раздаётся противный электрический треск. Он заносит жезл над Громом. Сейчас выстрелит.

Я рву нить намерения – но поздно.

– Гром! – только и успеваю крикнуть.

Глава 11

Гром перехватывает руку охранника, выворачивает жезл в сторону. Разряд уходит в бетонную стенку – крошка летит, воняет озоном. Охранник пытается нажать снова, но Гром бьёт коленом в живот, локтем по затылку. Тот отключается. Наконец, стягивает противнику руки, встаёт, отряхивается.

– Сдаёшь, Гром, – усмехаюсь я. – Раньше ты таких шустрее укладывал.

– Живучий гад, – кряхтит Гром, потирая шею.

Заходим на КПП, туда, где сидел охранник. Отсюда, через дверь напротив, ведущую на территорию, вижу белую «Газель» – стоит у центрального здания. Рядом четверо в камуфляже, стоят, переговариваются, кто‑то курит. На поясах – артефактные дубинки, у двоих жезлы с синими светящимися наконечниками. В нашу сторону никто не смотрит.

Гром щурится, поправляет автомат.

– Меня знаешь, что прикалывает? Мы тут сейчас с тобой всё разгромим, а это окажутся… Ну, какая‑нибудь городская магическая служба. Какая‑нибудь их секретная лаборатория.

– Смотри, – шепчу Грому, кивая на четвёрку. – На форме ничего – ни нашивок, ни гербов. У казённых магов такого не бывает. И нити у них оранжевые, агрессивные – как у тех фанатиков на рынке. Это «Чистые». Или их подельники.

Гром трёт щетину.

– И тогда каков план?

– Понять, что это за база, и чем они тут занимаются. И взять языка, пока есть возможность.

Гром с удивлением смотрит на меня и уважительно кивает – его босс в виде Арателя и одновременно в лице Артёма Серпова ранее ничего подобного не предлагал. В том смысле что пленных нам ранее брать не доводилось. Ну, надо ж когда‑то начинать.

Четверо заходят в центральный корпус. Дверь за ними закрывается.

– Вот и нам туда, значит, – говорю. – Но нужен другой вход.

Перебегаем за угол корпуса. С этой стороны, у самой земли, несколько узких окон. Стекла в них выбиты, рамы стоят криво, из одного торчит доска – кто‑то пытался заколотить, но бросил. Я приседаю, всматриваюсь в темноту, ищу нити возможных пленных. Если бы там, внутри, их держали, здесь бы сейчас блуждали слабые, бледные жгуты. А тут ничего. Из жгутов только проводка.

– Здесь никого, – сообщаю остальным. – Через подвал выйдем на первый этаж, а дальше посмотрим, кто из здешних захочет проехаться с нами.

Я залезаю, спрыгиваю, стараясь не наступить на осколки стекла. Включаю фонарик на телефоне – узкий луч выхватывает из темноты бетонные стены с подпалинами, лужи на полу, перевёрнутый ящик.

– Лестница там, – показываю на узкий проём в дальнем конце.

Поднимаемся. Коридор первого этажа широкий, когда‑то парадный. Высокий потолок с остатками лепнины, колонны по бокам, покрытые трещинами. Обои с выцветшим растительным узором кое‑где ещё держатся, но в основном свисают лохмотьями. Паркет вздыблен, кое‑где выломан, под ногами хрустит штукатурная крошка. В углу – фикус в кадке, давно засохший.

Поворот.

Неожиданно – вспышка. Синяя, ослепляющая, как электронно‑дуговая сварка. Я успеваю пригнуться, закрываю лицо локтем, падаю на пол. Коленом попадаю аккурат в какую‑то алюминиевую банку, которая сминается с хрустом. В глазах плывут зелёные круги.

Гром сзади матерится, стреляет короткой очередью. Звук выстрелов в ограниченном стенами коридоре бьёт по ушам. Пули выбивают куски из стены, рикошетят с визгом.

Я щурюсь, трясу головой, промаргиваюсь. Смотрю туда, откуда пришла вспышка. Вижу нити – два пучка, прямо передо мной, метрах в пяти. Оранжевые, с красными прожилками. Но владельцев не вижу. На их месте только воздух колышется, как над горячим асфальтом.

– Артефакт невидимости! – кричу Грому, показываю рукой направление. – Огонь сюда!

Он даёт длинную очередь, почти в полмагазина. Одна нить дёргается, краснеет, гаснет. Из воздуха вываливается тело. Парень в камуфляже – молодой, лет двадцати, глаза открыты, в них удивление. Грудь пробита в нескольких местах, ткань быстро напитывается кровью – тёмной, почти чёрной под тусклым светом ламп. Он падает на пол лицом вниз, не шевелится.

Вторая нить смещается, уходит в сторону, сливается с остальными. Я чувствую, как эфир вдруг становится… что‑то типа резиновым – кто‑то на полную врубил подавитель магии. Не знаю, как это чувствуют обычные люди, я же, маг, ощущаю это, как если бы меня опустили в густую жидкость. Пробую «Нерушимость воли», «Сферу» – ничего, по нулям, как будто эфир это уже не эфир. Пробую «Разрыв», но не могу ухватит ни одной нити, соскальзывают.

– Краг, сюда! – ору я.

Краг и так уже здесь. Проходит рядом, шаги тяжёлые, пол дрожит. Он бросается туда, где колышется воздух. Слышу удар – глухой, с хрустом, и вскрик – короткий, срывающийся на хрип, потом ещё хруст.

– Я его держу! – басит краг, и я вижу, как он прижимает к стене невидимку – рука вросла в плечо врага, пальцы сжимают что‑то мягкое.

Бегу к нему, на ходу выхватываю нож. Чувствую под рукой плотную ткань камуфляжа, она то вздымается, то опадает в такт дыханию. Вжимаю лезвие в то место, где должно быть горло. Остриё упирается, парень всхлипывает, замирает.

– Снимай артефакт, – говорю ему спокойно. И ещё немного надавливаю на лезвие, на этот раз уже до крови.

Парень, насколько я могу понимать по движениям невидимки, хватается за застёжки на шее. Крючки не поддаются, он возится секунду, другую, потом маскировка спадает. Открывается лицо – тоже ещё пацан, молодой совсем, глаза испуганные. На лбу кровь – или о стену ударился, или Краг задел. Из раны течёт, заливает глаз, он постоянно моргает.

Сильвер выходит из‑за угла, смотрит на пленного, потом на меня.

– Это все? – спрашивает.

Я перехватываю нож, вытираю лезвие о штанину пленного.

– Гром, проверь дальше.

Гром уже у лестницы, автомат на весу. Трясёт головой:

– Нет тут никого. А если кто‑то был, то ушёл.

– Твою мать. – Выдыхаю, отступаю от пленника. – Тогда свяжи ему руки. Сильвер, осмотри комнаты. Может, ещё кто затаился.

Гром выдёргивает очередную пластиковую стяжку из кармана, затягивает на запястьях пленника. Парень всхлипывает, и всё пытается морганием век смахнуть кровь.

Сильвер скользит по коридору, поочередно открывая боковые двери. Я набираю номер Скорбенко. Гудок, потом щелчок.

– Подгоняй автобус к воротам. У нас пленник.

Сзади раздаётся глухой звук, похожий на удар мешка с песком о бетон. Я оборачиваюсь. Сильвер стоит посреди коридора, прижимая руку к груди. Из‑под рясы сочится маслянистая жижа, тёмная, с металлическим блеском – она капает на пол, собирается в маленькую лужицу.

– Что? – не понимаю. Смотрю на его нити – они тускнеют, из серых становятся пепельными, почти белыми.

– Там… – он указывает в сторону дверного проёма. – Третий. С арбалетом.

Я подхожу ближе, заглядываю в проём. На полу лежит тело. В камуфляже, лицо разбито – нос сломан, губа разорвана. Рядом валяется спортивный арбалет – дешёвый, китайский. Пропустил. Должен был видеть его нити, хоть и слабые. Отвлёкся на пленника и звонок Скорбенко.

– Сильвер, ты ранен?

– Пустяк. – Голос его становится тише, слова выходят с паузами, он шепчет. – Царапина.

Но я вижу рану. Под рясой плечо разорвано – болт пробил кожу и вошёл в мягкие ткани, там и застрял. Края раны почернели, осыпаются серебристой пылью, как сухая глина.

Краг подхватывает сильвера под руку – легко, почти невесомо, хотя тот весит под сто килограммов – ведёт к выходу. Я хватаю пленника за шкирку, толкаю перед собой. Он дёргается, но я один раз сжимаю пальцы на его шее – не сильно, просто заставляю замереть, – и он смирно идёт дальше, только дышит часто.

Гром уже у входной двери, приоткрыл её, выглядывает наружу. Автобус Скорбенко у ворот – быстро, однако. Гром выскальзывает на улицу, пригибаясь, быстро обегает двор, проверяет. Через минуту он возвращается, машет рукой – чисто. Я и сам это вижу – нигде нет никаких нитей, кроме наших.

Скиталец выходит последним, на секунду задерживается у порога, проводит рукой в воздухе – наверное, стирает за нами следы, как он это умеет.

В автобусе укладываем сильвера в проход между рядами. Ряса пропиталась жижей, сейчас она горячая, почти жжёт пальцы, когда я трогаю ткань. Рана глубокая, края оплавлены, изнутри сочится густая серебристая масса, похожая на жидкий металл.

– Чем стреляли? – спрашиваю у пленника, встряхивая за воротник. Он молчит, смотрит в сторону, на сильвера, потом в пол. – Ответь!

– Отравленный болт, – выдавливает пленник. – Медленный яд. Для иномирцев. У нас такие есть.

– Быстро в особняк, – командую Скорбенко.

Скорбенко выжимает педаль, автобус вылетает на шоссе со скоростью, которую, наверное, не знал с самого момента своего изготовления на заводе. Я разрываю рясу сильвера, смачиваю бинт водой из бутылки. Отжимаю, прикладываю к ране. Сильвер вздрагивает, содрогается всем телом.

– Не поможет, – шепчет он. Глаза открыты, смотрит в потолок. – Я чувствую. Оно внутри разъедает. Медленно.

– Заткнись, – рявкаю. – Будешь жить.

Он открывает глаза, смотрит на меня, совершенно спокойно. Такое спокойствие бывает у человека, который уже всё решил.

– Артём… – он выдыхает, шевелит губами. – Я быстро. Не успел даже имени сказать.

– Не надо имени. – Я прижимаю бинт сильнее. Под пальцами ткань мокрая, жижа проступает сквозь марлю. – Молчи.

Но он уже не слышит. Тело его начинает светиться изнутри тусклым серебристым свечением, как ночник в детской. Затем оно становится прозрачным, я вижу сквозь него обивку сиденья, пол, ноги Грома. Потом оно рассыпается. Серебристая пыль оседает на сиденье, на моей куртке, на лице. Я закрываю глаза, но в рот успевает попасть – металлический привкус, как от фольги.

Сгребаю пыль в пустую банку, настоящей урны Скорбенко с собой не запас. Пыль горячая, почти жжёт пальцы сквозь металл. Ссыпаю в банку, закручиваю.

Гром сзади перезаряжает автомат – щелчок, глухой удар ладонью по магазину. Молчит. Краг замер на своём сиденье, даже дышать перестал – каменная статуя, только глаза живые, смотрят в пол. Скиталец колышется в углу, его нити стали тусклыми, почти невидимыми, только слабое марево.

Всю дорогу до особняка никто не произносит ни слова. Только пленник иногда всхлипывает, уткнувшись лицом в колени, и я слышу, как он шепчет:

– Я не хотел, я не хотел.

Скорбенко заезжает во двор, глушит двигатель. Дождь барабанит по крыше. Мы выходим, Гром тащит за шкирку пленника, тот волочит ноги по гравию. Иду под старую берёзу в дальнем углу участка Мещерской. Скорбенко молча копает лунку в рыхлой земле. Отсыпаю серебристую пыль из банки, она единожды вспыхивает ярко в воздухе и гаснет. Клавдия Петровна выходит на крыльцо, смотрит, крестится размашисто, губы шевелятся. Петров стоит с блокнотом, лицо у него белое, как бумага его же блокнота.

– Имя? – спрашивает тихо, почти шёпотом.

– Не знаю, – отвечаю, отряхивая руки о штаны. Земля липнет к пальцам. – Был сильвером.

Краг выходит из дома, подходит к холмику, наклоняет голову. Челюсти его сжаты, скулы напряжены.

– Хороший был воин, – басит он, и в голосе – каменная боль. – Шустрый. Молодой.

– Хороший, – соглашаюсь.

Пленник сидит в пустующей подсобке в дальнем конце двора на перевёрнутом ящике. Руки за спиной связаны пластиковой стяжкой – запястья покраснели, но он терпит, не жалуется. Разбитая бровь запеклась, рассечённая губа распухла, на щеке свежая ссадина. Его нити дёргаются, жёлтые и оранжевые – боится и бесится одновременно.

Я сижу напротив на таком же ящике.

– Как звать? – спрашиваю.

Он молчит. Сжимает губы, смотрит в сторону.

– Молчишь? – Гром выходит из‑за моей спины, щёлкает затвором – звук, который, судя по нитям пленника, заставляет его напрячься.

Он вздрагивает плечами, поджимает ноги.

– Серёга, – выдыхает он, не поднимая глаз.

– Хорошо, Серёга. Рассказывай.

Он сглатывает, облизывает разбитую губу – та треснула, кровоточит

– Рассказывай, – повторяю, подаваясь вперёд. – Кто такие, откуда у вас такие игрушки – жезлы, артефакты невидимости, подавители магии? Кто командир? Расскажешь – получишь врача, возможно даже чай с пирогами. И я не отдам тебя иномирцам, чьих собратьев вы убиваете. Понял?

Он смотрит на крага, застывшего в дверном проёме. Тот не шевелится, только пар из ноздрей облачками выходит на холодном воздухе. Нити Серёги становятся серыми – сдался.

– Молот, – начинает он хрипло, запинаясь, тут же откашливается. – Он нас вербует. Раньше в УНМА служил, потом уволили… за жестокость. Сказали – превышение. Теперь работает на себя.

– Артефакты?

– Привозят. Откуда – не знаю. Молот говорит, что император нас тайно поддерживает, что мы – его карающий меч.